Александра Венс. Истинные пары

Ещё одна комната — кладовая. Полки с банками, крупами, сушёными травами. Запах сушёной мяты и чего-то горьковатого. Я закрыла дверь и пошла дальше.

Дом был большим, но не казался пустым — в каждой комнате чувствовалось присутствие жизни, даже если самой жизни не было видно. Мебель была старой, но ухоженной — массивный дуб, тёмное дерево, резные ручки на дверцах шкафов. Полы скрипели под ногами, и этот звук казался единственным, что нарушало тишину.

В конце коридора я нашла гостиную.

Она была просторной и светлой — солнечный свет лился через два больших окна, выходящих в сад. В центре стоял массивный деревянный стол с резными ножками, окружённый стульями с высокими спинками. В углу — камин, сложенный из тёмного камня, в котором ещё тлели угли, наполняя комнату едва уловимым запахом дыма. У стен — несколько кресел, обитых тёмно-зелёной тканью, и низкий столик, на котором стояла ваза с сухими ветками.

И стеллажи с книгами. Два высоких, почти до потолка, заполненных корешками разных цветов и размеров.

Подошла ближе, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Книги. Настоящие книги. Старые, с потёртыми корешками, с золотым тиснением на некоторых. Я провела пальцами по корешкам, ощущая под подушечками шершавую ткань переплёта. Запах бумаги, чернил, времени.

Нужно было чем-то занять себя. Чтение — не самый плохой выбор. Я не знала, сколько времени пройдёт, прежде чем Дан вернётся или появится кто-то ещё. Но пока у меня было это — тишина, солнечный свет и книги.

Присела на корточки и принялась рассматривать корешки. Названия были на английском, но я заметила несколько книг на немецком и даже одну на французском. Кто-то в этом доме собирал библиотеку не просто так. Здесь были книги по истории, по ботанике, несколько романов, сборники стихов. И одна, которую я сразу заметила среди остальных — старая, в потёртом кожаном переплёте, без названия на корешке.Вытащила и прочитала название. Это был сборник сонетов некого Даррена Блейка. Я не знала такого автора. Отошла к креслу, села и стала читать.

Слова перетекали друг в друга, создавая образы, которые я не могла удержать, но чувствовала каждой клеткой. Сонеты были старыми, написанными в ту эпоху, когда слова имели вес, а чувства облекались в форму, которую не стыдно было носить. Я переворачивала страницу за страницей, и время перестало существовать. Солнце медленно ползло по небу, его лучи перемещались по комнате, касаясь пола, стен, моих рук, и я не замечала этого, погружённая в строки, которые звучали в голове как музыка.

Я не знала, сколько прошло времени — час, два, больше. Я потеряла счёт, когда за окном начали удлиняться тени, а золотой свет сменился тёплым оранжевым. Я читала, и мир вокруг меня переставал существовать. Не было этого дома, не было Дана, не было цепей и ритуалов. Были только слова.

И вдруг чьи-то сильные руки взяли меня за подбородок.

Я вздрогнула, выныривая из мира сонетов, и подняла голову. Пальцы были жёсткими, но не грубыми, и я почувствовала, как они слегка сжимаются, заставляя меня смотреть вверх. Передо мной стоял Дан.

Он был в простых штанах и тканевой рубашке без рукавов, открывающей мощные руки — загорелые, мускулистые, со шрамами, которые я уже начинала узнавать. Его волосы были влажными, как будто он только что мылся. Взгляд — задумчивый, чуть отстранённый — скользил по моему лицу, изучая его с той же отстранённой внимательностью, с какой я рассматривала книги.

— Не знал, что ты любишь стихи, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только любопытство.

— Не сильно, — ответила я, чувствуя, как его пальцы всё ещё касаются моего подбородка. — Но ничего другого меня не привлекло. Кто это написал? Я изучала английскую литературу семнадцатого-девятнадцатого веков, и ничего подобного не помню.

Дан на мгновение задержал взгляд на книге, которую я держала в руках.

— Это написал мой дед, — сказал он, и в его голосе послышалась странная нота — почти гордость, почти сожаление. — Но не будем о прошлом. — Он отпустил мой подбородок, и я почувствовала, как его пальцы скользят по моей коже, оставляя за собой лёгкое тепло. — Почему ты здесь?

— Другого места не нашлось, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Твои жёны не хотят со мной общаться. И это единственное место, помимо кухни, где я могу побыть одна.

Дан наклонил голову, разглядывая меня с новым интересом.

— Ужин? — спросил он.

— Я не голодна, — сказала я, и это было правдой. Каша, которую я съела несколько часов назад, всё ещё была во мне, и я не чувствовала голода.

— Тогда...

Он подхватил меня на руки, легко, будто я ничего не весила, и я почувствовала, как его руки сжимаются вокруг моей спины и под коленями. Я могла бы сопротивляться. Могла бы вырваться, закричать, попытаться убежать. Но это было бесполезно. Он был сильнее, и я это знала. Я могла бы попытаться, но это был бы просто жест отчаяния. И он не изменил бы ничего.

К тому же, у меня была цель. Одежда. Свобода передвижения. Возможность выходить из дома. И единственный способ получить это — быть послушной.

Он нёс меня к лестнице. На второй этаж. Я прекрасно понимала, что будет там. Для чего. Он не скрывал этого, и я не притворялась, что не знаю.

Я позволила ему нести меня, чувствуя, как его руки сжимаются вокруг моего тела, как его шаги отдаются эхом в тишине дома. Лестница была широкой, деревянной, с резными перилами, и я видела, как она поднимается вверх, в полумрак второго этажа.

Я должна была стать "хорошей сукой". Должна была показать ему, что я принимаю свою роль. Что я готова подчиняться. Что я не буду сопротивляться.

Я не чувствовала страха. Не чувствовала отвращения. Только усталость и странное спокойствие. Я знала, что это случится. Я знала, что это будет не в первый и не в последний раз. И я приняла это.

— Хорошая девочка, — прошептал Дан, и в его голосе послышалось что-то похожее на одобрение.

А дальше реальность оказалась лучше, чем я ожидала.

Он занёс меня в свою спальню. Но Дан не стал сразу овладевать мной. Он уложил меня на кровать — мягкую, с тёплым одеялом, которое пахло деревом и чем-то неуловимо знакомым, — и вышел, оставив меня в полном недоумении. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась понять, что происходит. Зачем он принёс меня сюда, если не собирался... Я не знала, что думать.

Но вскоре он вернулся.

В одной руке он держал лампу со свечой — жёлтое пламя отбрасывало мягкие тени на стены, делая комнату уютной, почти домашней. В другой — тарелку с едой и какой-то кувшин. Пар поднимался от тарелки, и запах — тёплый, сытный, с нотами трав и мяса — заполнил комнату.

И внезапно мой желудок заучал, заставив стыдливо покраснеть. Громко, предательски, на всю комнату. Звук был таким неожиданным, что я даже не успела его сдержать.

Дан улыбнулся. Не той холодной, насмешливой улыбкой, которую я видела раньше, а почти тёплой, почти человеческой.

— Кто-то говорил, что она не голодна, — сказал он, и в голосе слышалась усмешка.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается что-то тёплое. Не благодарность — скорее, облегчение. Он не собирался использовать меня сразу. Он принёс еду. Он давал мне время. А также я поняла, что у него более благодушное настроение, чем было утром. Может быть, день прошёл хорошо. Может быть, он просто устал. Но я решила воспользоваться моментом и ответила чуть дерзко:

— Мало ли что говорят девушки.

Я сказала это и тут же заметила, как его глаза потемнели. Тот самый признак, который я видела у Грея, когда он был чем-то недоволен или взволнован. Внутри меня всё сжалось. Я быстро прокрутила в голове свой ответ, поняла, что перегнула, и решила сделать ещё одну уступку — хотя мне было несколько противно так говорить:

— Девушки такие ветреные и непростые. Не вам ли это не знать... Господин.

Дан вскинул брови. Он поставил тарелку прямо на одеяло, накрыв её тонким полотенцем, и сел на край кровати.

— Ты быстро учишься, — сказал он, и в его голосе послышалась странная нота — почти уважение.

— Я не дура, — ответила я, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то тёплое. — И мне чётко объяснили правила. И вы в том числе.

Дан кивнул, и я увидела, как его глаза чуть прищурились. Он рассматривал меня с тем же спокойным интересом, с каким я рассматривала книги в гостиной.

— Тогда ешь, — сказал он, кивнув на тарелку. — И под одеяло.

Я не стала спорить. Села, чувствуя, как прохладный воздух касается моей кожи, и взяла тарелку. На ней было мясо — тушёное, с овощами, и кусок свежего хлеба. Я отломила кусочек, обмакнула в подливу и отправила в рот.

Вкус был простым, но сытным — мясо таяло на языке, овощи были мягкими, а хлеб — тёплым и свежим. Я почувствовала, как голод, который я пыталась игнорировать, просыпается с новой силой.

Я ела молча, чувствуя, как тепло разливается по телу, как усталость отступает, уступая место чему-то другому. Спокойствию, которого я не чувствовала уже несколько дней.

Дан сидел рядом, не мешая, не торопя. Он просто ждал.

Когда я закончила, я поставила тарелку на тумбочку и откинулась на подушки.

Когда я закончила, я поставила тарелку на тумбочку и откинулась на подушки, чувствуя, как тёплое одеяло касается моей кожи. Я подтянула его до подбородка, чувствуя, как усталость наваливается на меня, как тяжелеют веки. Вкус мяса и хлеба всё ещё был во рту, а тепло от еды разливалось по телу, согревая изнутри. Мышцы начинали расслабляться, и я позволила себе прикрыть глаза, наслаждаясь этим коротким моментом покоя.

Дан всё это время наблюдал за мной. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, но без той хищной напряжённости, что была утром. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как я ем, как откусываю хлеб, как провожу пальцами по краю тарелки, собирая последнюю подливу. Я не поднимала глаз, но чувствовала его внимание каждой клеткой своего тела.

После того как я закончила есть, он встал и подошёл к кровати. Я услышала, как скрипнули половицы под его ногами, и открыла глаза. Он стоял рядом, глядя на меня сверху вниз — изучающе, выжидающе. В его взгляде не было угрозы, но было что-то другое, что я уже начинала узнавать. Ожидание. Он ждал, что я сделаю следующий шаг.

Мне снова пришлось прокрутить в голове недавний разговор. «Поешь и под одеяло».Я уже сделала первое. Теперь наступило время второго. Я поняла, что он будет спать со мной — это было очевидно. Он принёс меня в свою спальню, на свою кровать, и не собирался уходить.

Что ж, после того как он накормил меня, я даже не была сильно против. Не то чтобы я хотела этого, но я устала бороться. Устала сопротивляться. Устала думать о том, что будет дальше.

Я вспомнила слова Джесс, которые она сказала мне однажды в баре, когда мы пили вино и обсуждали мужчин. Она тогда хохотала, запрокинув голову, и говорила, что в какой-то стране есть поговорка: «С кем девушка танцует, тои ее и имеет». Или что-то подобное. Я не была уверена, что запомнила правильно. Я никогда не была полиглотом, а Джесс, когда выпивала, любила смешивать языки и придумывать собственные вариации. Она говорила, что главное — это суть, а не слова.

Я не знала, какой был оригинал. Может быть, там было что-то про еду. Про кров. Про то, что если ты принимаешь от мужчины угощение, то принимаешь и его самого. Или наоборот. Джесс вкладывала в эту поговорку свой смысл: «Если ты не против, что он смотрит на тебя, то, возможно, ты не против и большего».Впрочем, какая разница.