- -
- 100%
- +
Мне хотелось кричать до хрипоты, царапаться, кусаться, рваться прочь, пусть даже с вырванными волосами и разбитым лицом. Но сковывающий разум страх шептал: бежать некуда. Слишком много рук удержат тебя здесь. Слишком много ног подставят подножку. Ведь сегодня я — главное блюдо на этом пиршестве порока.
Нет зрелища забавнее, нежели сломленная гордость эльфийского народа.
Принято считать, что детей Леса не клеймят. Что за это карают. Что мир, каким бы он ни был, всё-таки держит какие-то границы.
Но я стою здесь. Жалкая, слабая и беззащитная перед целым миром.
От этого сосущего чувства пустоты и бессилия на глаза наворачивались слёзы. Они срывались и падали горячими каплями на доски сцены, тёмными пятнами впитываясь в старое дерево. Я не могла выдавить из себя ни звука — горло сжалось так, что даже дышать получалось через силу.
— Дамы и господа! — зычно разнёсся над залом голос Аркадия. Он вышел на сцену, раскинув руки, как балаганный распорядитель, и указал в мою сторону, будто демонстрируя ярмарочный товар. — Сегодня вас ждёт поистине незабываемое зрелище! Эльфийская дева переходит в полную собственность почтенного купца Элара Краина! Отныне она лишается даже имени, становясь лишь послушной тенью своего господина. И вы станете свидетелями этого священного союза купли-продажи! Сейчас на неё наденут ошейник — символ абсолютной покорности!
Зал взорвался хохотом и одобрительным рёвом. Кто-то засвистел. Кто-то затопал ногами так, что пол задрожал.
Двое дюжих стражников мёртвой хваткой зажали мои плечи — пальцы вдавились в кости, оставляя синяки, которые я потом буду носить неделю. Тучный, лоснящийся от самодовольства боров, купивший мою жизнь, поднялся со своего места. Он шёл медленно, вразвалку, растягивая удовольствие, и в его коротких пальцах покачивался тяжёлый стальной обруч.
Он застёгивал его на моей шее с видимым наслаждением, неторопливо, дыша мне в лицо смесью вина и лука. Щёлкнул замок — тонкий, отвратительно окончательный звук.
Холодный металл безжалостно врезался в кожу. Эта тяжесть словно прибивала меня к земле, крала остатки воздуха, тянула голову вниз, делая мой облик ещё более жалким. Я не могла выпрямиться. Наверное, в этом и был смысл.
Я сожгла бы ухмыляющегося Аркадия взглядом, будь у меня такая сила. Я сожгла бы здесь всё до последней балки.
Клеймить эльфов — преступление против всех законов, писаных и неписаных. Об этом знает каждый ребёнок. Но здесь, на задворках цивилизации, в трёх днях пути от ближайшего наместника, закон молчал. Он всегда молчит там, где некому его напомнить. А я была лишь нищенкой. Сорняком, выброшенным на обочину жизни.
Слёзы застилали глаза, превращая толпу в размытые, колышущиеся силуэты — будто я смотрела на них из-под воды. Кусая губы до крови, я опустила взгляд на свои дрожащие руки и почувствовала, как подгибаются колени.
В груди бушевал пожар боли, смешанной с гневом — беспомощным, праведным, никому не нужным гневом. Я оказалась слишком слаба, чтобы защитить своё священное право зваться вольной эльфийкой. И даже древняя кровь, связывающая меня с великим Лесом, — та кровь, о которой мне никогда не рассказывали, но которая всё же текла во мне, — не могла уберечь от падения.
И вдруг я почувствовала спиной чужой взгляд.
Тяжёлый. Испытующий. Он не маслился похотью, как десятки других, — в нём не было ни капли того липкого интереса, что облеплял меня со всех сторон. Но его давящая мощь буквально прожигала позвоночник, будто кто-то приложил к спине раскалённую ладонь. Кто-то пристально наблюдал за сценой из глубины зала, из тени у дальней стены, и от этого внимания волосы на затылке шевелились.
Мне не дали обернуться. Меня грубо толкнули под колени, заставляя опуститься на доски.
Под одобрительный гул толпы чужие пальцы взялись за мою рубашку. Пуговицы затрещали — их расстёгивали неторопливо, смакуя каждую секунду моего беззащитного обнажения, оттягивая ткань, чтобы всем было лучше видно.
— Так нельзя… Я ведь эльфийка… — едва слышно прошептала я, сама не зная, к кому обращаюсь.
Мой лепет вызвал лишь новую волну пьяного хохота.
Рубашку сорвали с плеч и отшвырнули в сторону, оставив меня на растерзание глумливым взорам в одном лишь тонком белье. Воздух показался ледяным. Я обхватила себя руками — и мне тут же развели их в стороны, чтобы не заслоняла.
— Слышали? Э-эльфийка! — загоготал боров Краин, подходя ближе и утирая ладонью влажный подбородок. — Да плевать всем на твоё происхождение, нищая девка. Твоя доля теперь — безропотно сносить плети и ублажать господина, не смея раскрывать рта без приказа. Скажи спасибо, что кормить буду.
Страх окончательно сковал моё тело — ледяной, тягучий, отнимающий даже способность плакать.
Сквозь пелену слёз я увидела, как этот отвратительный человек берёт длинными щипцами клеймо из принесённой углевой чаши. Металл был раскалён докрасна, почти до белизны; в полумраке он казался маленьким злым солнцем.
Дыхание жара коснулось моей груди — я почувствовала его прежде, чем железо приблизилось, почувствовала, как сжимается от ужаса кожа ниже ключицы.
Я забилась в руках стражников. Задёргалась, выворачиваясь, отчаянно пытаясь отстраниться, откинуться назад, уйти хоть на палец, хоть на дюйм.
*Не смейте… Я живая! Я не вещь!*
— С каких это пор людей перестали казнить за клеймение эльфов?
Громкий, рокочущий бас, сотканный из чистой ярости и ледяного превосходства, разрезал зал надвое. Толпа умолкла мгновенно — так, будто кто-то накрыл её плотным покрывалом. Затихли кружки. Затих смех. Затих даже треск огня в очаге.
Оцепенение спало. Проморгавшись, я увидела бледную сильную руку, перехватившую запястье купца в паре сантиметров от моей кожи. Пальцы сомкнулись так, что толстая рука Краина мгновенно побелела, а щипцы задрожали.
Незнакомец с лёгкостью отобрал раскалённое железо — так отбирают нож у ребёнка — и с шипением опустил его в стоявшую рядом кадку с водой. Пар с яростным свистом ударил вверх и окутал сцену, а мужчина неторопливо разглядывал меня сверху вниз, будто оценивая ущерб.
— Неужели человеческое стадо возомнило, будто законы Империи больше не имеют силы? — холодно бросил он, не поворачивая головы.
Я ошеломлённо хлопала ресницами, пытаясь осознать реальность происходящего.
Меня спасли?
Но зачем? Зачем какому-то грозному незнакомцу заступаться за безродную сироту, за которую не поручится ни один живой человек в этом мире?
Аркадий, в чьём голосе впервые за все пять лет проступил неподдельный ужас, поспешил оправдаться, кланяясь на каждом слове:
— Господин… Прошу прощения, тут недоразумение… Но она лишь полукровка! В уложениях нет ни слова о смешанной крови! Мать её была человеческой девкой, я точно…
— Неужели? — уголок губ мужчины презрительно дёрнулся. — Желаешь, чтобы я заставил тебя сожрать свод законов? Целиком, вместе с переплётом?
Он повернулся к хозяину, и Аркадий отступил на полшага.
— Позволь просветить твоё невежество. Статья седьмая, раздел о защите союзных народов: «Любое посягательство на свободу обладателей крови Леса карается смертью». Не «чистокровных эльфов». Обладателей крови. У неё заострённые уши. Для меня этого достаточно, чтобы признать её дитя́ природы. Для суда — тем более.
Одним плавным движением он поднял меня на ноги, придержав за талию, и не позволил осесть моим ослабевшим коленям.
Маг из разговоров подавальщиц… Это был он. Теперь я поняла, почему они так задыхались, рассказывая о нём.
Длинные, как вороново крыло, волосы отливали шелком и спускались намного ниже пояса. Почти прозрачные, бледно-серые глаза смотрели на мир свысока — не с презрением даже, а с безмерной, скучающей усталостью того, кто видел слишком много. Мертвенно-бледная кожа резко контрастировала с угольно-чёрной рубашкой.
Но пугало другое.
Эльфийское зрение, спавшее во мне до этого дня, внезапно обострилось — будто кто-то смахнул пыль с окна. Я ясно видела, как вокруг его длинных пальцев клубится тяжёлая, бездонная чёрная дымка, стекает по костяшкам и растворяется, не доходя до пола.
Магия смерти. Некромант.
Откуда в моей голове взялось это знание? Я никогда не открывала книг по искусству чародейства — я вообще едва умела читать, по слогам, по вывескам. Но слово пришло само, вместе с уверенностью, будто его прошептали изнутри.
Его мощное, двухметровое тело дышало сокрушительной силой воина, а не кабинетного книжника. Он мог бы без труда переломить любого из присутствующих пополам одной рукой, и все в зале это чувствовали — потому и молчали.
Но его ладонь, покоившаяся на моём бедре, была удивительно тёплой и бережной. Она не сжимала. Не удерживала. Просто поддерживала, чтобы я не упала. И это дарило не страх, а странное, незнакомое чувство защищённости, которого я никогда прежде не испытывала.
За пять лет ко мне ни разу не прикоснулись без желания причинить боль.
— Я забираю девчонку. И это не обсуждается, — отрезал он и легко, словно пушинку, поднял меня на руки.
— Но позвольте! — взвизгнул Краин, багровея от злости и потирая помятое запястье. — Я отдал за неё целое состояние! Двести золотых! Клеймёная или нет, она принадлежит мне, есть расписка!
Некромант тихо, зловеще рассмеялся — и от этого смеха у стоявших рядом стражников подкосились ноги.
— Твоя? Ты бредишь, человечишка. То, что лесная нимфа случайно забрела в ваши зловонные земли, не даёт тебе права вешать на неё цепи. Свою расписку можешь съесть — или предъявить её имперскому дознавателю, если так уверен в своём праве. Уверен?
Краин открыл рот. Закрыл. Ничего не сказал.
— Прочь с дороги, пока я не превратил твою никчёмную жизнь в затяжной кошмар. Уверяю, я умею делать это очень медленно.
Он бесцеремонно отодвинул купца тяжёлым сапогом — почти небрежно, как отпихивают мешок с дороги, — и уверенно зашагал к лестнице.
Онемевшая толпа расступалась перед ним, вжимаясь в столы и стены, провожая нас гробовым молчанием. Ни выкрика. Ни смешка. Ни единого слова из тех, что летели в меня минуту назад.
Его широкая грудь излучала жар, а бушевавшая вокруг него аура гнева ясно давала понять: любой, кто посмеет преградить ему путь, расстанется с жизнью на месте. И все понимали. Все, кто ещё недавно так весело хохотал.
Теперь я точно знала, чей пристальный взгляд грел мою спину в те страшные минуты на сцене.
И теперь мне было всё равно, спас ли он меня из жалости, из холодного уважения к древним законам или просто из желания поставить людей на место. Всё равно, что будет завтра, и кто он, и чего захочет взамен.
Моё лицо прижалось к его плечу — к тёплой, пахнущей дорогой и чем-то травяным ткани, — и я впервые за долгие годы ощутила, что спасена.
5 глава. Его желание справедливости.
Когда дверь закрылась за нашими спинами, он осторожно поставил меня на ноги и усадил на край кровати. Я не сопротивлялась — просто сидела, сжавшись, как испуганный зверёк, загнанный в угол, и не понимала ровным счётом ничего: ни того, что только что произошло, ни того, что будет дальше, ни того, зачем он вообще это сделал. Руки мои лежали на коленях — неподвижные, холодные, чужие, словно принадлежали кому-то другому.
Я смотрела на него исподлобья. Он стоял посреди комнаты и задумчиво изучал меня — спокойно, без спешки, словно разглядывал что-то странное и непонятное, выброшенное волной на берег. Его глаза были светло-серыми, почти белыми — такими светлыми, что казались лишёнными цвета, как зимнее небо в пасмурный день. Они пугали — но не так сильно, как то, что могло случиться несколько минут назад на улице.
Я глубоко вдохнула — медленно, с трудом, словно только сейчас вспомнила, что умею дышать. Лёгкие болели, рёбра ныли при каждом вздохе, и где-то в самой глубине груди что-то дрожало и никак не могло успокоиться. Только сейчас, в тишине этой комнаты, я начала осознавать произошедшее. Кто-то помог мне. Кто-то встал между мной и ними. Кто-то протянул руку — не ударить, не оттолкнуть, не воспользоваться — а помочь. Просто остановил их. Просто не позволил им сделать то, что они собирались сделать. Просто заставил их замолчать и уйти.
За пять лет — первый раз.
Сердце билось неровно, пропуская удары, словно тоже не верило в происходящее. Я смотрела в пол, не решаясь поднять голову. Казалось, стоит мне посмотреть на него — и всё рассыплется. Либо он окажется таким же, как все, и тогда я снова окажусь там, перед толпой жестоких людей, что смотрели на меня и ждали — ждали моих криков, моих слёз, моих мольб о пощаде, которые никого не трогали. Либо это просто бред — измученный разум, рисующий то, чего никогда не было и быть не может.
— Почему эльфийка на территории людей?
Его голос был ровным. Спокойным. В нём не было ни насмешки, ни угрозы — просто вопрос. Я медленно подняла голову. Он придвинул стул и сел напротив кровати, закинул ногу на ногу, сцепил пальцы — и выжидательно смотрел на меня. Под этим взглядом я невольно сжалась сильнее. Пугало то, что мы одни в комнате. Пугало то, что он мужчина — высокий, широкоплечий, с руками, способными сломать меня одним движением. Пугало то, что я совершенно не понимала ни его поступка, ни его намерений.
— Я не помню своего прошлого, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Пять лет назад очнулась в переулке уже на территории людей. Никто не захотел помочь перейти через границу, а сама я не могу — у меня даже нет метки. Я словно из воздуха взялась.
Он хмыкнул — коротко, задумчиво — и несколько секунд молчал, продолжая изучать меня с тем же спокойным вниманием. Потом поднялся, открыл шкаф и бросил на кровать рядом со мной одежду: чёрную рубашку, чёрную футболку, кожаные штаны. Я моргнула, не понимая. Он уже отвернулся к столу и теперь держал в руках кусок чистой ткани и небольшую стеклянную склянку с чем-то мерцающим внутри.
Он подошёл, опустился на колени у моих ног — и я вздрогнула так, словно меня ударили.
Перед нищенками не становятся на колени. Так не бывает. Так не должно быть.
— Не шевелись, пожалуйста. — Его голос был ровным, лишённым каких-либо эмоций — деловым, как у лекаря. — У тебя синяки по всему телу. Я хочу их убрать. Это зелье мгновенно снимает последствия травм, если они не слишком серьёзные. Я не собираюсь причинять тебе вред. — Он смочил ткань из склянки, и в воздухе разлился странный запах — холодный, как роса, и одновременно тёплый, как хвоя. — Одежда — чтобы ты переоделась в нечто нормальное. Мне не так уж важно, почему у тебя нет памяти. Я вижу перед собой девушку, которую долго и методично убеждали в том, что она не достойна ничего, кроме боли.
Он начал осторожно втирать зелье в синяки — сначала на плечах, потом на рёбрах и боках. Делал это молча, сосредоточенно. Его руки были тёплыми и большими — такими большими, что казалось, одной ладонью он мог бы накрыть половину моей спины. Я сидела не дыша, боясь пошевелиться, боясь спугнуть что-то хрупкое и невероятное, что происходило прямо сейчас.
— Где-то ещё есть синяки, которые надо убрать? — спросил он, не поднимая головы. — Показывай. Не должно быть на теле девушки такого букета из гематом.
Он говорил это сухо — без сочувствия в голосе, без жалости, — но я слышала за этой сухостью что-то другое. Что-то тихое и тёплое, как огонь в очаге сквозь закрытую дверь. Словно он пытался не словами, а руками и поступками показать мне то, что, видимо, сам не умел говорить вслух: что не все одинаковые. Что он — другой.
— На коленях ещё, — тихо сказала я.
Он посмотрел на мои ноги, молча взял ножницы. На моих глазах он разрезал ткань лосин до середины бедра — аккуратно, не касаясь кожи — и принялся обрабатывать гематомы на коленях. Я смотрела на него, и что-то внутри меня медленно, со скрипом, начало сдвигаться с места. Он даже не попытался раздеть меня. Сделал так, чтобы мне было удобно. Чтобы я не дёргалась от страха и не пыталась отползти. Эта маленькая деталь значила больше, чем любые слова.
— Теперь ляг на живот, — сказал он, поднявшись. — Предупреждаю сразу: будет больно. У тебя травмирована спина. Слабое место любой эльфийки — поясница; обычно это не проблема, потому что магия держит тело, или всегда можно обратиться к лекарю. Но ты, похоже, исключение из всех правил.
Я боязливо взглянула на него и легла на живот. Под моим телом впервые за пять лет оказался мягкий матрас. Под щекой — подушка. Это было почти невыносимо приятно — настолько непривычно, что я на мгновение просто лежала и дышала, впитывая это ощущение всем телом. Но оно быстро отступило на второй план, когда мужчина опустился на колени и его руки легли мне на спину.
Он начал разминать — грубо, сильно, без предупреждений. Я не выдержала и застонала. Потом начала выть — тихо, сдавленно, зубами вгрызаясь в подушку. Боль была такой, словно кто-то пытался вытащить из меня позвоночник сквозь кожу. Кости трещали под его руками, тело скручивало судорогами, а я тряслась и рыдала, и подушка под моим лицом становилась всё более мокрой. Когда его ладони добрались до поясницы, перед глазами у меня поплыло — я почти не слышала ничего, кроме боли.
А потом всё закончилось.
— Всё, рыжик. Закончил. — Его голос прозвучал откуда-то сверху — спокойный, ровный, словно ничего особенного не произошло. — У тебя кости сместились из-за старых травм. Тело слишком долго справлялось в одиночку и не справлялось. Завтра будешь как новенькая.
Он лёг рядом на бок, опёршись на локоть. Наши лица оказались совсем близко, и я увидела, что он устал — по-настоящему, глубоко, той усталостью, которая не уходит за одну ночь. Тени под глазами, жёсткая складка у рта — словно он уже очень долго в пути и несёт что-то тяжёлое.
— Завтра я уезжаю в земли некромантов, — сказал он, глядя мне в глаза. — Тебя я забираю с собой. Это не предложение. Ты здесь не останешься.
— Забираете? — я с трудом нашла в себе голос. — В качестве кого?
— Дай подумать. — Он чуть помолчал. — Я принц, это накладывает определённые сложности. Просто гостью я тебя представить не смогу — политика, не вникай. Официально — личная служанка. Не бойся, это только статус для протокола. Делать ничего не заставлю, жить будешь в моём дворце, найду тебе лекаря, займёмся твоей памятью — а дальше будет видно. — Он поднял руку и осторожно убрал прядь волос с моего лица, словно это было совершенно естественным жестом. — Знаешь, я до сих пор в гневе. Клеймить эльфийку — это не просто жестокость. Это беззаконие, это запрещено официально. То, что с тобой делали здесь, то, во что тебя превратили — это недопустимо. Тебя здесь оставлять нельзя, и даже если ты скажешь, что не поедешь — я силой закину тебя на лошадь. Это не обсуждается. Собаки в моём замке живут в более комфортных условиях, чем ты жила здесь. Если бы не запреты, я бы сжёг этот трактир дотла.
Он встал, снова взял склянку с зельем и растёр по моей спине. Тепло сменилось онемением — мягким, обволакивающим, почти нежным.
— Полежи пять минут. Потом можешь встать и одеться. Имя есть?
— Инди, — сказала я в подушку.
— Варан. Некромант и принц, будущий правитель своих земель. — Он произнёс это без гордости, почти устало, словно титулы были для него не привилегией, а грузом. — Знаешь, я даже рад, что случайно забрёл на людскую территорию. Напомнил себе, что люди до сих пор ненавидят эльфов и при первой возможности готовы добить тех, кто и без того лежит. Ты же знаешь, что это незаконно? Что клеймить эльфов запрещено?
— Знаю, — тихо ответила я. — Мне говорили об этом. Но кто бы напомнил об этом людям, если у меня нет ничего за душой. Сами же видите — я никому не нужна. Работаю только за еду и кров.
Он пристально посмотрел на меня. Потом встал, и я услышала глухой удар — его кулак впечатался в стену. Не сильно. Просто — чтобы куда-то деть ярость.
— Работаешь. — Он повторил это слово так, словно оно оставило горький привкус во рту. — Дитя, работа — это то, за что платят деньги. То, что ты описываешь — это рабство. Теперь понимаю, почему ты такая худая. Почему от каждого движения шарахаешься, как от удара. Даже уйти некуда: без денег, без документов, без нормальной одежды.
Он вернулся, достал из сумки ещё одну склянку — маленькую, тёмного стекла — и протянул мне.
— Пей. Это восстановит силы. Потом тебя ждёт ужин и нормальный сон. Ты спишь на кровати, я — в кресле или на полу.
Я открыла рот, чтобы возразить, но он посмотрел на меня — коротко, твёрдо — и я закрыла рот обратно.
— Твоей спине нельзя спать на твёрдом ближайшие сутки. И из этой комнаты ты без меня не выйдешь — не хватало ещё, чтобы они захотели доделать начатое.
Я выпила зелье — оно оказалось тёплым и горьким, как хвойный отвар — и он отвернулся, давая мне переодеться. Я стянула остатки лосин, натянула футболку, штаны, застегнула рубашку. За пять лет — первый раз. Нормальная, целая одежда. Не обноски, не чужие обрезки ткани, не то, что кто-то выбросил. Я поймала своё отражение в мутном зеркале у стены и остановилась.
Странно было видеть себя вот такой — в чужой мужской одежде, сидящей на настоящей кровати, живой и целой. Странно было понимать, что этот человек, этот мужчина с белыми глазами и тяжёлыми руками, не собирается делать мне больно. Что он просто — помог. Без причины. Без выгоды. Просто потому, что мог.
Варан окинул меня коротким оценивающим взглядом, кивнул — скорее себе, чем мне — и вышел из комнаты.
Я осталась одна.
И вот тогда — тихо, без предупреждения — меня накрыло.
Слёзы полились сами, раньше, чем я успела их остановить. Но это были не те слёзы, к которым я привыкла за эти годы — не от боли, не от унижения, не от отчаяния. Это было что-то другое, что-то, чему я даже не знала названия. Тёплое. Острое. Похожее на надежду — но я так долго не чувствовала надежды, что с трудом узнала её.
Ад, который всё это время маячил у меня перед глазами, отступил. Впервые за пять лет. Словно кто-то приоткрыл форточку в душной, тёмной комнате — и в щель потянуло свежим воздухом.
Может, я ещё смогу стать кем-то. Кем-то, об кого не вытирают ноги.
Варан вернулся через несколько минут. Остановился на пороге, увидел меня — и замер. Что-то промелькнуло в его белых глазах, что-то быстрое и тихое, как тень от облака. Он плотно закрыл дверь, подошёл к кровати и сел рядом. Не сказал ничего. Просто притянул меня к себе — осторожно, без резкости — и обнял.
Я не сопротивлялась.
Его руки легли мне на плечи и спину — большие, тёплые, тяжёлые. Он медленно водил ладонью вверх-вниз, словно успокаивал напуганного зверя. Шептал что-то тихое мне в макушку — слова расплывались, я не разбирала их, но голос был низким и ровным, как гул огня. Он грел. По-настоящему грел — не только тело, но что-то глубже, что-то внутри, что было ледяным так долго, что я уже забыла, каким оно должно быть.
Я думала, что не умею принимать доброту. Что разучилась. Что тело само начнёт сопротивляться, искать подвох, ждать удара. Но его руки были слишком тёплыми, а его дыхание в мои волосы — слишком спокойным. И я просто позволила себе. Просто прижалась чуть сильнее и плакала, пока не перестала.
Когда дрожь ушла и всхлипы стихли, он мягко отстранился, утёр мне слёзы — большим пальцем, коротким движением — снова крепко обнял на секунду и усадил за стол.
— Ужин скоро принесут, — сказал он, как будто ничего не произошло. — Поешь и ляжешь спать. И сразу: говори мне «ты». Терпеть не могу, когда мне «выкают».
— Хорошо, — я вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Прости. Просто… это первый раз. Первый раз за пять лет, когда кому-то не всё равно.
— Это нормально — помогать тем, кто слаб, — сказал он просто. — Так и должно быть. Добивать того, кто и без того не знает доброго слова, — это удел людей, в которых не осталось ничего человеческого. Не извиняйся. Я сделал то, что был обязан сделать любой, у кого есть совесть.
Я вымученно улыбнулась — первый раз за очень долгое время. Улыбка получилась кривой, неуверенной, словно лицо успело забыть, как это делается. Но она была настоящей.
Ужин принесла дочь хозяина таверны. Она смотрела на меня с брезгливостью, которую даже не пыталась скрыть, — и старательно перегибалась через стол, расставляя тарелки рядом с Вараном. Он не смотрел на неё. Его взгляд был направлен на меня.
Когда девушка ушла, я уставилась на стол.