Странники поневоле

 Серия «Сибирский приключенческий роман»

© Краснер В.Д., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Часть 1

Василь

Лето стояло сухое и знойное. Солнце, не успевшее остыть за ночь, по утрам вставало горячее и усталое. Оно медленно поднималось из-за горизонта, предвещая жаркий, погожий день.

В большом доме Макиенков в это раннее утро первыми, как всегда, поднялись женщины и дед Василь. Он встал, оделся и потихоньку вышел во двор подышать пока еще свежим утренним воздухом, напоенным ароматом степных трав и тайги.

Село стояло на опушке леса, раскинувшись крестьянскими усадьбами вокруг семи небольших озер, оттого и получило свое название – Семиозерки. С одной стороны к нему подступал густой темный лес, с другой протянулась бескрайняя приамурская степь. Дом Макиенков стоял на краю села со степной стороны на самой кромке балки и обдувался всеми ветрами, особенно в студеные дальневосточные зимы. В это время деду Василю было особенно тоскливо и грустно то ли от неожиданно навалившейся старости, то ли от того, что прожил он почти всю жизнь вдали от родной земли. Где-то в глубине души он всегда мечтал хоть одним глазком увидеть легкое дрожащее марево украинской степи, почувствовать пьянящий аромат степного разнотравья. И только весной, когда солнце начинало в полную силу прогревать остывшую землю, когда приамурская степь дышала запахами оттаявшей земли, когда все отогревалось, оживало и зацветало, дед Василь приободрялся, озабоченный весенними хлопотами.

До этого жил Василь Макиенко на Херсонщине, в небольшом украинском селе. В старой мазанке – её поставил еще отец Василя, когда женился, ютились вчетвером: отец, мать, Василь и сестра Ганка. Жили бедно. Отец и мать всю жизнь батрачили на помещика, а потом и Василь стал гнуть спину на чужих полях, мечтая о своем, хотя бы маленьком клочке земли, где он был сам себе хозяин.

Вскоре все его мечты были прерваны. Как исполнился ему двадцать один год, попал он под указ о всеобщей воинской повинности, введенный в России в 1874 году. Половина его сверстников, по жребию, попала в ополчение, а Василю выпало служить в постоянных войсках. Шесть лет ему внушали, что защита престола и отечества есть священная обязанность каждого российского подданного. Но, слава богу, что за эти годы не пришлось ему ни с кем воевать, и вернулся Василь домой целым и невредимым. А пока служил он царю и отечеству, его мать, надорвавшись непосильной работой на панском скотном дворе, заболела и, не вставая, вскоре умерла. Сестра Ганка вышла замуж и ушла жить в дом к мужу.

Вернувшись со службы, зажил Василь с отцом вдвоем. Вот тогда и задумал он жениться. Дивчину присмотрел сразу, как пришел домой. Полюбилась ему первая красавица на селе – голубоглазая певунья Марийка Кавун. Всю зиму бегал Василь на посиделки, где запевалой была его ненаглядная Марийка. А как поняли они, что и дня прожить друг без друга не смогут, решили пожениться. Только знал Василь, что не отдаст Ярко Кавун свою дочь за бедного парубка. Жили Кавуны небогато, но и не бедствовали, хоть работали тоже на панских полях, но имели и свое небольшое хозяйство. У Василя же, кроме своих рук да старой мазанки с малюсенькими оконцами, ничего не было. Зато была у Василя с Марийкой любовь. Была Марийка единственной и любимой дочерью у Кавунов, поэтому Ярко никогда не перечил ей, видя, как она дает отступного всем женихам, которые сватались к ней наперебой.

Когда рассказал Василь своему отцу, что задумал жениться на Марийке, вздохнул старый Макиенко и ничего не ответил, а сын нетерпеливо теребил его:

– Батько, ну, что ты вздыхаешь? Засылай сватов.

– Сватов-то послать нетрудно, а как откажет Кавун, что делать будешь?

– Не откажет, батько, мы же любим друг друга.

– А может, у Кавуна кто-то другой есть на примете?

– Но у Марийки-то никого другого нет! Она и не пойдет за другого.

Усмехнулся старый Макиенко.

– А может, он ее и спрашивать не будет? Не ровня мы ему, сам видишь, как мы живем – ни кола ни двора, одна мазанка старая да огородик небольшой. Так за всю жизнь и не сумел я построить новую хату. Прости меня, сын, моя вина. – Макиенко тяжело вздохнул и замолчал.

– Батько, не убивайся, вот женюсь, пойду к пану, упаду к нему в ноги и попрошу ссуду. Построю новый дом, большой, светлый… и земля своя будет.

– Э-э, сынку, я всю жизнь мечтал об этом, но так ничего и не сумел сделать. Ну ладно, зашлем сватов к Кавунам. Думаю, не откажет, ведь когда-то мы с ним в молодости вместе против турок ходили.

Крепко задумался Ярко Кавун, когда заявились к нему сваты от Макиенков. Он уже давно знал, что дочь встречается с Василем, но всерьез не воспринимал это. И старого Макиенка знал он с молодых лет, знал и то, что Василь работящий парень, но вот бедность его смущала. Не хотел Ярко отдавать дочь в старую хату Макиенков, поставил условие Василю, что благословит их, если после свадьбы жить молодые будут у Кавунов. Не думал Василь, что так получится, но другого выхода не было, согласился, лишь бы быть вместе с Марийкой.

Свадьбу Кавун справил знатную, и зажил с тех пор Василь в доме у тестя, успевая работать и на панском поле, и у Кавуна в хозяйстве. Зато Марийка теперь всегда была с ним. Вскоре родились у них два сына-погодка, старшего назвали Никиткой, а младшего Матвеем. Когда Марийка, что-то напевая, укладывала их спать, Василь смотрел на неё и думал, что впереди у них лежит такая же тихая, простая и добрая жизнь, как эта старинная песня. Но неожиданно все оборвалось…

Однажды перед Пасхой взяли несколько молодух из села в панскую усадьбу, убирать и готовить ее к празднику. Весело напевая, подоткнув широкие юбки за пояс, молодицы мыли, чистили все в доме так, что в промытые стекла больших окон заглянуло весеннее солнышко и заиграло, заплясало на свежевыскобленных полах.

Оживленно перемигиваясь, девчата поглядывали на молодого пана-офицера, приехавшего погостить в отчий дом. Но он, не обращая на них внимания, сверкая блеском погон и начищенными до глянца сапогами, постоянно крутился возле Марийки. Сначала он пытался просто заигрывать с ней, потом, начал потихоньку лапать ее руками, но Марийка со смехом увертывалась от него и просила паныча не мешать ей работать. Это еще больше распаляло его, и он уже не отставал от нее до самого вечера. Сказав, что срочно надо убрать его комнату, он заманил туда Марийку и стал уговаривать полюбить его, при этом помогая себе руками. В ужасе Марийка поняла, что хочет от нее паныч. Заметалась, как птица в клетке, умоляя отпустить ее, ведь у нее есть муж и дети. Но, видно, крепко ударили в голову молодому офицеру хмель выпитого вина и хмель желаний. Бросив ее на кровать и изорвав на ней платье, он силой добился того, что хотел, и только после этого отпустил ее.

Со слезами, в разорванной в клочья одежде выбежала Марийка из ворот панской усадьбы и сразу же увидала своего Василя. Помутилось у нее сознание, потемнело в глазах, и упала она без чувств. Подхватил Василь жену на руки и понес домой. Всю дорогу он в отчаянии разговаривал с Богом и спрашивал у того – за что ему такое наказание, чем он прогневал Всевышнего.

Внес Василь Марийку в дом, положил на кровать. Старая Кавуниха кинулась к дочери, приводя ее в чувство. Мальчишки испуганно стояли и смотрели на мать, ничего не понимая, но чувствуя, что случилось что-то ужасное. А Василь вдруг понял, что не слышит его Бог и не пошлет кару небесную на голову насильника, только он сам должен отомстить за надругательство над женой. Кинулся Василь из дома, побежал к панской усадьбе. Да только и сумел заскочить во двор, а дальше не успел и шагу ступить, потому что старый пан, спустив собак и дворню, натравил их на Василя. Собаки порвали на нем всю одежду, а слуги, накинувшись скопом, избили и выбросили за ворота. Долго в ту ночь Василь катался по земле и выл, как побитый пес. Одно только могло успокоить его – месть.

Старый Кавун, узнав, что паныч сотворил с его дочерью, тоже поклялся отомстить, чего бы это ему ни стоило. Остаток ночи просидели они с Василем в баньке, пили горилку с горя и вынашивали план расплаты с паном.

На следующий день Ярко заколол маленького кабанчика. Долго варил какое-то зелье, потом положил в него куски мяса и проварил его в этом настое. Марийка весь день лежала в постели и металась в горячке. Василь ни на минуту не отходил от нее. Глядя на жену, еще вчера такую красивую, веселую и жизнерадостную, а теперь жалкую и беспомощную, с глубоко ввалившимися глазами на похудевшем за ночь лице, он весь закипал гневом и с нетерпением ждал наступления ночи, чтобы осуществить то, что задумали они с тестем.

Старая Кавуниха весь день одна управлялась по хозяйству и со страхом поглядывала на мужа. Она видела, что он задумал что-то страшное, но не вмешивалась. Прожив всю жизнь со своим Ярко, она знала, что, если тот что-то задумал, значит, так надо и лучше ему не мешать. Но на душе у старухи было тревожно.

Поздно ночью Кавун с Василем, взяв мясо, сваренное в зелье, ушли из дома. Заныло сердце у Кавунихи, чувствовала она худое, а тут Марийка очнулась, села на кровати.

– Мамо, где Василь с батьком?

– Успокойся, донечка, скоро придут. На, выпей еще травки. – Она поднесла Марийке чашку с настоем.

Попив, Марийка снова откинулась на подушки и заснула, а Кавуниха все ходила по дому, поглядывая в окна и прислушиваясь к каждому шороху. Где-то на селе забрехали собаки, потом успокоились, и опять наступила тишина. Ни звука не доносилось из ночной темноты.

А Кавун с Василем в это время с двух сторон подошли к панской усадьбе, позволив собакам кинуться к ним. Стоя за изгородью, они кидали им куски мяса, сдобренные сон-травой. Вскоре собаки успокоились, перестали лаять и заснули. Подождав еще немного, пока сон сморит и сторожей, Кавун с Василем пробрались во двор и, потихоньку подперев бревном входную дверь, стали большими охапками таскать сено из стога, стоявшего на хозяйском дворе возле конюшни. Обложив дом со всех сторон сеном, больше всего навалив его на крыльцо и под окна, они зашли с двух сторон и одновременно подожгли сено. Когда огонь, потрескивая, пополз красными языками по соломе, оба кинулись со двора. Уже подбегая к своему дому, они увидели, как огненным сполохом вспыхнул панский дом. Залаяли собаки во дворах, стали выбегать люди, но было уже поздно. Дом горел, как яркий факел, и потушить его было невозможно…

Наутро приехал исправник с полицейскими. Долго искать поджигателей не пришлось. Все село знало, что учинил паныч с Марийкой, да Кавун с Василем и не отпирались. Как пришли их забирать, заголосили Кавуниха с Марийкой, да так, что мальчишки, не выдержав, тоже заревели в голос. Поморщившись, исправник махнул полицейским: «Выводи!» Вышел из дому и сел в тарантас, готовясь уезжать. Обмерла Марийка, упала посреди хаты, а Кавуниха кинулась к исправнику, стала целовать его пыльные сапоги, умоляла не увозить мужа и зятя. Брезгливо дернув ногой, исправник бросил ей в лицо:

– Дома по ночам надо было мужа держать, а теперь выходит, они оба злодеи и убивцы. Так что плачет по ним долгая каторга.

– Так за Марийку же они это сделали. Вы же знаете, что сотворил с ней паныч.

– Ну и радовалась бы, что понравилась пану, так она еще и мужу нажаловалась, на преступление толкнула его, – цинично сказал исправник и хохотнул. – Вот баба дурная, счастья своего не поняла. Поехали!

Он ткнул кулаком солдата, сидящего на козлах, а тот полосонул кнутом по спинам лошадей так, что тарантас резко дернулся с места и Кавуниха, не удержавшись, упала лицом в дорожную пыль. Следом за ними тронулась подвода, в которую посадили старого Кавуна с Василем, связав им руки, как злодеям. Четверо конных полицейских с шашками наголо поехали следом.

Когда стих топот копыт и улеглась пыль, поднялась Кавуниха с земли и, сопровождаемая сочувствующими взглядами односельчан, побрела в дом. Марийка лежала посреди комнаты, а мальчишки сидели рядом и плакали в два голоса. Кавуниха принесла ковшик воды, брызнула Марийке в лицо. Та, очнувшись, посмотрела долгим взглядом вокруг, приподнялась, встала и медленно прошла за занавеску на свою половину. Упав на кровать, она тихо завыла, запричитала. Кавуниха, обняв внуков, уселась на лавку и задумалась тяжелой долгой думой. Никитка с Матюшей сидели тихо, прижавшись к бабушке. Они не видели ночного пожара и в свои восемь-девять лет не понимали, почему солдаты, связав руки отцу и деду, увезли их куда-то.

– Баб, – допытывался Никитка, – а куда татка с дидом поихали? Они скоро вернутся?

Старая Кавуниха только вздыхала молча. Она сама не знала, что теперь будет с ее мужем и зятем. Что ждет их? Как прожить-то без мужиков? Засудят ведь их теперь.

Подождав день-другой, Марийка поехала в город, узнать, что с отцом и мужем. Тюрьму она нашла быстро, всем было известно в городе это мрачное здание, а вот узнать что-либо о своих мужиках удалось не сразу. Оказалось, что тюрьма переполнена арестованными, ждущими суда, и таких, как она, пытающихся узнать что-нибудь о своих близких, было много. Записавшись на очередь к следователю, она три дня ждала, пока наконец-то попала на прием. Но ничего утешительного не узнала. Следователь сказал, что суд состоится не раньше чем через месяц.

Вернувшись домой, Марийка старалась работой заглушить душевную боль. Кое-как дождалась, чтобы через месяц снова поехать в город, надеясь хоть что-нибудь узнать и увидеться с Василем. Но оказалось, что суд уже состоялся, и отца с мужем отправили по этапу куда-то в Сибирь. А присудили им обоим по пятнадцать лет: из них по пять лет каторжных работ и по десять лет ссылки.

Вся почерневшая от горя, сгорбленная, как старушка, вышла Марийка из тюрьмы и тихо побрела через город на тракт, что вел в ее село. Пройдя немного, она не услышала, как ее догнала подвода и только окрик: «Эй, тетка, далече идешь?» – остановил ее.

– Домой, дядько Панас, – ответила Марийка, узнав соседа.

Приглядевшись, Панас еле узнал ее.

– Марийка, ты ли это? – удивленно произнес он. – Что, плохие вести о Василе и батьке? – Марийка молча кивнула. – Ну, садись на подводу, вместе и доедем.

Сперва ехали молча. Марийка сидела, погруженная в свои горестные думы. Дядька Панас, не выдержав, спросил ее:

– Ну, что тебе сказали про батьку с Василем?

– Угнали их, дядько, угнали по этапу, – еле выговорила Марийка и расплакалась.

– Надолго их… это самое… осудили?

– Надолго, дядько Панас, ой, надолго, – сквозь слезы проговорила Марийка. – По пятнадцать лет им дали. Ой, не увижу я больше ни своего Василя, ни батька! Ой, горе мне, горе! Как жить-то теперь, дядько Панас? – Она разрыдалась еще сильней.

– Да-а, – протянул Панас. – Тяжко тебе будет с двумя детишками.

– Как я без Василя буду? – Она подняла на него свои заплаканные глаза.

– Крепись, Марийка, надо жить хотя бы ради детишек своих. Ты должна поднять их. – Панас замолчал надолго. Он понимал, как тяжело будет одной без мужа вырастить двоих детей. Сколько таких вдов с детишками маются на селе, а пятнадцать лет сроку – это уже почти вдова. Но он не стал ничего говорить ей, а только, когда приехали в село, сказал: – Крепись, Марийка, ты еще молодая, дождешься своего Василя. А он вернется и посмотрит, каких ты сыновей вырастила. Ты только жди его, он вернется. Ну а если что, тяжело будет, то приходи, я подмогну всегда.

Попрощавшись с дядькой Панасом, Марийка поблагодарила его за то, что подвез до села, да за доброе слово. Когда она вошла в дом, то увидела три пары глаз, напряженно с надеждой смотревших на нее. Мать все поняла без слов и заплакала.

– Слезами горю не поможешь, – вздохнула Марийка. – Надо жить, растить детей и ждать Василя с батькой…

Пока шли этапом по украинским землям, еще не так тяжко было на душе у Василя. Не было еще чувства оторванности от дома и той бескрайней тоски, от которой хотелось выть по-волчьи. Вдоль дорог, по которым гнали осужденных, тянулись села и хутора, с такими же белыми хатками-мазанками, крытыми соломой, что и у них. В города этап не заводили, потому что все арестанты шли в цепях, и вся эта масса людей гремела и бряцала железом, задолго предупреждая о своем появлении. Хоть и числились все они злодеями, ворами и убийцами, но народ в селах выходил к дороге, чтобы подать этапникам то каравай хлеба, то шмат сала или еще чего-нибудь съестного. Охрана не припятствовала этому, потому что тех нескольких копеек в день, что выдавалось на каждого арестанта, на пропитание не хватало, и многие, обессилев от голода, еле передвигали ноги.

Василь видел, что ему, молодому, намного легче, чем тестю, и как мог помогал старому Кавуну. Так и дошли они до «железки», где им на время сняли кандалы, чтобы сводить в баню, а потом опять заковали и, посадив в арестантский вагон, повезли в Сибирь. И вот тут, глядя на унылый пейзаж за узким зарешеченным окошком арестантского вагона, Василь загрустил, затосковал, чувствуя, как с каждым перестуком колес на стыках рельс он все дальше и дальше удаляется от родной земли, от Марийки с детишками.

Всю дорогу Василя мучил вопрос – правильно ли он поступил, взяв грех на душу, пойдя на убийство? Но, вспомнив, что сотворил панский сынок с его женой, гнал прочь все сомнения. Он еще не знал, что его небольшой бунт был маленькой искоркой в том пожаре крестьянских выступлений против помещиков, развернувшихся на Украине весной и летом 1903 года, когда крестьяне, доведенные до отчаяния нищетой, захватывали помещичьи земли, поджигали имения, забирали скот и хлеб. В этих волнениях приняли участие свыше ста пятидесяти тысяч крестьян, и только с помощью войск удалось их подавить.

Когда прибыли в Иркутск, оказалось, что предстояло Василю с Кавуном отбывать каторгу не в Сибири, а еще дальше, где-то в Забайкалье. И повезли их в такую даль, в такие неведомые земли, о которых Василь сроду не слыхивал.

Старый Кавун совсем сник, услышав, что повезут еще дальше. Он знал, что вряд ли вернется из ссылки, годы не те. А Василь, понимая, что пятнадцать лет – срок немалый, все равно надеялся, что когда-нибудь вернется домой. Его больше беспокоило, как там Марийка проживет эти годы, как одна поднимет двух сыновей. Выдержит ли? Кто побережет ее теперь? За этими думами он забывал о себе. Василю было все равно, куда его повезут и где ему предстоит отрабатывать каторгу. В свои тридцать восемь лет, полный здоровья и сил, он был уверен, что выдержит любые тяготы каторжного пути и дождется того дня, когда поедет по этой же дороге назад, к Марийке и детям.

Вот острог. Очутившись в замкнутом пространстве, огороженном высоким частоколом, Кавун совсем опечалился, и уже ничто не могло оживить в нем боевой дух запорожского казака, гулявшего в молодости по днепровским плавням, любившего простор украинских степей.

Пока устраивались на новом месте, вернулись с работы жильцы барака. Молча скидывали мокрую одежду и устало валились на лежаки. Немного отдышавшись и съев свой скудный ужин, один из них, уже немолодой каторжанин, спросил Василя с Кавуном:

– Откуда будете?

– З Украйны мы.

– Эк как вас занесло, – вздохнул каторжанин.

Подтянулись другие обитатели барака.

– Как там, на воле-то? – Десятки глаз уставились на Василя с Кавуном.

– На воле хорошо.

– А за что же вас сюда загнали, если там хорошо?

– Да панскую усадьбу сжег вместе с паном.

– За что же ты их так?

– За жену.

Все замолчали. Было видно, что от усталости никому не хотелось и разговаривать.

– Ну а здесь как? – осторожно спросил Василь. – Жить-то можно?

– Жить? – Каторжанин усмехнулся. – Да мы здесь хуже скотов. Завтра увидишь, как получишь кайло да тачку. Сейчас, пока лето, еще ничего, одёжа-то за ночь успевает просохнуть, а вот зимой… Там, – он показал пальцем куда-то вниз, – там течет отовсюду – и под ногами хлюпает, и со стен течет, и сверху на тебя капает. В штольне никуда не спрячешься. Вот я и говорю, что сейчас еще ничего, а зимой плохо: одежа не успевает за ночь просохнуть, постоянно в сырой и ходишь. Увидишь, как за зиму половина барака передохнет.

– А что, больных не лечат?

– Какое там лечение, – махнул он рукой. – Нам положено четыре копейки в день на питание, так начальство по две копейки забирает, якобы на лечение. А толком ни еды, ни лечения нет. Да ты не дрейфь, паря. – Каторжанин хлопнул оробевшего Василя по плечу. – Если первую зиму продержишься, не помрешь, то дальше легче будет.

Потянулись длинные дни, похожие один на другой. Каждый день каторжан выводили на работу на серебряные рудники, где они, спускаясь в забой, работали с утра до вечера, делая лишь небольшой перерыв на обед, который доставляли им прямо в штольни.

Кое-как прожили лето, потом слякотную осень, а зимой старый Кавун заболел. Сырая одежда, крепкие забайкальские морозы с пронизывающими ветрами, от которых деревянный острог промерзал насквозь, быстро дали о себе знать. Каторжане болели и умирали один за другим. Кавун долго крепился, не поддаваясь болезни. Он знал, что если свалится, то уже не встанет. Постоянный кашель и болезнь ослабили его так, что последние дни он ходил, шатаясь, как пьяный. Пришел день, когда Кавун утром не смог подняться с топчана и тогда он понял, что это конец. Вечером, дождавшись Василя, он, откашлявшись, сказал ему:

– Ну вот и все, Василь, отгулял я, отходил по земле.

– Да ты что, батько, это только простуда. Отлежишься немного и встанешь, – пытался возразить ему Василь, но Кавун остановил его.

– Подожди, не перебивай, слушай, о чем попрошу тебя. Если удастся передать весточку домой, то напиши, что я всегда помнил о них, и пусть они простят нас за то, что оставили их одних. – Кавун помолчал немного, хрипло дыша, потом попросил: – А ты, Василь, дотерпи как-нибудь, доживи, ты еще молодой. Как на поселение выйдешь, там полегче будет. Ну, прощай, а я свое отжил. Так не хочется ложиться в чужую промерзлую землю. – Он устало замолк и, кажется, уснул.

Утром, когда Василь подошел к нему, старый Кавун был уже мертв.

Тяжело пережил Василь первую зиму на каторге. Издевательства надзирателей и острожного начальства доводили каторжан до отчаяния. За любую провинность наказывали если не поркой шомполами или розгами, то морили голодом в карцере по несколько дней. Многие, не выдержав, пытались покончить с жизнью, ища спасения в смерти. Случалось, и Василя наказывали за непокорный нрав, но он всегда помнил, что должен «дожить, дотерпеть», как наказывал ему старый Кавун, ради Марийки и сыновей, которые ждут его и тоже надеются, что он когда-нибудь вернется домой. Это сдерживало его в минуты отчаяния и давало силы преодолеть все невзгоды и унижения каторжной жизни.

Долго тянулись дни первой зимы в неволе. Все устали от жгучих забайкальских ветров и морозов. Хотелось тепла и солнца. Когда же отшумели последние сырые весенние ветры, выглянуло солнце и только-только пригрело землю, каторжане уже не торопились в душные, отсыревшие за зиму бараки, куда солнце и летом не попадало из-за маленьких узких окошек под самым потолком. Дни стали длиннее, и теперь все после работ сидели во дворе, грелись под весенними солнечными лучами.

На Пасху на работу не погнали. «Христос воскрес! Дождались райского денечка!» – слышалось отовсюду. А Василь загрустил, затосковал пуще прежнего. Прошел всего лишь год, как он на каторге, а сколько еще таких лет впереди? Не хотелось и думать об этом. Он с жалостью смотрел на вновь прибывающих осужденных, которым еще только предстояло обживаться, привыкать к острожной жизни, к ее законам и порядкам. А за зиму пригнали столько каторжан, что в ранее просторных бараках теперь стало тесно так, что и повернуться негде. Особенно много ссыльных было из Украины. Так расправились с бунтарями девятьсот третьего года.

С наступлением тепла пришел указ строить новый острог. В помощь вольным плотникам отобрали несколько ссыльных, в их число попал и Василь. Его уже не водили на рудник, а каждый день под конвоем выводили из острога на стройку. Работа на свежем воздухе, под солнцем – это, конечно, не в штольне, да и кормежка у артельных плотников не та, что у каторжан. Василь окреп, загорел, вновь захотелось жить и дождаться возвращения домой. А еще научился Василь рубить дома, даже не думая, что когда-то ему это пригодится.

Лето пролетело быстро, надо было готовиться к новой зиме. Василь уже по своему опыту, да и другие каторжане научили, приготовил к зиме сменную одежду, обувь. Плотники, закончив работу, разошлись по своим деревням, а ссыльных опять стали гонять на рудник.

Для Василя вторая зима прошла легче и даже, как ему показалось, быстрее. Одно только мучило его: запрет на переписку – он не мог подать весточку о себе и не знал, что творится дома.