Грубиян

Глава 14. Виола

Не включая света, прохожу в кухню. Сердце колотится где-то у самого горла. И чёрт его знает от чего, от этого сводящего с ума поцелуя или от того, что предвкушаю очередную разборку с Анатолием.

Он спит, он напился и спит, сейчас я тихо пройду в свою комнату и запру дверь. Утром он уйдёт, а я успею на пары в колледж. Всё будет хорошо. Всё будет как обычно.

Кухонная лампочка загорается резко, бьёт по глазам. Я замираю на пороге.

Он сидит за столом. Прямой, как палка, несмотря на выпитое. Рубашка расстёгнута, на столе — полупустая бутылка, стакан, пепельница, полная окурков. Глаза красные, мутные, но смотрят прямо на меня. Трезвее, чем обычно. Это плохой знак. Когда он пьяный в хлам — он просто орёт и падает спать. Когда почти трезвый — он злой. И точный.

— Явилась, — голос глухой, будто из бочки. — Ночью шляешься. Где была?

— На работе, — говорю ровно. Не показывать страх. Ни в коем случае. — У меня смена до одиннадцати. Каждый раз одно и тоже.

— Знаю я твою работу. — Он сплёвывает на пол, мимо пепельницы. — Шлюха ты, а не официантка. Мать твоя такая же была — хвостом крутила, пока я её кормил.

Я молчу. Сжимаю ремень сумки так, что пальцы немеют. Про мать — это он зря. Про мать я ему не прощу.

— Чего молчишь? — он поднимается. Тяжело, грузно, цепляясь за край стола. — Язык проглотила? Или клиент твой тебе всё горло обработал, что голоса нет?

— Я устала. Я пойду к себе.

Делаю шаг назад, в коридор. Но он быстрее. В два шага оказывается рядом, хватает за плечо, разворачивает к себе. Пальцы как клещи — сдавливают до боли, до хруста. Я чувствую запах перегара, пота, дешёвых сигарет. Чувствую, как к горлу подступает тошнота.

— Ты мне не хами, — шипит в лицо. — Ты в моём доме живёшь. Я тебя кормлю.

— Ты меня не кормишь, — говорю тихо. — Ты пропиваешь мои деньги. Я плачу за квартиру, я покупаю еду, я оплачиваю коммуналку. Ты не работаешь уже три года. Это ты живёшь в моём доме.

Я сама не знаю, зачем это говорю. Меня всё равно никто не услышит, не поймёт. Может, устала.

Он замирает. Лицо его на секунду становится почти трезвым — и от этого ещё страшнее. Глаза сужаются. Губы сжимаются в тонкую белую полосу.

— Ах ты, сучка, — говорит почти ласково. — Маленькая дрянь. Выросла, значит? Голос прорезался?

— Отпусти. Моё. Плечо. — чеканю каждое слово.

— Или что? Что ты мне сделаешь, тварь? — и бьёт меня по лицу.

Голова дёргается в сторону. В ушах звенит. Щеку обжигает болью — резкой, хлёсткой, как удар плети. Из глаз рефлекторно брызгают слёзы, но я тут же собираюсь. Нет. Я не дам ему этого удовольствия. На место боли приходит адское пламя злости.

— Вот так, — говорит он, тяжело дыша. — Вот теперь по-честному. А то строит из себя. Принцесса, блядь. Вся в мать. Та тоже сначала огрызалась. Потом поняла, кто в доме хозяин.

Я отступаю на шаг. Плечо всё ещё горит от его пальцев. На щеке, кажется, уже начинает проступать красное пятно. Прижимаю прохладную ладонь к лицу, чувствую, как пульсирует кожа под пальцами.

Я, не думая быстро обхожу его, ныряю в кухню быстрее, чем он успевает за мной. Рука сама находит на столе бутылку — ту самую, полупустую, тёплую от его пальцев. Я не помню, как сжимаю горлышко. Не помню, как замахиваюсь.

Удар. Звон. Осколки.

Бутылка разлетается о его голову. Он замирает. На секунду всё замирает — и он, и я, и воздух в кухне становится плотным, как желе. А потом по его лбу течёт кровь. Тонкая тёмная струйка ползёт по переносице, огибает бровь, капает на расстёгнутую рубашку. Он моргает. Пьяный мозг пытается осознать, что произошло. Я смотрю на осколки под ногами, на кровь, на свои руки — и чувствую, как по запястью тоже течёт что-то тёплое. Порезалась. Об один из осколков. Руку саднит, но боли я почти не чувствую. Адреналин глушит всё.

— Ты... — выдыхает он. — Ты... что ты сделала, дрянь...

Он хватается за голову. Пальцы окрашиваются красным. Он смотрит на них, потом на меня. В глазах — ярость, которую я никогда раньше не видела. Не пьяная, мутная злоба, а настоящая, трезвая ненависть.

Я не жду. Разворачиваюсь и бегу. По коридору, к своей комнате. Захлопываю дверь, задвигаю щеколду — старую, хлипкую, которая не выдержит и одного сильного удара. Прислоняюсь спиной к деревянной панели. Дышу. Стекло всё ещё хрустит под ногами.

За дверью — тишина. А потом — грохот. Он опрокидывает что-то в коридоре. Матерится. Орёт. Но не идёт ко мне. Слышу, как хлопает дверь ванной, как льётся вода. Затихает.

Я сползаю по двери вниз. Сажусь на холодный пол. Смотрю на свою руку. Порез неглубокий, но длинный — от основания большого пальца почти до запястья. Кровь течёт медленно.Надо промыть. Надо перевязать. Надо что-то делать. Но я просто сижу и смотрю в одну точку.

В голове — пустота. Ни страха, ни злости, ни сожаления. Только усталость. Огромная, вязкая, как болото. Она копилась годами. С того самого дня, когда мама привела в дом этого человека и сказала: «Это твой новый папа. Он будет о нас заботиться». Заботиться. Смешно.

Не знаю, сколько я так сижу. Час? Два? За окном по-прежнему темно. За дверью — тишина. Он или уснул, или не хочет связываться. Может, тоже испугался. Может, понял, что я больше не та маленькая девочка, которую можно безнаказанно бить по лицу. Я выросла. Я научилась давать сдачу. И это, наверное, единственное хорошее, что случилось со мной за последние годы.

Поднимаюсь. Ноги ватные. Достаю из тумбочки старую аптечку — бинт, перекись, пластырь. Промываю порез, заливаю перекисью — шипит, пенится, но боли почти нет. Заматываю руку. Криво, неумело, но кровь останавливается. На полу остаются тёмные капли — потом замою.

До утра не сплю. Сижу на кровати, обхватив колени руками. Смотрю в тёмное окно, за которым — ничего. Только серое ноябрьское небо и редкие огни соседних домов.

Утром он уходит, не сказав ни слова. Я слышу, как хлопает входная дверь. Выдыхаю. Выхожу из комнаты. В коридоре — бардак. Упавшая вешалка, разбросанная обувь, на полу — засохшие капли крови. Его или мои? Не разобрать.

Захожу в ванную. Смотрю на себя в зеркало.

Левая щека — красная, с багровым отливом. К вечеру станет синяком. Хорошо хоть не под глазом — можно замазать. Поворачиваюсь к свету. На плече — пять тёмных пятен, отпечатки его пальцев. Это уже третье за месяц.

Достаю косметичку. Тональник, пудра, корректор. Наношу слой за слоем, аккуратно растушёвываю. На щеке становится почти незаметно. Почти. Если не приглядываться. Если не смотреть слишком пристально.

Прячу порез под бинтом. Сверху — рукав водолазки. Готово. На лицо — ещё слой пудры, чтобы перекрыть красноту. Теперь можно жить.

Колледж встречает меня привычным шумом. Коридоры, гул голосов, хлопанье дверей. Я учусь на втором курсе «Сестринского дела». Осталось полтора года. Полтора года — и у меня будет диплом. С дипломом я смогу устроиться куда-нибудь получше, чем «Мятный лист».

Но до диплома надо ещё дожить. А с этим — проблемы.

Кабинет коменданта находится на первом этаже, рядом с вахтой. Я стучусь, захожу. За столом — та же женщина, что и в прошлый раз. Полная, крашеная блондинка с уставшими глазами и золотыми зубами. Зинаида Петровна. Меня она уже знает.

— Опять ты? — вздыхает. — Садись.

Я сажусь на край стула. Сумку пристраиваю на коленях. Смотрю на неё и пытаюсь говорить спокойно, без дрожи в голосе.

— Зинаида Петровна, я опять насчёт общежития. Мне очень нужно. У меня сложная ситуация дома.

— У всех сложная, — она поправляет очки в толстой оправе. — Ты не первая и не последняя. Но у тебя есть жильё в городе. Ты там прописана. По закону я не имею права выделить тебе место, если у тебя есть крыша над головой.

— Я не могу больше там жит. Там отчим. Он... он пьёт.

Последние слова я произношу тихо, почти шёпотом. Зинаида Петровна поднимает на меня глаза. Смотрит долго. Потом вздыхает и снимает очки.

— Деточка, — говорит она каким-то совсем другим, человеческим голосом. — Я тебе верю. У меня таких, как ты, полколледжа. Но что я могу сделать? У меня лист ожидания — двадцать человек. У некоторых действительно нет жилья — они из области, снимают углы. А ты в очереди даже не стоишь, потому что по документам у тебя всё в порядке. Прописка есть. Квартира есть. Всё.

— Значит, вы ничем не можете помочь?

— Я могу дать тебе телефон соцслужбы. Или кризисного центра для женщин. Там помогают в таких ситуациях. Могут приютить на время. Может, даже с полицией поговорить.

— Полиция не поможет, — говорю тихо.

— Тогда я не знаю, — разводит руками Зинаида Петровна.

— Спасибо, Зинаида Петровна. Я пойду на пары.

— Погоди. — Она роется в столе, достаёт визитку. — Вот. Это центр «Надежда». Они помогают женщинам в тяжёлой ситуации. Позвони. Может, получится.

Я беру визитку. Бумага плотная, с золотым тиснением. «Центр поддержки женщин «Надежда». Бесплатные консультации. Помощь в кризисных ситуациях». Прячу её в карман сумки. Может, когда-нибудь пригодится.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.

Общежития не будет. Кризисный центр — это не решение, это просто отсрочка. Я не хочу быть «женщиной в тяжёлой ситуации». Я хочу просто жить. Учиться. Работать. Не вздрагивать от каждого шороха за дверью.

Перед глазами всплывает лицо Олега. То, как он смотрел на меня вчера — не как на официантку, не как на девочку для обслуживания, а как на человека. Как на кого-то, кто имеет значение.

Звенит звонок. Пора на пары. Поправляю волосы, одёргиваю водолазку, чтобы рукав не задирался. Иду в аудиторию. Спина прямая, подбородок поднят, лицо спокойное.

Глава 15. Олег

Юрист ждёт меня в приёмной ровно в девять. Я киваю Лике, чтобы запускала — та молча открывает дверь и исчезает, даже не поднимая глаз. Правильно, девочка, не отсвечивай. Заходит Аркадий Семёнович: дорогой костюм, портфель из натуральной кожи, выражение лица «я сейчас скажу вам то, что вам не понравится». Лучший корпоративный юрист в городе. Дерёт втридорога, но своё дело знает, а мне сейчас нужен именно такой — который не будет мне поддакивать и сглаживать углы.

— Олег Владимирович, — начинает он, усаживаясь и раскладывая бумаги с той особой, раздражающей аккуратностью, которая присуща всем юристам, — я изучил ситуацию с вашим братом. У Ильи Владимировича семь процентов акций. Меньше блокирующего, но достаточно, чтобы подавать иски, оспаривать решения совета директоров и требовать независимого аудита. Вывести его из бизнеса без его согласия невозможно.

— Совсем? — переспрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Совсем, — он поправляет очки, и в этом жесте мне чудится что-то похоронное. — Единственный законный способ — выкуп доли. Но он не согласится. А если согласится — цену заломит такую, что вам дешевле будет новый завод построить.

Я сжимаю челюсть до скрежета. Знал. С самого начала знал, что этот ублюдок — раковая опухоль, которую не вырезать, не убив пациента. Но слышать это от юриста, облечённое в сухие профессиональные формулировки, всё равно что получить контрольный в голову — вроде ждал, а всё равно больно.

Бросаю взгляд на телефон, который лежит на столе экраном вверх. Я ещё до встречи набрал Виоле сообщение ,но уведомления об ответе так и нет. Ну она ещё бесить меня будет, что ли? Я, конечно, понимаю, что у неё там какие-то дела, но сука, неужели так сложно нажать пару кнопок? Олежа, соберись.

— Есть вариант с разделением бизнеса, — продолжает Аркадий, не замечая моего минутного зависания. — Выделить производство в отдельное юрлицо, оставить Илье долю в головной компании, а новые контракты вести через дочернюю. Тогда он не сможет претендовать на новую прибыль.

— А тендер?

— Тендер идёт через головную компанию. Если разделите бизнес сейчас — новая аккредитация, полный пакет документов, экспертизы, согласования. Минимум два месяца. Вы не успеваете.

Блядь. Тупик. Я тру переносицу и чувствую, как начинает пульсировать в висках — верный признак приближающейся головной боли. Хочется встать и пройтись по кабинету, но я заставляю себя усидеть на месте.

Телефон пиликает. Я беру его быстрее, чем нужно — пальцы срываются с подлокотника, как будто меня током дёрнуло, — но тут же разочарованно кладу обратно. Не она. Какая-то рассылка от поставщиков. И не срочно, и не важно, и вообще нахуй.

— Олег Владимирович? — юрист замечает мою реакцию и позволяет себе лёгкую улыбку. Старый лис, всё видит.

— Да-да, — я откладываю телефон и заставляю себя сосредоточиться. — Продолжайте. Что там с продажей доли?

— Продажа третьему лицу. Нужен покупатель, которому вы доверяете. Формально посторонний, по факту — ваш человек. Тогда Илья получит деньги и выйдет из бизнеса, а вы сохраните контроль.

— Сколько это по бабкам?

— Рыночная цена — около восьмидесяти миллионов. Учитывая аппетиты вашего брата, он может запросить и сто пятьдесят.

— Пиздец, — выдыхаю я и откидываюсь на спинку стула.

Я, конечно, не бедняк ни разу, и завод приносит стабильно, но такие суммы отвалить сходу не смогу — точнее, смогу, но это будет означать одно: новый проект встанет колом, потому что все свободные средства уйдут этому утырку. А он именно этого и добивается.

Телефон снова пиликает, и на этот раз я даже не дёргаюсь — просто медленно, почти лениво беру его в руку, готовый увидеть очередной спам. Но на экране высвечивается её имя, и сердце пропускает удар. Блядь, Олег, тебе тридцать пять, возьми себя в руки.

«Доброе утро, Олег. Спала отлично. Спешу на пары.»

Я перечитываю три раза. Нихуя себе — она учится. На кого? Где? Почему я не спросил раньше? В голове тут же всплывает картинка: Виола в аудитории, среди студентов, с конспектами и учебниками. И что-то в этом есть такое трогательное, что я на секунду зависаю. А потом мозг, падла, услужливо подкидывает другую картинку — с медицинским халатом и больше ничем, — и я чувствую, как член начинает оживать прямо во время делового совещания. Вот это вообще не к месту. Сжимаю руку в кулак и возвращаюсь к разговору.

— Аркадий Семёнович, — я откладываю телефон экраном вниз, чтобы не отвлекаться, хотя пальцы всё равно чешутся ответить немедленно, — давайте так. Вы готовите оба варианта: разделение — с отсрочкой, после тендера. И поиск покупателя. Через неделю встречаемся, обсудим детали.

— Понял, — юрист кивает и начинает собирать бумаги в свой идеально организованный портфель. — Но предупреждаю сразу: оба варианта дорогие и долгие. А Илья, судя по всему, настроен решительно.

— Знаю. Я тоже настроен. Спасибо.

Юрист выходит, аккуратно прикрывая за собой дверь, и я остаюсь в тишине кабинета один. Первым делом хватаю телефон, даже не пытаясь изображать сдержанность.

«На кого ты учишься?»

Ответ приходит почти сразу, будто она ждала моего вопроса. Или просто сидит на скучной лекции и от нечего делать переписывается со мной.

«На медсестру.»

И тут я понимаю, что шансов у Виолы больше нет. Мозг — предательская тварь — моментально подкидывает фантазию на тему «блондиночка в медицинском халате, и под этим халатом ничего, кроме кружевного лифчика, который я видел в первую встречу». Перед глазами встаёт такая яркая картинка, что я аж дыхание перехватываю. Член тут же принимает команду «полный вперёд» и упирается в молнию брюк с таким энтузиазмом, будто я подросток, а не взрослый мужик с разводом за плечами. Блядство! Держимся, Олежа, держимся — ещё не хватало, чтобы Лев зашёл и застал меня в таком состоянии.

«Ты в «Листе» сегодня будешь?»

«Да, с 15 часов.»

Уже представляю, как захожу в ресторан, как она стоит у стойки, как я подхожу к ней и делаю то, о чём думаю последние сутки. Пальцы сами набирают сообщение:

«Приду засосать твой ротик.»

Отправляю. И жду. Секунда, две, пять. Пауза затягивается, и я уже начинаю думать, что перегнул — всё-таки она не Лена, не Оля, не те, кто привык к моему стилю общения. Она другая. С ней надо иначе. Может, извиниться? Но пока я раздумываю, на экране появляются три точки. Появляются. Исчезают. Опять появляются. Наконец:

«Фу, как грубо.»

Ох ты ж маленькая моя. Только бы в постели не была пуританкой, только бы не начала строить из себя целку-недотрогу, когда дойдёт до дела. Хотя что-то мне подсказывает, что не начнёт. Она вон как вчера отвечала на поцелуй — неопытно, но с таким жаром, что у меня до сих пор губы горят.

Улыбка расплывается по моей роже, как у психбольного. Ох нехорошо это, ох нехорошо. Но остановиться я уже не могу, да и не хочу, если честно.

«Мне нужна мотивация для исправления.»

Она не отвечает. Я жду минуту, две, три. Тишина. Ну и ладно. Может, пары начались. Может, препод заметил, как она под партой строчит сообщения. Может, просто не хочет поощрять мою наглость. Я убираю телефон в карман и чувствую, как внутри разливается странное, почти забытое тепло — смесь предвкушения и азарта. Скоро увидимся, Белокурая ведьма. Очень скоро.

Глава 16

Желудок неприятно урчит на весь кабинет. Я бросаю взгляд на часы — самое время идти обедать и заодно напомнить одной фигуристой недотроге, что надо отвечать на сообщения. Хватаю пальто и иду к выходу. В дверях сталкиваюсь со Львом. Киваю ему и мы уже вдвоём идём к машине.

— Юрист сказал легально вывести Илью практически невозможно, — коротко докладываю я, не вдаваясь в детали. — Разделение — долго. Продажа доли — дорого.

Парит меня это всё, а ещё ебучее чувство вины перед партнёром. Когда несколько лет назад Лев вкидывал деньги в завод, я ему обещал, что проблем не будет. И тут такие траблы.

— Значит, остаётся умолять, что ли? — Лев мрачнеет, потому что он понимает, что «разговор» в моём исполнении — это не всегда дипломатия, и часто это заканчивается разбитыми костяшками.

— Я что-нибудь придумаю. Но сначала — жрать. Поехали в рестик.

— Олеж. Ты в курсе, что у нас тендер горит, Аркашов ждёт документы, а Илья в любой момент может устроить очередную подлянку?

— В курсе. И именно поэтому мне нужно сначала поесть и выдохнуть. Иначе я приму неверное решение. Поехали-поехали.

Лев вздыхает, но не спорит. Смотрит правда, как на дебила — тем самым взглядом, которым обычно смотрят на человека, решившего прыгнуть с обрыва в ледяную воду, — но я и фиг с ним.

Мозги вскипают от того, что всё через какие-то дебри. Ну хоть за обедом рядом с куском мяса будут аппетитные сисечки Виолы.

— Ты улыбаешься, — замечает Лев таким тоном, будто сообщает мне смертельный диагноз.

— Я слежу за дорогой.

— Ага. Следишь. У тебя сейчас лицо как у кота, который сметану нашёл, объелся до отвала и теперь сидит и облизывается.

— Отъебись, Лёв.

— Я так понимаю, спрашивать не надо, где мы будем обедать?

— Там же, где обычно.

— Ну конечно. Я бы удивился, если бы ты предложил другое место.

Паркуюсь у «Мятного листа» с чувством, которое я не испытывал уже много лет — таким острым, почти детским нетерпением, когда каждая минута кажется часом. Глушу мотор, выхожу из машины, поправляю воротник пальто и направляюсь к входу, не дожидаясь Льва.

В ресторане тепло и пахнет кофе с корицей — этот запах я теперь, кажется, буду ассоциировать с ней до конца жизни. Я сразу нахожу её глазами, как самонаводящаяся ракета находит цель. Стоит у барной стойки, фартук белоснежный, волосы собраны в тугой хвост, спина прямая — и рука забинтована. Я замираю на полшаге. Ну когда? Когда она успела? Я же вчера вечером высадил её у подъезда, она была цела — то есть синяк был, но рука была в порядке. А теперь бинт от запястья почти до локтя. Как, блядь, так?

Мы проходим в випку, и я плюхаюсь на диван с таким расчётом, чтобы видеть вход. Лев садится напротив, достаёт телефон, но я даже не смотрю в его сторону — всё моё внимание приковано к двери, за которой она появится с минуты на минуту.

Заходит — и тут же глазки в пол. А это ещё что за новости? Вчера смотрела как волчица, готовая вцепиться в глотку, а сегодня скромница-скромницей, будто первый раз меня видит. Я не успеваю даже поздороваться, как она уже начинает свою официантскую речь.