- -
- 100%
- +
Крыса
Ты скуп на слёзы
ты видел грозы
ты помнишь, как они свистят,
как волны, бьют всю ночь подряд.
припев
Грохочет якорь и боцман бродит
бьют склянки, все матросы по бортам
Танцуют волны, корабль уходит
навстречу северным ветрам
никто не знает, что ждёт их там
Быть может розы, а может грозы
быть может штиль иль ураган
молчит и курит, нервно курит капитан
ведь это Тихий, очень тихий океан.
Ты видел море
ты был в дозоре
ты помнишь, как шумят леса
и вдаль уходят берега.
припев
Грохочет якорь и боцман бродит
«И если очень повезёт, тебя дорога приведёт, на Тихоокеанский флот»…
Есть такая песня, её слова воспринимались как издевательство, какая тут удача, служить три года вместо двух. Пехота, танкисты и другие бойцы, передвигающиеся по суше, уже отслужат, будут ходить по гражданке, обнимать девчонок, кто то поступит в институт, кто то даже успеет жениться, а ты ещё целый год будешь служить ходить в робе и тянуть вахту. И только через несколько лет начинаешь понимать, что это действительно здорово отслужить на флоте и увидеть огромный Тихий океан.
Сначала будет тяжело морально и физически, загруженный распорядок дня, вахты, наряды, изучение корабля и заведования, давят переборки, выматывает качка. Вечером только одна мысль – добраться до койки и даже упавшая среди ночи, с трубопровода, крыса, пробегающая по одеялу, не заставит тебя подняться.
Но пройдёт какое то время и ты освоишься в этом большом железном доме, настоящем мужском коллективе, изучишь основные законы и правила, будешь летать по трапам, загорать в свободное время на тентах шлюпок, тянуть канат и ловить рыбу. И этот корабль показавшийся тебе чужим и холодным, станет близким и родным, особенно после пройдённого вместе с ним шторма , ты полюбишь его, будешь знать каждую пайолину на трапе, а годы проведённые на флоте уже никогда не сотрутся из твой памяти.
Конечно всегда есть шанс не вернуться домой, корабли иногда тонут, но ты знаешь об этом, волков бояться – в лес не ходить. Иначе не возможно, нет другого способа увидеть океан, почувствовать его мощь и красоту, просторы и разнообразие…
Зима, корабль стоит у стенки в Авачинской бухте, кругом снега, метёт пурга. Вахта у трапа, на тебе овечий тулуп, ушанка и замёрзший автомат. Северный ветер проникает сквозь овчину. В редкие увольнения напяливаешь шинель, чистишь якорь на бляхе, ботинки скрипят на морозе, море цвета стали, сине-серое и даже чёрное.
И вот корабль снимается с якоря и через несколько дней тебя встречают Курилы и Хоккайдо, на построение бегаешь в бушлате, много чаек, бакланов и олушей, ночью всё в огнях рыболовецких траулеров, загружающих в трюмы кальмар. Ветер теплеет, но море ещё холодное, насыщенного тёмно-синего цвета. Проходишь Окинаву, воздух и вода наполняются теплотой, стоишь на верхней палубе в робе и берете, на полубак запрыгивают летучие рыбы, море ярко синее, даже голубое. Ещё пару дней и ты в тропиках, тепло повсюду даже в прохладном трюме, форма одежды тропическая, рубашка, шорты, сандалии и кепка. Ближе к экватору солнце становится беспощадным, утром, как только склянки пробьют завтрак, оно уже почти в зените, корабль ложится в дрейф, матросы заполняют бассейн и верхние палубы, отовсюду забрасывается леска с крючками, идут сражения по волейболу и канату. Ветра нет, вода и воздух одной температуры, океан сияет сапфирами и изумрудами.
Вечером солнце буквально падает за горизонт, начинается тропическая ночь. На вертолётной палубе крутят старый фильм, экраном служат огромные белые двери вертолётного ангара, рыбаки на юте до утра будут вытаскивать экземпляры ни кому неизвестных рыб.
Утром часть экипажа откосит от зарядки, начинается тропическая расслабуха, хотя зарядка в тропиках, милое дело, солнце ещё не печёт, свежий морской воздух, лёгкий ветерок, можно успеть плюхнуться в бассейн.
Послеобеденный отдых три часа, в тропиках добавляется «адмиральский» час, бассейн набит, вода бурлит, вокруг лежбище бледных котиков, на корме котельные и трюмачи обвязавшись канатом, как на тарзанке, прыгают за борт, что запрещено, но дальше котла их все равно не сошлют, а может дежурный офицер закроет глаза и простит. Всё – таки тропики. Расслабленность витает в воздухе. Пару недель назад ты мёрз в овечьем тулупе, а сейчас стоишь в шортах на полубаке и даже курить лень. Смотришь на переливающийся на солнце, окружающий со всех сторон океан, на сотни миль никого, изредка странствующий альбатрос сядет на марсе, отдохнёт и снова продолжит свой путь. Большой корабль, набитый оборудованием и людьми, как песчинка в этом безбрежном краю. И на этом маленьком клочке суши великой страны, согласно военно-морскому уставу, проходит часть жизни матросов и офицеров.
На ходу вахта идёт своим чередом, после завтрака политинформация, потом занятия, штурмана изучают лоцию близлежащих территорий, «маслопупы» машину и механизмы, боцмана вяжут узлы, занимаются такелажем, шлюпками, «дятлы» стучат вертикальными ключами , чистят и разбирают приёмники, «пассажиры» – киномеханик, коки, погода, писаря занимаются своими разнообразными делами. Время бежит, служба идёт.
Эта история произошла в кубрике служб и команд, где в основном и жили все «пассажиры». Каждое воскресенье, по традиции, после обеда, здесь проходил турнир по «морскому козлу». Пара на пару, проигравшие выбывали, а выигравшая команда сражалась с новыми претендентами, пока её не выбьют или не прозвучит команда на ужин. Участвовали все желающие, даже молодёжь, главное сыгранная пара, понимающая друг друга, подсказки и знаки запрещены, за этим строго смотрит судья, выбираемый из уважаемых годков. Игра проходила в тишине, только кости стучали по столу, в перерыве, когда мешали камни, шло обсуждение захода, опытные игроки старались говорить кратко, чтобы другая команда не разгадала тактику игры, но иногда не сдерживались.
– На хера ты пятёрку зарубил, она же под «лысого» шла, сейчас «маслопупы» в соплях бы сидели.
Заход начинался с понедельника 1:1, игра заканчивалась за 125 или 101 очко, повесить соплю 0:0 или бороду 6:6 считалось высшим пилотажем. Выиграть в кубрике «пассажиров» больше трёх раз подряд было очень почётно, таких называли гвардией. Играли в основном на желание, проигравшие кукарекали сидя на «баночке», причём табуретку нередко выносили на главную палубу, скакали на четвереньках по палубе и бодались как козлы. Бывало, проигравший должен был ударить в грудь первого входящего в кубрик, ударить со всей силы, что вызывало бурное веселье, когда ничего не ожидавшему, порой и старослужащему прилетала плюха.
Однажды проигравший, коренастый рулевой Груздев должен был ударить, он стоял около двери в боксёрской стойке, но никто не входил. Все устали ждать, началась новая игра, и тут в кубрик вошёл дежурный по кораблю капитан-лейтенант Зуев, уважаемый офицер и получил сильный удар в грудь, от которого чуть не вылетел в проход главной палубы. Среди общего хохота, стоял грустный Груздь и слушал приговор – пять суток гауптвахты по приходу на базу. Когда смех стих, Зуев разобрался, в чём дело, понял, что матрос не мог нарушить слово и карточный долг, простил ему, лишь дал хорошего пинка и вышел. Часто на игру заходили «сундуки», среди них отличался Юхимчук, это был здоровый от природы, рослый мичман продотсека, с вечно недовольным выражением на лице, он мог на вытянутых руках держать по трёхпудовому мешку, легко забрасывая на плечи. Точно также он поступал, если заставал в своём заведовании постороннего, он брал матроса за шею, отрывал от палубы и спрашивал: «Что, сучёныш, ветчины захотелось, а?» Потом бросал в дальний угол или бил в лёт, редко кому после этого хотелось вскрывать кладовые продотсека или просто шататься возле них, но и желающих поквитаться с Юхимом было множество. Юхим со своим молочным братом, хитрым и мелочным баталером, были опытной парой и играли только на чилимы. Чилим в исполнении кладовщика зрелище не для слабонервных, проигравший садился на «баночку», Юхим подносил ладонь ко лбу жертвы, с наслаждением и злорадством оттягивал средний палец, замирал на несколько секунд и спускал «курок», раздавался громкий звук и матрос, нередко, падал с «баночки».
В этот день, за час до ужина, Юхим вошёл вальяжно в кубрик и подходя к столу спросил:
–Ну что, есть тут гвардия или обосались все?
–Вот, гусар то нашёлся, – старшина боцкоманды Широков смерил взглядом вошедших и спросил у сидящих на шконках – ну кто со мной вскрыть «сундуков»?
Матросы молчали, никому не хотелось подставлять лоб под молот.
– Возьмёшь меня? – с коечки медленно поднялся трюмный Тюрин. Это был немногословный, черноволосый парень из небольшого посёлка рядом с Магаданом, со странным неподвижным взглядом слегка раскосых зелёных глаз, половину службы проведший в трюмах и междонном пространстве. Трюмачи итак редкие гости на верхней палубе, а Тюрин мог и месяцами не вылезать наверх. Ходили слухи, что он разговаривает с крысами и даже спит с ними после вахты, но специалистом был отменным, «дед» его уважал и ставил в пример другим котельно – трюмным разгильдяям.
– Садись, Тюря, засадим им… всю клумбу цветами, – Широков начал мешать камни.
– Лобик прямо грецкий орешек, – ласково пропел кладовщик, глядя на Тюрина и игра началась.
Она шла долго, с переменным успехом и небольшим счётом, потом матросы отсекли «бороду» у баталера и увеличили разрыв в счёте, но «сундуки» замутили рыбу в середине захода, у Тюрина оказалось много шестёрок, разницу записали на них, и сумма очков перевалила за 125. Мичмана ликовали.
– Ну, Тюря иди к папочке, – Юхим радостно потирал ладони, и разминал пальцы, на лице его сияла зловещая ухмылка. Тюрин подошёл и молча сел на «баночку», Юхим положил ему ладонь на лоб, приготовился ударить, и тут произошло неожиданное. На середину кубрика не спеша вылезла большая крыса, медленно села на задние лапы, отчего показалась ещё больше, чёрная шкура её отливала сединой, она стала поддёргивать передними лапами и издала угрожающий звук похожий на свист. В кубрике было человек десять, все замерли и заворожено смотрели на необычное представление. Через несколько секунд мощная волна ударила в правый борт, где и находился «пассажирский» кубрик, матросы покатились в разные стороны, Юхима отбросила вперед, он сильно ударился головой о переборку и потерял сознание. Никто не получил серьёзных травм. Только Юхимчук лежал не двигаясь, разбросав в разный стороны руки. Его схватили со всех сторон и как бревно понесли в лазарет. Там он пришёл в себя после большой дозы нашатыря. Но никак не мог вспомнить, как оказался здесь. Да и некоторые матросы, потом утверждали, что крысы не было, просто массовая галлюцинация, хотя никто не пил, а насчет волны, неизвестно откуда взявшейся при слабом ветре, мнения расходились кардинально, от мёртвой зыби и остаточной волны цунами, до секретного испытания подводной бомбы американцами. Тюрин молчал, ещё больше пропадая в трюмах, а старшина боцкоманды Широков, обсуждая этот случай в курилке на полубаке, говорил, вот если бы это в Бермудском треугольнике было, тогда понятно, но ведь это родной Тихий океан.
Мако
Боевой корабль медленно двигался по безбрежному и изменчивому Тихому океану. Бывший немецкий сухогруз, полученный по контрибуции, напичканный новой аппаратурой, артустановками и обшитый бронёй, он не мог развить большой скорости, но все механизмы, дизеля, насосы, вентиляция, добротно сделанные немцами, ещё до войны, работали безупречно. Даже машинный телеграф бодро звенел, когда на мостике перекладывали рукоять, хотя все команды уже давно отдавались по ГС связи.
Командир БЧ-5 капитан 2 ранга Быков, он же Бык, внешностью оправдывал свою фамилию и прозвище, был высок, грузноват, тяжело ступал по трапу и имел привычку слегка наклонять голову вниз и смотреть исподлобья, особенно, если что то не нравилось в вверенном ему машинном отделении. Бык чувствовал машину, как доктор, слушая больного, определял болезнь, знал каждый болтик, сам показывал молодым матросам, как и где надо смазывать механизмы, какой шланг или трубку стоит поменять, а к каким без мичманов даже не прикасаться. От всех начиная с младших офицеров до матросов, требовал соблюдения порядка и регламента в обращении с машиной и ненавидел халатность.
Он стоял на площадке возле первого дизеля и не наблюдал вахтенного, а стрелка давления основного редуктора приближалась к красному сектору, его лицо начало багроветь, а глаза наливаться кровью.
Отслуживший полтора года, большую часть из них в машинном отделении и трюмных палубах, изучая матчасть, старший матрос Дима Кульнев, подтачивал на наждачном круге крюк акулоловки, в «яме», как обычно стоял шум от работающего многотысячного табуна лошадей, но даже сквозь этот шум он услышал рёв Быка и отбросив крюк, пулей взметнулся по трапу на второй ярус к дизелям. Подбежал к командиру и стараясь не глядеть в глаза Быку, прокричал:
–Вахтенный, старший матрос Кульнев.
–Это что? – палец Быка упёрся в манометр.
–Что? сукин сын! Ты на вахте или где?
Кульнев в два прыжка очутился у обратного клапана, крутанул на два оборота, сбросил заслонку и прикрутил клапан компрессора. Давление начало выравниваться.
Бык оценил знание и быстроту матроса и пригрозив пальцем, сказал:
– Ну, Кульнев, ляжем в дрейф, чтоб здесь сидел, … ещё такое повториться шкуру спущу!
– Пронесло, – пробормотал Дима, глядя вслед удаляющемуся «деду».
На следующий день корабль пересёк винную параллель и когда перед обедом пробили шесть склянок, по всем палубам и кубрикам прозвучал бодрый голос старпома: «Корабль лёг в дрейф, вахта только у действующих механизмов, дежурным заступить на дежурство, команде отдыхать!»
Тропическое солнце било с небес и накрывало надстройки и рубки боевого корабля, на верхние палубы как тараканы из щелей, осторожно вылезали усатые офицеры, уже переодетые в тропичку, матросы, стайками, кто в робе, кто в шортах, галдя и радуясь, внезапному отдыху, растекались по кораблю. На вертолётной палубе связисты начали устанавливать волейбольную сетку, на полубаке трюмачи с боцманами чистили и готовили к наполнению бассейн, большая масса матросов, раздевшись по пояс, просто слонялась без дела, подставляя свои телеса знойному солнцу. Шкафуты и корма наполнялись рыбаками, офицеры, раскручивали спиннинги, «сундуки» забрасывали маленькие сетки в надежде вытралить хоть что-нибудь, Кульнев с Ковбоем тащили на ют акулоловку.
Два месяца назад его земляк, старшина боцкоманды Лицов, перед сходом на берег, в парадке, зашёл к нему в кубрик и позвал: «Пошли, Димон, дело есть..»
– С тебя хоть портрет пиши, – восхищённо сказал Кульнев, глядя на ушитую форму старшины,
– Поздравляю, завтра уже во Владике гулять будешь!
Губин открыл малярную кладовую, где среди банок с красками в картонной коробке, лежала аккуратно сложенная акулоловка.
– Бери, земеля, пользуйся, хотел своим оставить, да у них есть одна, так что теперь и у мотористов будет. Кульнев застыл, не веря своим ушам и глазам, вряд ли какая памятная вещь ценнее на корабле для матроса, чем акулья челюсть, каждый хочет увезти на свою малую родину сувенир на память – настоящую челюсть акулы. Её нельзя купить, деньги мало что значат, увольнения на берег, крайне редки, в судовой лавке ничего толком не купишь, так что если бы кто то решил продать акулью челюсть – выстроилась бы длинная очередь из желающих. Её можно было только выиграть на спор, что случается, но крайне редко или поймать, что происходит тоже не часто, одному или в тандеме с владельцем акулоловки, других вариантов нет. А акулоловка вообще бесценна. После того как несколько лет назад, один недалёкий трюмач срезал лини у спасательной шлюпки для каната акулоловки и во время учебной тревоги и спуска шлюпки на воду, она чуть не перевернулась вместе с сидящим в ней экипажем, старпом запретил делать новые акулоловки раз и навсегда. Старпома уважали не только офицеры, но и матросы.
Так на корабле остались три акулоловки, одна у рулевого Тимохина из БЧ-1 и две у боцкоманды. Они передавались как по наследству, из рук в руки и все знали, чьи они.
Кульнев обнял старшину: «Спасибо Серёга, век не забуду, вот это подарок!»
–Ну ладно, ладно, чуть не задушил, ишь клешни то железные стали, – Губин улыбнулся и добавил, – приходи на шлюпочную, перед построением.
Димон под завистливые взгляды матросов, на вытянутых руках, пронёс коробку в кубрик, где его обступили салаги, восхищённо рассматривали крюк с тросом, щупали канат с большим поплавком из крашеного пенопласта.
Старпом, по заведенному обычаю, построил на шлюпочной палубе, увольняющихся в запас матросов и старшин, сказал напутственную речь о чести и достоинстве военного моряка, поблагодарил за службу, лично пожав руку каждому, и кок разлил по прощальной чарке сухого вина.
Моряки стали прощаться с экипажем, между ними ходил дежурный по кораблю, капитан–лейтенант Побережный, или Шкаф, за его высокий рост, широкие плечи, дубоватость и простоту натуры. Он подходил к отслужившим свой срок матросам и орал:
–Почему форма не по уставу, вот клёша с тебя сдеру, прямо здесь, а ты что лыбишься, это же не бескозырка, а кипа жидовская, в бубен захотел…
Старший помощник махнул ему рукой, как бы говоря, чтоб он отстал, старпом и сам не любил разряженных павлинов, самолично срывал доморощенные аксельбанты и незаслуженные знаки отличия, но сейчас не хотел портить праздник.
Главный боцман доложил, что катер спущен и моряки подхватив дембельские дипломаты, начали сходить по трапу. Сверху им, что то кричат, машут руками, они машут в ответ, у некоторых в глазах скупые слёзы, на лицах радость и гордость, что ты прошёл службу и немного тревоги, от начинающейся неизвестной жизни.
Катер сделал круг вокруг корабля под льющийся из репродукторов марш «Прощание Славянки» и медленно направился к берегу. Дима долго стоял на баке, махая вслед удаляющемуся катеру, сердце сжималось, ещё половина службы впереди, а так хочется домой, увидеть маму и друзей, разные мысли лезли в голову, лишь щедрый подарок согревал душу. Подошёл Ковбой:
–Не дрейфь, Димон, скоро и мы там будем, – потом почесал затылок и предложил взять его в напарники.
Сегодня его первый лов, солнце греет макушку, Кульнев немного напряжён, а Ковбой вразвалочку, тащит впереди канат и объясняет позади идущему Диме, держащему крюк с тросом:
–Главное не дёргайся, будь спокоен, как Блондин перед выстрелом, куда она денется, когда на крюк оденется.
Ковбой, он же Юра Порошенко, одногодок Димы по призыву, жизнерадостный харьковский хохол, хитроватый и пузатый, любитель ковбойских вестернов, которые он мог пересказывать часами в кубрике или в курилке на полубаке. Однажды, когда заболел почтальон, он с берега вместе с почтой притащил фильм «Хороший, плохой, злой», добытый им на кораблях у стенки, который смотрели всем экипажем несколько раз, под комментарии Ковбоя.
На юте уже копались с акулоловкой Тимоха с товарищами:
–Маслопупы пожаловали, конкурирующая фирма.
– Какие вы нам конкуренты, новичкам всегда везёт, – миролюбиво отвечает Ковбой. Неожиданно им дорогу преграждает в белой робе с открахмаленным синим гюйсом, годок флота российского, коренастый сигнальщик Супруненко.
– Дай – ка, Ковбой, помогу донести, – берёт у Юры канат и, глядя на Кульнева произносит: «Тебе, Димон ещё служить и служить, а мне на службу х.. ложить, после похода на сход собираться, так что вместе ловить будем!»
И зычно кричит собравшимся у лееров зевакам:
–Расступись, дрищи…
Хохол насаживая кусок сырого мяса, добытый с большим трудом на камбузе, уточняет: «Если первая сорвётся, то вторая наша»
–Ты, Ковбой, не забывай, с кем разговариваешь, ультиматумы тёще будешь ставить, – годок берет крюк с наживкой и лихо забрасывает за борт. От кормы, покачиваясь на волнах, отходят две акулоловки, боцмана, где то задержались.
Через минут двадцать появляется акула, делает круг вокруг акулоловок, на юте нарастает ажиотаж, все места у лееров заняты, стоит сплошной гул, как перед рок концертом, хищник направляется к штурманской акулоловке, медленно подплывая, трётся о наживку головой и неожиданно, делает поворот в сторону другой акулоловки. Дима слегка подтягивает канат как бы подманивая хищника и вдруг из глубины стремительно выходит другая акула, толкает мордой кусок мяса, слегка поворачивается и резко заглатывает его. Дима начинает быстро тянуть, ещё не веря, что акула на крючке, Супруненко с Ковбоем подхватывают канат, со всех сторон крики и лезущие с советом руки.
–Тащи ровно, без слабины, не мешать, заткнулись все! – лицо Супруненко сосредоточено, он быстро, но равномерно работает руками. Хищник трясёт мордой, сильно не упирается пока находиться в воде. Но как только оказывается у борта корабля и выходит из воды, начинает ожесточенно бить по корпусу корабля мощным хвостом, раскрывая пасть и изгибаясь всем телом, наносит сильные, глухие удары, но крюк прочно засел в её глотке, акула постепенно поднимается вдоль борта.
– Ковбой, хватай трос и переваливай, – орёт красный от напряжения Супруненко.
Ковбой перехватывает трос, приподнимает его над леерами, резкий дружный рывок каната и акула падает на палубу.
Крики стихают, морского охотника уважительно разглядывают и обступают со всех сторон.
– Вот это дура..
Почти трёхметровая акула лежит на животе, слегка шевеля хвостом, её черные бездонные глаза тоже рассматривают людей. Из пасти торчит крюк с тросом, кожа блестит и переливается на солнце, тело сигарообразной формы кажется совершенным. Дима вцепился в канат, не в силах разжать пальцы и оторвать взгляд от акулы. Супруненко с Ковбоем обходят акулу и хватают её за хвост.
Подходит Дантист и выверенным сильным ударом пожарного кранца наносит удар по голове, потом деловито произносит: «Наркоз, оглушающий».
Акула обмякла и затихла. Дантист вставляет деревянные бруски и кусок арматуры в раскрытую пасть, ещё раз, уже не сильно, бьёт кранцем по голове, и начинает филигранно, скальпелем, вырезать челюсть. Дантист, котельный машинист Клюев, за отсутствием на корабле стоматолога, научился лихо выдирать зубы нуждающимся, используя не только щипцы, но и шкивно –лебёдочные механизмы, вторым его хобби было удаление челюсти у акул.
Разгребая толпу, за спиной Димы вырастает Бык:
–Кульнев, почему не у дизелей, а.. табанишь?
–Да к, молодой матрос Абрамович сейчас на вахте, иди, говорит, Дима, отдыхай, а я тут заведование пока изучать буду, – оправдывается Дима, и переводит стрелки, показывая на распластанное тело, – товарищ капитан 2-го ранга, а я тут акулу поймал.
– Вижу, не слепой, ты хоть знаешь, что это за зверь? – голос Быка добреет, он пристально рассматривает боковые плавники и заострённую голову.
– Да к, акула..
–Это не просто акула, дубина, это мако, опасный хищник, не хотел бы я с ним в одной акватории находиться, зайди потом на пост, доложи и осторожнее она и без челюсти задаст шороху, – покачиваясь, Бык уходит на шкафут.
Клюев аккуратно вырезал челюсть, посмотрел на Кульнева и спросил:
– Кому? – Дима кивнул на довольного сигнальщика.
Супруненко бережно взял челюсть и произнёс речь.
«Это не просто челюсть, это челюсть мако, моя челюсть мако, запомните души морские, что значит быть в нужном месте, в нужный час».
Дантист вытащил крюк и арматуру распирающую глотку, акула закрыла беззубую пасть и дернулось всем телом несколько раз.
Склянки пробили полдень, радостный звук, время обеда. Матросы потянулись в направлении камбуза.
Чуть в стороне облокотившись на эндшпиль, наблюдал эту картину Химик, специалист химслужбы, попросту «пассажир» на корабле, так как целыми днями занимался исключительно своими делами, кроме рапорта на мостик два раза в сутки: «Уровень радиации ноль. Доложил старшина 2-ой статьи Иконников». Пробу воды, он естественно не брал, безапелляционно утверждая:
– Что мне делать больше нечего, я и так вижу.
При этом был постоянно чем– то занят, паял, лепил, мастерил в своей каморке и придумывал различные розыгрыши. Вот и сейчас, Химик, думая о чём – то своём, не спеша подошёл к Дантисту:
– Хватай её, и потащили на полубак, есть одна мысль, Димон, отдай акулоловку Ковбою, пусть тренируется, бери за хвост, давай подсоби.
Так втроём, накрыв брезентом, Дантист впереди, Химик, обхватив за талию, как любимую женщину и Кульнев сзади, они потащили акулу на нос корабля.