- -
- 100%
- +
— Дзержинский — говно, — вставляет Лев. — У них станки старые, допуски пляшут.
— Знаю, — кивает Аркашов. — Но у них связи в министерстве. А у тебя что?
— У меня качество. И сроки. И немецкое оборудование. И ты.
— Этого мало, — Аркашов понижает голос. — Нужны документы. Полный пакет: производственные мощности, штатное расписание, сертификаты на каждый ствол, заключение независимой экспертизы. И главное — финансовый отчёт за последние три года. Чистый, без дырок.
Я молчу. Лев рядом начинает листать папку.
— Всё это у нас есть, — говорит Лев. — Кроме независимой экспертизы. Её делают две недели.
— Значит, есть две недели, — Аркашов поднимает палец. — Через четырнадцать дней я должен получить полный пакет. Всё — у меня на столе. Иначе я не смогу вас протащить. Тендер закрытый, но комиссия будет смотреть бумаги. Если хоть одна запятая не сойдётся — вылетаете.
— А откат? — спрашиваю прямо.
Аркашов улыбается. Хитро, по-лисьи.
— Пять процентов сверху. От суммы контракта. После победы.
— Три, — говорю.
— Четыре, — не торгуется. — И никаких «но». Я рискую своей башкой, если вы сорвёте поставки. У вас всё стабильно? Нет проблем с документами? С акционерами?
Я напрягаюсь. Лев тоже замирает.
— Всё в порядке, — говорю ровно.
— А брат твой? — Аркашов смотрит мне прямо в глаза. — Илья? Слухи нехорошие ходят. Если он начнёт тяжбу, замнёт активы — вы не сможете участвовать в тендере. По закону, если есть корпоративный спор, вас не допустят.
Внутри всё холодеет. Сука, откуда он знает? Уши у него длинные, блядь.
— Илья — не проблема, — цежу сквозь зубы.
— Проблема, — Аркашов подаётся вперёд. Глаза серьёзные, мутная пелена спала. — Я тебе говорю, как есть. Пока ты не решишь вопрос с братом — я не могу запустить ваш пакет документов. Потому что, если он подаст в суд через неделю, меня же и уроют. Скажут — а ты чего не проверил, а ты чего допустил?
— Две недели, — говорит Лев. — Нам нужно две недели, чтобы всё закрыть.
— Две недели, — кивает Аркашов. — Ровно. Через четырнадцать дней я жду у себя в кабинете полный пакет. И чтобы ни одного судебного иска на ваши активы. Убери вы этого родственника, чё как девственники в первый секс! Поняли?
— Поняли, — отвечаю.
Аркашов откидывается, снова становится расслабленным. Берёт коньяк, делает глоток.
— Ну а теперь — отдыхаем. Где эта красотка, которая нас обслуживает?
Я сжимаю челюсть. Лев бросает на меня быстрый взгляд — он уже понял, что сейчас начнётся.
— Я позову, — говорю холодно. — Но ты руки при себе держи.
— Ой, да ладно тебе, — машет рукой Аркашов. — Я по делу, без глупостей.
Нажимаю кнопку вызова.
Дверь открывается через минуту. Виола заходит спокойной, но я вижу — она напряжена. Плечи чуть выше обычного, губы сжаты.
— Что будете заказывать? — спрашивает ровно.
— Садись с нами, красавица, — Аркашов похлопывает по дивану рядом с собой. — Выпьем за знакомство.
— Я на работе, — отвечает Виола, не двигаясь.
— Работа подождёт. Начальник не будет против. Правда, Олег?
Она переводит взгляд на меня — в глазах лёд. Ох не была бы она на работе, по-любому уже бутылка коньяка встретилась с головой Аркашова.
— Аркашов, — говорю тихо. — Она сказала — на работе. Не трогай.
— Да я же по-человечески, — депутат не унимается. Встаёт, подходит к Виоле. Смотрит на неё сверху вниз — он выше её на голову. — Ты чего такая неприступная? Мы же не чужие люди. Выпей с нами рюмку, расслабься.
— Отойдите, — говорит Виола. Голос твёрдый, но я слышу — край. Тонкая грань между спокойствием и истерикой.
Аркашов кладёт руку ей на плечо. Пальцы толстые, в перстнях.
— Ну чего ты…
— Руку убрал, — вскакиваю. Диван отодвигается с противным скрипом.
Аркашов оборачивается. Глаза мутные, но в них уже мелькает понимание — переборщил.
— Олег, ты чего? Я же…
— Я сказал — убери руку, — подхожу к нему. Близко. Вплотную. Смотрю сверху вниз. — Она тебе сказала «нет». Это понятное русское слово. Или тебе перевести на блатной?
Депутат моргает. Смотрит на мои кулаки, на моё лицо. Я сейчас не шучу, и он это видит.
Рука его поднимается. Он делает шаг назад.
— Ладно-ладно… без обид… я же по-дружески…
— Иди на место, — говорю ему как псу. — И сиди там.
Аркашов плетётся к дивану. Садится, надувает губы, как обиженный ребёнок. Берёт коньяк, залпом пьёт.
Виола стоит у двери. Белая как бумага. Смотрит на меня. Глаза блестят — от страха или от злости, хер разберёшь.
— Всё в порядке? — спрашиваю.
— Да, — выдыхает. — Спасибо.
— Иди, — киваю.
Она уходит. Дверь закрывается.
Я сажусь обратно. Беру виски, делаю глоток. Делаю большой глоток — горло обжигает. Жидкость растекается по пищеводу теплом, но не гасит ничего внутри. Второй глоток. Руки всё ещё трясутся — от злости, от бешенства, от того, как близко я был к тому, чтобы разбить этому жирному уроду его ебало.
Аркашов видимо не получив нужного удовольствия быстренько начинает сворачиваться. Собирает свои бумажки, портфель, бормочет что-то про дела, про встречи. Я на всякий случай провожаю его на улицу — проверяю, чтобы его водитель забрал. Заодно и сам проветрюсь, а то в випке воздух спёртый от его коньячного перегара и порошковой вони.
Машина отъезжает. Я стою на крыльце, курю. Дым горчит на языке, ветер сдувает пепел в сторону. В голове — грёбаная каша.
Бросаю окурок в урну. Возвращаюсь внутрь.
В зале людно — обеденное время прошло, но народ ещё сидит. Официанты снуют туда-сюда с подносами. Анюта на ресепшене улыбается, но я прохожу мимо.
И тут я её вижу.
Виола стоит у барной стойки. Рядом с ней — менеджер или как там его. В общем, явно её начальник. Вышколенный паренёк с идеальной причёской. На его волосах больше геля, чем в сиськах эскортниц. Он что-то ей говорит, она кивает, лицо спокойное, но я вижу — устала. Плечи чуть опущены, под глазами тени.
Иду к ним.
Парень замечает меня первым. Вытягивается, лицо моментально складывается в дежурную улыбку — такую сладкую, что зубы сводит.
— Добрый вечер! — щебечет. — Чем могу помочь?
Смотрю на него сверху вниз. Потом перевожу взгляд на Виолу. Она замирает. Смотрит настороженно — ждёт подвоха.
— Я у вас можно вашего официанта украду, — говорю. — Надолго.
Парень в растерянности сначала смотрит на блондиночку, потом на меня. Соображает, видимо, что я не тот клиент, которому отказывают.
— Конечно-конечно, — выпаливает. — Виола, иди, я девочкам твои столы передам.
Он подталкивает Виолу в мою сторону. Легко так, но настойчиво. Не оставляя ей шансов соскочить. Ну хоть тут не выёбываемся.
Виола бросает на него быстрый взгляд — в нём и злость, и обречённость. Но она молчит. Поправляет фартук, одёргивает платье. Спина прямая, подбородок поднят — идёт за мной, как на казнь.
Я разворачиваюсь и иду следом в випку. Улыбка тянет мою рожу сама по себе.
Глава 11
Виола встала у порога как вкопанная. И не в том смысле «красивая статуя», а в смысле «сейчас ломанется обратно в зал». А что-то даже напрягся слегка, а не отрезать ли ей пути отхода?
— Закрой дверь, — говорю.
Она медлит, а я прям слышу, как у неё весы в голове скрипят, выбирая следующее действие и его последствия.
— Чего вы хотите?
Она так устало это выдаёт, что мне даже не по себе становится.
— Падай на диван. Посиди со мной.
— Вы понимаете, что я в этом ресторане не от скуки, а потому что деньги хочу заработать?
В её голосе праведное возмущение. Как у тетки в очереди, которой на кассе сдачу мелочью дали. Будто я у неё смену украл и теперь за бесплатно выкатываю разговоры.
— Виол, — говорю. — Я что-то не пойму. Я что, жмот на чаевые? Ты давай меня с плинтусом не равняй. Я в этот рестик пару лет исправно хожу и думаю ты должна была доколшматить в башке своей, что Оля ваша мне тут хуй полировала не от того, что у меня красивые глазки. Да и крэйзи меню я что-то на столе не заметил. Всё ж чинно-благородно. Бабки оставляю с оттопыренным пальчиком.
Молчит. Двадцать секунд стоит, изучает как ювелир перед лупой. Села наконец. Внутри пылить уже начинаю. Закидываю ногу на ногу, а носок ботинка то и дело ходит из стороны в сторону.
— Сколько тебе лет? —Вопрос, который меня беспокоил последние пару дней.
— Двадцать три.
Я аж выдыхаю с облегчением, а она смотрит с подозрением. Ну я ж хоть и местами отбитый, но не конченный, чтоб совсем на малолеток смотреть. Хотя и с этой 12 лет разницы, ну нихрена себе.
— Слава богу. Хоть не мелюзга.
— Это такой комплимент?
Усмехнулась и бровь приподняла. Ну хоть какая-то реакция.
— Констатация факта. Я не из тех пассажиров, что по мелким девочкам тащатся. Фу, блять. У меня принцип: чтоб в ресторане вино заказать могла, а не сок в трубочке.
Дернулся уголок губ. Не улыбка — так, тень улыбки. Но я заметил.
— Вы меня украли у начальника, чтобы спросить про возраст?
— Нет. Чтобы спросить про синяк.
Лицо — в камень. Будто я не про руку, а про её эпиляцию между ляжек спрашиваю. Плечи напряглись. Ткань платья натянулась — мышцы в узел. Ой бляяя, вот чего напрягается-то?
— Я уже сказала. Я упала.
— Врёшь, — говорю спокойно, но внутри уже начинает нагнетаться раздражение. — И ты знаешь, что врёшь. И я знаю. Люди не падают так, чтобы на руке остались отпечатки пяти пальцев.
— Отстаньте от меня. Что вам за дело до какой-то официантки?
Если бы я сам знал ответ на этот вопрос. Но нельзя девчонок обижать, если это не моя бывшая. Чувство справедливости обостряется у меня.
— А мне в кайф твои проблемы порешать, — смотрю в глаза. В упор. Не моргаю. — Я по ночам не на бабу дрочу, а на её траблы. Как вспомню, что ты дала повод рожу кому начистить, так хрен встаёт. Фетиш такой.
— Не могли бы вы выбирать выражения.
А тон-то — чистый лёд как в моём роксе. Принцесса из хрущевки. Мою рожу перекашивает от неожиданной предъявы.
— Не понял. Мне что, речь для тебя фильтровать?
— Ну хоть без матов можно?
— Не можно, блять.
Говорю нараспев. Как профессор кислых щей первокурснику теорему объясняю.
— Мат — это не грязь. Мат — это художественное усиление. «Иди нахуй» звучит куда убедительнее, чем «пожалуйста, покиньте помещение». За красивой речью иди к своему полупокеру загеленному.
Она поджимает пухлые губы. Пытается лицо держать, а улыбка прет наружу. Борется сама с собой. Не может выбрать обидеться или заржать?
— Вы так уверенно это говорите, будто защищаете диссертацию по нецензурной лексике.
— А что, есть такая?
— Вряд ли. Но звучит убедительно.
— Слушай сюда, умница. — Подаюсь вперёд. — Я на заводе работаю. Как понимаешь в основном с мужиками, которые с утра до ночи у станков. А вечером — в цех, проверять допуски. Там если начнешь: «будьте так любезны, не сочтите за труд», — тебя сожрут. В первый же день. И не подавятся. У нас язык простой. Либо ты уважаешь, либо в лицо всё. Без реверансов. Мат — это честность. Когда я матерюсь — я не вру. А когда козёл в дорогом костюме цедит: «я вас уважаю», и при этом тебя за руку хватает... Вот это я не понимаю. Это как автомат с кривым затвором: вроде стреляет, а всё мимо.
— Значит грубость для вас норма?
Не унимается праведница.
— А грубость — это защита. Бронежилет. Если я вежливый, ласковый, приторный — меня не боятся. А я хочу, чтобы боялись. Потому что, если не боятся — садятся на шею. А мне моя шея ещё пригодится.
— Боитесь, что кто-то сядет на ваше место?
— Не боюсь. Знаю, что не сядет. Просто не люблю, когда тратят моё время. А вежливость — это время. Расшаркивания, поклоны, «как ваши дела, Олег Владимирович?» — нахуй. Сказал по делу — разошлись.
— А с женщинами вы тоже так?
В глазах любопытство.
— С разными по-разному. Кто не боится — по-другому. Кто на шею лезет — как с мужиками. Ну а правильную женщину, севшую на шею надо просто развернуть. Она на с той стороны шеи села.
Я ухмыляюсь, а мысленно уже примеряю её. Вот бляяяя… Пропадаешь Олежа не по делу.
Не успевает она ответить, в кармане фартука зажужжало. Старый аппарат по ходу. Вибрация как у трактора «Беларусь». Достала. Глянула на экран. Лицо вырубилось. Как свет в цехе при аварии — разом все эмоции в ноль. Сбросила. Убрала.
Десять секунд. Снова. Сбросила. И что-то мне это совсем не нравится. Иозги куда-то не туда начинают плыть.
— Мужик твой, что ли? — равнодушно так, будто похуй. — Что дёргаешься?
Молчит. В стену смотрит. В пол. Куда угодно, только не на меня.
Третий звонок. Мне ведь и в голову не приходило, что у неё кто-то есть. Хотя ведь ну кто ещё ей мог так приложится до черноты. И свербит, блядь. Где-то под рёбрами свербит.
— Дай сюда.
— Нет.
— Дай, я сказал.
Встаю. Подхожу вплотную. Смотрит волком снизу вверх. Росточком не вышла. А взгляд — прикурить можно. Две голубые звезды горят. Дышит часто. Ноздри раздуваются.
— Не лезьте в мою жизнь.
— Это я как-нибудь сам решу, вруша.
— Отстаньте. Я сама разберусь.
Очередная вибрация в её фартуке. На этот раз я реагирую быстрее неё. Резким движением влезаю в карман, хватаю телефон и бросив беглый взгляд на экран с Анатолием вместо номера телефона, снимаю трубку.
— Занята, Виола. Перезвонит, если захочет.
Сбрасываю, не дожидаясь ответа и сую руку обратно в карман, возвращая телефон. Чуть медленнее вынимаю руку, скольжу по мягкому животику. Девчонка пыхтит, краснеет-бледнеет.
— Вы что себе позволяете?!
— Я себе всё позволяю. Это ты чего-то жмёшься, стесняешься. Другая бы уже давно двум взрослым дядям рассказала, кто её обидел, мы бы с Лёвой навестили нехорошего человека, объяснили бы как с девочкой надо обращаться. А ты только воздух гоняешь. Ты это… притормаживай. Гипервентиляция тоже тема так себе.
— Вы… вы…
— Слушай, а давай на ты. Что уж тут. Ты меня без трусишек уже видела. Виол, релакс. Ну чего ты когти в ладошки вжимаешь. Рассказывай давай. Кто звонит, кто обижает?
— Олег Владимирович…
Бля, походу перестарался. У неё сейчас капилляры в глазах салюты устроят.
— Ладно. Не хочешь про синяк — не надо. Давай о другом. Ты думаешь, у меня проблем нет? Завод, деньги, тачки. Живу как сыр в масле. Баб меняю как перчатки. Красота, блядь.
— А Вы, конечно, так не считаете, — вот же ехидная.
Чёрт его знает почему, но её этот взбешённый взгляд меня на откровенность растаскивает.
— Есть у меня брат. Илья. Сводный. Сука такая, каких поискать. Отца нашего, пока тот живой был, в глаза не видел. Ни на день рождения, ни на Новый год. А как батя кони двинул — тут как тут, голубчик. Денег требует. А у него доля в заводе, я его скинуть вообще никак не могу. Угрожает.
— А на эти траблы вы тоже дрочите?
Нихуя себе языкастая стерва, оказалась. У меня аж привстал.
— Нет, от этой траблы я профилактируюсь. Ну ты видела. Он жену у меня увел. Девять месяцев назад. Прикинь, застал эту парочку в моём же доме, в моей же постели. Везде сука пролез.
— Так вы поэтому такой? И как вы с этим справляетесь?
Нихера себе психологиня на выезде.
— Работаю. Улыбаюсь, сука. Терплю, как лох. Потому что у меня люди на заводе. Семьи. Дети. Ипотеки. Если я сорвусь и придушу этого ублюдка — они без работы останутся, а меня посадят. И я это дерьмо жру. Каждый день.
Молчит. Долго. Ну может хоть теперь достучусь, что я вроде как тоже человечный. Помочь могу.
— Я знаете, тоже справлюсь. Сама.
— Ну и дура.
Давление в черепушке поднялось слишком быстро. Блять, уламывать девку, чтобы помочь ей ещё не хватало. Кому это вообще надо?
Вскакиваю на ноги, кидаю наличку на стол с запасом для этой упрямицы и стремительно выхожу на улицу.
Глава 12. Олег
Вылетаю на улицу, а там уже ноябрь во всей красе — ветер ледяной, с колючей крупкой не то дождя, не то первого снега, и я замираю на секунду, потому что пиджак у меня не по погоде, но возвращаться в ресторан я не собираюсь, нахуй, лучше околею. Стою у входа, пытаюсь перекурить, но ветер вырывает зажигалку из рук, и я матерюсь сквозь зубы, прикуривая с третьей попытки. Изо рта — пар, пальцы дубеют моментально, а в голове всё ещё её лицо и этот её упрямый голос: «Я сама разберусь». Сама она, блядь. С синяком в полруки.
Лев вылезает из заведённой машины, запахивает пальто, поднимает воротник. Смотрит на меня, как на психа, который только что выскочил на мороз в одной рубашке.
— Ты чего рванул? Что там у вас с этой официанткой? Я уж думал не дождусь.
— Ничего, — цежу, затягиваясь. Дым смешивается с морозным воздухом, ветер сносит его в сторону. Я сжимаю челюсть, чтобы зубы не стучали. — Поехали.
— Куда?
— В зал. Отвези. Мне надо грушу побить, иначе я сейчас кому-нибудь что-нибудь сломаю. Может, тебе, — усмехаюсь, но невесело.
Лев качает головой, молча кивает в сторону машины. Плюхаюсь на переднее сиденье. Лев садится за руль, заводит мотор, выруливает с парковки.
Печка ещё не прогрелась, в салоне дубак. Я тру руки, смотрю в окно на пролетающие мимо фонари. Голые ветки, грязь на обочинах, прохожие в шапках и шарфах.
Лев косится на меня, но молчит. Знает, что, когда я такой — лучше не лезть. Но я сам начинаю.
— Она меня бесит, — говорю, не глядя на него. — Эта Виола твоя.
— Моя? — Лев приподнимает бровь. — Вообще-то это ты на неё запал. Я просто рядом сидел.
— Никто не запал. Просто бесит. Строит из себя непробиваемую, а у самой руки трясутся. И этот мудак, Анатолий, названивает ей каждые пять минут. Я прям чую — это к ней ручонки приложил.
— Олег, — Лев вздыхает, не отрываясь от дороги. — Ты же понимаешь, что это вообще не твоё дело? У тебя тендер горит. Брат в спину дышит. А ты за какой-то официанткой бегаешь, как пацан.
— Никто не бегает! — вспыхиваю, и сам понимаю, что рявкнул слишком громко для замкнутого салона. Лев даже не вздрагивает. Уже привык.
Тишина. Я откидываюсь на спинку, закрываю глаза, но перед веками — её лицо. Глаза голубые, злые, мокрые почти. И этот её голос: «Я сама».
— Давай быстрее, — говорю, не открывая глаз. — Что ты как дед на «Жигулях» плетёшься.
— Я еду по правилам, — спокойно отвечает Лев. — В отличие от некоторых.
— Плевал я на правила. Жми. Мне реально надо грушу отмудохать. Иначе я сейчас вернусь туда, найду её и вытрясу из неё, кто этот хер с телефона.
— И что ты сделаешь? Убьёшь его?
— Может, и убью.
Лев молчит. Потом добавляет газу. Я смотрю, как стрелка спидометра ползёт вверх, и чувствую, как адреналин понемногу отпускает. Нет, не отпускает. Просто перестаёт жечь изнутри и превращается в холодную, спокойную злость. Такую, с какой я выхожу на ринг.
— Ты бы поосторожнее с ней, — говорит Лев, не поворачивая головы. — Девочка явно битая. Не в прямом смысле, хотя... судя по синяку, и в прямом тоже. Но главное — она не доверяет. А ты со своим напором только хуже сделаешь.
— Я не напорю. Я помочь хочу.
— Ты хочешь помочь, но делаешь это как танк. А она — не бетонная стена, Олеж. Она живая. Ты ей допрос устроил. Она сейчас не о помощи думает, а о том, как бы от тебя подальше держаться.
— Да пошёл ты, — бросаю, но внутри понимаю: он прав. Лев — он вообще редко ошибается. Потому и компаньон. И друг.
— Ладно. Тормози у зала. Дальше я сам.
Лев паркуется у тротуара. Глушит мотор, поворачивается ко мне.
— Олег. Я узнаю, что там за Анатолий. Ты только не натвори глупостей, ладно? Тендер через две недели. Аркашов ждёт документы. Илья что-то задумал, я нутром чую. Ты сейчас нужен здесь, а не в личной вендетте.
— Я тебя услышал, — киваю. — Давай. Завтра утром встречаемся в офисе.
Вылезаю из машины. Ветер сразу хлещет по лицу ледяной крошкой. Запахиваю пиджак поплотнее и почти бегом — в тепло спортзала.
Дальше — всё как обычно. Санёк кивает, бинты, перчатки, ринг. Но в голове — она. И никуда не денется, сколько ни молоти грушу.
Глава 13. Олег
Из зала я выхожу уже ближе к вечеру. Мышцы гудят приятной, тупой болью — так бывает, когда выложился до конца и не оставил на ринге ни грамма лишней злости.
Алкоголь выветрился. Надо бросать бухать. Реакцию теряю не слабо.
Санёк сегодня гонял меня по полной, ещё и какого-то нового парня выпустил напоследок — здорового, как шкаф, но медленного, так что я успел и размяться, и пару раз хорошо приложиться. Руки дрожат от усталости, но голова наконец-то пустая. Почти.
На такси доезжаю до дома, принимаю горячий душ, но места в доме себе так и не нахожу. Хожу из угла в угол, и что-то всё не так и не то. Натягиваю джинсы, джемпер, хватаю куртку и выхожу из дома.
Запрыгиваю в машину, завожу мотор. Печка дует тёплым, но я всё равно ёжусь — ноябрь пробирается под одежду, под кожу, в самые кости. Улицы мокрые, в свете фонарей лужи отливают бензиновой радугой. Скользко. Я выруливаю на проспект и просто еду, не разбирая дороги. Куда? А хер его знает. Домой не хочется — там пустые комнаты, тишина, холодильник, в котором мышь повесилась, и кровать, на которой я в последнее время сплю один, если не считать ту дуру Лену, но она не в счёт. Лена — это вообще не про одиночество, это про механику.
Курю прямо в салоне, стряхиваю пепел в узкую щелку окна. Одна сигарета, вторая, третья. Дым слоится, окна запотевают, я приоткрываю форточку — в салон врывается ледяной воздух, но мне похуй. Я думаю. И это херово, потому что думаю я опять о ней.
Мимо пролетают чужие дома, чужие окна, в которых горит тёплый свет. Кто-то там ужинает, кто-то смотрит телик, кто-то орёт на детей, кто-то трахается. Нормальная жизнь, блядь. А я катаюсь по ночному городу, как неприкаянная душа, и не могу выкинуть из головы девчонку, которая моложе меня на двенадцать лет и которая, скорее всего, вообще не хочет меня видеть после сегодняшнего допроса.
Торможу на светофоре. Смотрю на своё отражение в витрине какой-то аптеки. Рожа уставшая, под глазами тени, щетина трёхдневная торчит во все стороны. И чего я к ней полез? Чего я вообще к ней лезу? Она же ясно сказала — отстаньте. А я, как тот самый мудак, который не понимает слова «нет», продолжаю нарезать круги вокруг неё, как акула вокруг лодки.
Зелёный. Газ.
Сворачиваю на Минскую, потом на Кольцева, потом ещё куда-то — я уже не слежу за маршрутом, руки сами крутят руль, а мозг где-то далеко. И только когда впереди загорается знакомая вывеска «Мятный лист», я понимаю, куда меня притащило.
Ну конечно. Блядь.
Паркуюсь напротив, через дорогу от входа. Глушу мотор. Сижу. Смотрю на светящиеся окна ресторана, на дверь, из которой выходят последние посетители. Часы на приборной панели показывают половину двенадцатого. Интересно, до скольки она работает. Может, уже ушла? А может, ещё нет. А может, мне вообще не надо здесь торчать, как сталкеру какому-то?
Но я не уезжаю. Закуриваю ещё одну. Жду. Сам не знаю, чего жду. Просто чувствую, что не могу уехать, не увидев её ещё раз. Хотя бы издалека. Хотя бы мельком. Просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Что этот херов Анатолий не приехал за ней, не устроил разборки прямо у входа. Что она дойдёт до дома, до своей квартиры. Самостоятельная, блин.
Дверь открывается. Я подаюсь вперёд, вглядываясь сквозь запотевшее стекло.
Она.
Виола выходит из ресторана, кутаясь в лёгкую ветровку — совсем не по погоде, сука, ноябрь на дворе, а она в этой дерюге тонкой, будто на югах живёт. Останавливается на крыльце, достаёт телефон, смотрит на экран. Убирает обратно. Замирает на секунду, поднимает лицо к небу — то ли вздыхает, то ли молится, хер разберёшь. Потом поправляет сумку на плече и начинает спускаться по ступенькам вниз, к тротуару, осторожно, потому что ступеньки обледенели.
Я выхожу из машины. Захлопываю дверь громче, чем надо. Она вздрагивает, оборачивается.
— Какого хрена? — говорит вместо приветствия. Голос уставший, но уже с вызовом.
— Садись в машину, — говорю, не отвечая на вопрос.
— Вы что, следили за мной?
— Я мимо проезжал, — вру и не краснею. — Садись, холодно же. Подвезу.
Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Я прямо вижу, как в голове у неё крутятся мысли — опасный? нет? можно доверять? или послать нахуй прямо здесь? Ресницы у неё длинные, и на них тают мелкие снежинки.
— Я на автобус, — говорит наконец.
— Автобусы уже не ходят. Садись, не выёбывайся.
— Олег Владимирович, следите за речью.
— А давай так. Я буду речь фильтровать только в тёплом салоне авто, а ты без выкрутасов садишься. И ещё. Не на работе. Хватит вы-кать.
Она колеблется ещё пару секунд, потом вздыхает — облачко пара изо рта поднимается вверх — и идёт к машине. Я открываю ей дверь, закрываю за ней, обхожу капот. Сажусь за руль, включаю печку на полную.