Грубиян

Глава 17. Олег

— Ты вообще с ума сошла?! — я одёргиваю руку и смотрю на следы зубов. Ничего себе, челюсти у неё что надо.

— А ты?! — она сверкает глазами, и в них настоящая ярость пополам с обидой. — Ты что творишь?! Сколько раз нужно сказать, что я на работе?!

Прикольно, то есть сливается с моих вопросов она, а я при этом должен ещё учитывать её ситуацию.

— Откуда синяк на лице? — я игнорирую её возмущение. — И давай без этих своих сказок про падения. Я же вижу.

Чую кровь вскипать начинает уже не по-детски.

Она замолкает, и в этой тишине я слышу, как Лев откладывает телефон. Виола смотрит на меня исподлобья, губы сжаты в тонкую полоску, ноздри раздуваются — и внезапно в ней что-то меняется.

— Скажем так, мне пришлось отстаивать свою честь и достоинство, — произносит она с вызовом, и в голосе звенит сталь, которую я не слышал раньше.

Я дышу как дракон при виде жертвенной девственницы.

— Кто?

— Не скажу.

— Виола… — её имя я произношу с нажимом, почти рыком.

— Нет, — отрезает она.

Сука, как же бесит!

Лев, который до этого сидел тихо, как мышь, не выдерживает и подаёт голос. Встаёт, подходит ближе, и я вижу, что он тоже напряжён — желваки ходят, взгляд цепкий.

— Виол, давай без выкрутасов, — говорит он спокойно, но с явным напором, который у него появляется только в серьёзных ситуациях. — Кто, где, когда. Мы по-быстрому всё порешаем, ты даже глазом моргнуть не успеешь.

— Я и сама порешала, — она поднимает подбородок ещё выше, прямой как струна. — И вообще, вы заказывать будете или мне позвать другого официанта?

Руки у меня уже трясутся от злости — не на неё, на того, кто посмел её тронуть, — а она глазками хлопает, строит из себя невинность и делает вид, что ничего особенного не произошло. Меня это бесит и восхищает одновременно.

— Я сейчас прилюдную порку официанта закажу, — цежу сквозь зубы. — Кто. Это. Сделал?

— Да что ты говоришь, Олег! — она вдруг оживляется, и в голосе прорезается откровенная издёвка. — Прямо-таки порку? А ты у нас, значит, специалист по поркам? Может, ещё и розги с собой носишь?

Внутри всё сжимается в тугой узел: ярость на того, кто это сделал, тревога за неё, и ещё что-то — то, чему я до сих пор не могу подобрать названия, но что разрастается в груди с каждым днём.

— Виола… — я предостерегающе рычу, потому что чувствую — ещё немного, и меня клапана сорвёт окончательно.

И тут она вдруг делает шаг ко мне, подходит близко, очень близко, — и шепчет на ухо, обдавая тёплым дыханием мою шею:

— Не парься. Я снесла ему кабину бутылкой.

Отстраняется. Смотрит на меня невинно, ресницами хлопает, ангельское личико — если бы не синяк и не этот бинт, можно было бы подумать, что она сейчас предложит выпить чаю. В глазах — ни страха, ни мольбы о помощи, ни заискивания. Только усталое, горькое удовлетворение человека, который сделал то, что должен был сделать, и ни о чём не жалеет.

— Бутылкой? — переспрашиваю я, и голос сам собой становится тише. А перед глазами уже пелена начинается.

— Бутылкой, — подтверждает она буднично, как о погоде. — По голове. У него наверняка теперь швы. Или сотрясение. Я не уточняла.

— А порез?

— Об осколок. Ерунда, заживёт.

— И кто это был? Анатолий?

Виола резко вскидывает глаза, и в них мелькает что-то похожее на панику. Неужто попал в цель?

— Заказывать будете или мне позвать другого официанта? — повторяет она, и это звучит как последняя линия обороны.

Лев быстро делает заказ на нас двоих — что-то из стейков, что-то из салатов, я даже не вслушиваюсь. Виола записывает, кивает, разворачивается, чтобы уйти. Но прежде, чем она делает шаг к двери, я говорю ей в спину — негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось:

— Если вздумаешь прислать другого официанта, я выйду за тобой в зал и принесу сюда на плече.

Она замирает на секунду. Не оборачивается. Но я вижу, как напрягаются её плечи под тканью. И, кажется, краем глаза замечаю, как уголок губ всё-таки ползёт вверх. Она выходит, а я падаю обратно на диван, выдыхаю тяжело и провожаю её взглядом.

— Олеж, — Лев смотрит на меня с тем выражением, которое бывает у сапёра, наблюдающего за коллегой, решившим прогуляться по минному полю, — ты понимаешь, что ты сейчас выглядел как ревнивый псих?

— Понимаю, — отвечаю я, не отрывая глаз от двери. — Мне похуй. Раз она говорить не хочет, значит надо пробить, что и как там у неё. Блять, ну что сложно так рассказать? Ну хоть бы как обычная баба села рядом, слезу пустила, что её обижают. Я бы рыцаря включил, принцессу спас, а она бы меня горячо отблагодарила. И вот все злодеи наказаны, а принцессы спасены.

Лев качает головой, но комментировать воздерживается. Я достаю телефон и вижу сообщение от Виолы, отправленное минуту назад.

«Ты ведёшь себя как пещерный человек.»

«Я и есть пещерный человек. Привыкай.»

«Может, тебе ещё дубину выдать?»

«Дубина у меня уже есть. Я вас кстати планирую познакомить»

«Ты невозможен.»

«Ты повторяешься. Придумай что-нибудь новенькое.»

Минут через десять дверь в випку открывается. Но вместо этой ведьмы с буферами, заходит незнакомая мне официантка. Она заносит тарелки, ставит на стол.

Нихуя себе манёвр эта бессмертная решила провернуть. Не говоря ни слова, я встаю и выхожу в зал. Виола стоит у столика, мило улыбается какому-то мужику.

И всё, у меня мозги уплывают в далёкие дали. Широкими шагами иду к ней, она успевает только личико в мою сторону повернуть. Ибо нефиг. Я предупреждал.

Глава 18. Виола

Я стою у столика в зале и мило улыбаюсь гостю — мужчине лет сорока, который уже минут пять рассказывает мне, какой именно стейк он хочет, хотя в меню их всего три позиции и он мог бы выбрать любую, не вдаваясь в подробности своей биографии. Я киваю, поддакиваю, записываю заказ и параллельно думаю о том, что Олег, кажется, всерьёз решил, будто я испугаюсь его угрозы. Ну-ну. Я скорее поверю, что мой отчим бросит пить и устроится на работу.

И в этот момент я слышу шаги за спиной. Тяжёлые. Быстрые. Я успеваю только обернуться — и вижу Олега. Его лицо не предвещает ничего хорошего.

— Ты что творишь? — только и успеваю выдохнуть я.

Он наклоняется, подхватывает меня одной рукой под бёдра, и в следующую секунду мир переворачивается вверх ногами. Я вишу у него на плече, как мешок с картошкой, и от неожиданности даже не кричу, а издаю какой-то сдавленный писк. Мои ладони упираются ему в поясницу, хвост съезжает набок, фартук задирается, и я чувствую, как кровь приливает к лицу — от злости, от унижения и ещё от чего-то, в чём я не хочу себе признаваться.

Гость, с которым я разговаривала секунду назад, замирает с открытым ртом. Олег, не сбавляя шага, бросает ему через плечо:

— Она занята. Закажите у другого официанта.

И спокойно так идёт в сторону випки. Как будто каждый день таскает девушек через весь ресторан. Скотина самоуверенная.

— Поставь меня! — шиплю я, молотя кулаками по его спине. — Олег, я серьёзно! У меня работа! Гости! Ты вообще нормальный?!

Он даже не замедляется. Его ладонь лежит на моих бёдрах, придерживая меня так, будто я ничего не вешу, и я чувствую, как под моим животом перекатываются его мышцы при каждом шаге. В голове мелькает мысль: «Господи, ну почему он такой сильный, это вообще нечестно». И тут же другая: «Виола, соберись, он тебя только что утащил как пещерный человек, а ты думаешь о его мышцах».

Мы проходим через короткий коридор, который соединяет зал и вип-зону. Других гостей здесь нет, нас никто не видит. И тут я принимаю решение. Не самое разумное в моей жизни, но чертовски удовлетворительное.

Я открываю рот, прицеливаюсь и кусаю его за задницу. Сильно. Так, что зубы смыкаются на плотной ткани брюк и на том, что под ней.

Олег вздрагивает, делает короткий рывок вперёд и издаёт звук — что-то среднее между рыком и удивлённым вскриком.

— Ай, блядь! Ты что, совсем ёбнулась?!

— Поставь меня, я сказала! — я снова молочу кулаками, на этот раз целясь по почкам. — Я тебя предупредила!

— Виола, ты сейчас договоришься, — рычит он, но в его голосе я слышу не злость, а что-то совсем другое. И это «что-то» заставляет моё сердце биться быстрее.

Он толкает дверь в випку и вносит меня внутрь. Я всё ещё вишу у него на плече и вижу перевёрнутую картину: диван, стол, заставленный тарелками, Льва — и рядом с ним Катю в фартуке, которая стоит слишком близко к гостю. Слишком. Её рука лежит на спинке дивана, прямо за плечом Льва, и она наклоняется к нему так, будто он не клиент, а как минимум её жених.

Катя новенькая, которую я попросила помочь с заказом, пока была занята с гостем в зале.

Олег наконец ставит меня на пол. Я поправляю фартук, одёргиваю платье, пытаюсь вернуть себе хоть какое-то подобие достоинства, а он уже смотрит на Катю тем самым взглядом, от которого у меня самой мурашки бегут. Но сейчас этот взгляд направлен не на меня — и я вдруг понимаю, что Кате я не завидую.

— Свободна, — бросает он ей коротко.

Катя замирает. Её накрашенные глаза переводятся с Олега на меня, потом на Льва, который сидит с таким лицом, будто он вообще не понимает, как тут оказался.

— Лев как раз делал заказ, — пытается возразить Катя, и её голос звучит выше обычного.

— Заказ уже сделан. Свободна. Дверь закрой с той стороны.

Он не орёт. Он говорит тихо, почти лениво, но в этом тоне — столько металла, что Катя, кажется, готова бежать, не дожидаясь повторения. Она бросает на меня быстрый взгляд — то ли извиняющийся, то ли осуждающий, — и выскальзывает за дверь.

Лев провожает её глазами, потом насмешливо смотрит на меня.

— Сама виновата, — Лев пожимает плечами.

— Да ничего, — я машу рукой, чувствуя, как горят щёки. — Это я её попросила помочь. Ну, пока была занята с другим гостем. До того, как меня... — я делаю паузу и кидаю взгляд на Олега, — ...один неандерталец схватил и утащил.

Олег стоит, скрестив руки на груди. Его лицо непроницаемо, но в глазах пляшут чёртики, которые я уже видела сегодня. Ему весело. Ему весело!

— Ты укусила меня за задницу, — произносит он так, будто сообщает интересный научный факт.

— Ты утащил меня через весь ресторан задницей к верху, — парирую я.

— Я предупреждал.

Лев издаёт звук, подозрительно похожий на смешок, и тут же прикрывается телефоном. Я стою посреди випки, раскрасневшаяся, растрёпанная, и смотрю на Олега, который смотрит на меня. И в воздухе между нами висит что-то такое густое, что, кажется, можно резать ножом.

— Садись, — говорит он.

— Я на работе вообще-то, — я всё ещё цепляюсь за остатки профессиональной гордости.

— Я в курсе. Твоя работа — обслуживать гостей. Мы гости. Я ещё не доел. Садись.

Он кладёт руку мне на плечо — большую, тёплую — и подталкивает к дивану. Я сажусь. Потому что спорить с ним, когда он в таком настроении, бесполезно.

Олег пододвигает к себе тарелку со стейком, нарезает кусок и подносит вилку к моему рту. Я смотрю на него в полном недоумении.

— Открой рот, — командует он.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты кусаешься. Тебе нужно мясо. Открой рот.

Лев больше не сдерживается и ржёт в голос. Я смотрю на него, на Олега, на кусок мяса, наколотый на вилку, и мне тоже хочется смеяться. Это всё настолько нелепо, настолько выходит за рамки всего, к чему я привыкла, что я просто... открываю рот.

Мясо сочное, с кровью, и на вкус оно именно такое, каким должно быть. Олег смотрит на меня с таким удовлетворением, будто я не прожевала стейк, а подписала контракт на миллион. Я жую, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица.

— А теперь меня, — говорит он и открывает рот.

— Ты в своём уме? — я давлюсь смехом.

— Ты меня укусила. Ты должна реабилитироваться. Корми.

Я закатываю глаза, но накалываю кусок мяса и подношу к его рту. Он перехватывает мою руку, задерживает на секунду и только потом позволяет себе откусить. Его пальцы на моём запястье — горячие, сухие. Я чувствую, как пульс бьётся прямо под его большим пальцем.

— Вы двое — самое комичное зрелище, которое я видел в этом ресторане, — замечает Лев из своего угла. — Я, конечно, разное повидал, но чтоб Олег кормил кого-то с вилочки...

— Завидуй молча, — отмахивается Олег, не глядя на него.

Глава 19. Виола

Мы доедаем в каком-то странном, почти домашнем молчании. Я всё ещё сижу, хотя понимаю, что надо встать, вернуться в зал, проверить столики. Но встать — значит нарушить это странное тепло, которое разлилось вокруг. А я не хочу его нарушать.

Я хочу посидеть так ещё немного, глядя, как Олег нарезает мясо широкими, уверенными движениями, как он двигает челюстью, когда жуёт, как его рука лежит на спинке дивана — большая, тяжёлая, расслабленная. Я ловлю себя на мысли, что мне нравится просто смотреть на него, сидеть рядом.

От него веет расслабленной уверенностью.

Наконец я поднимаюсь. Пора. Надо убирать посуду. Надо работать, в конце концов, я здесь именно за этим.

— Я сейчас вернусь, принесу кофе, — говорю я и складываю тарелки на поднос. Они звякают, и этот звук возвращает меня в обыденную реальность.

Левая рука — та, что с порезом, — слушается хуже, чем обычно. Я чувствую, как пальцы слабеют, когда я беру поднос, под кожей тянет и ноет, и на секунду я прикрываю глаза, пережидая эту тупую пульсирующую боль.

В подсобке я аккуратно перегружаю посуду в мойку, поправляю фартук, проверяю бинт — не промок ли. Всё в порядке. Кофе-машина шипит, выпуская струю пара, и я на автомате делаю два американо — для Льва, который пьёт кофе литрами, и для Олега, который просил чёрный без сахара. «Как твоя душа», — хочется добавить мне, но я молчу. В конце концов, моя душа сейчас не сильно слаще.

Через несколько минут я возвращаюсь в випку с кофе на подносе. Тяжёлую дверь толкаю плечом и прохожу внутрь.

Подхожу к столу, тянусь поставить чашку Льва, и тут предплечье пронзает резкая боль. Не та тупая, что была раньше, а настоящая — острая, как удар током, — от запястья до локтя, по ходу пореза, который ещё даже не начал толком затягиваться.

Я вздрагиваю всем телом, пальцы разжимаются сами собой, поднос наклоняется, и я в ужасе смотрю, как всё происходит будто в замедленной съёмке: чашка переворачивается, кофе — горячий, дымящийся, который я только что сварила, — выплёскивается и летит прямо на Льва. Прямо на его светло-серые брюки, на белую рубашку, на всё.

— Ой боже мой, — вырывается у меня. Это даже не крик — какой-то сдавленный стон, в котором смешались ужас, стыд и досада.

Лев вскакивает, дёргается, но поздно. Огромное тёмное пятно расползается по его паху и коленям, кофе капает на пол, на диван, на его руки, которыми он пытается отряхнуть брюки. Горячий пар поднимается от ткани, и я понимаю — это конец. Брюкам конец. Моей репутации конец. Всему конец. Надеюсь его мужскому достоинству хотя бы не конец, иначе мне прикопают где-нибудь в лесочке.

Я хватаю салфетки со стола — целую стопку, — и падаю на колени перед ним, не думая о том, как это выглядит. Прямо на холодный пол, на котором, кажется, ещё остались капли пролитого кофе, и они впитываются в колготки, но мне всё равно. Я просто вижу испорченную дорогую ткань и понимаю, что это катастрофа.

— Извини, пожалуйста! Это из-за руки, я не удержала! — я прижимаю салфетки к его брюкам, пытаясь хоть как-то спасти ткань, промокнуть, впитать, но понимаю, что это бесполезно — пятно слишком большое, слишком тёмное, и оно уже въелось в дорогие волокна. — Я оплачу химчистку, честное слово. Или новые брюки. Я не знаю, сколько они стоят, но я отдам, правда отдам, ты только скажи сумму...

Лев поднимает руки, явно не зная, куда их деть и как реагировать на то, что официантка стоит перед ним на коленях и с остервенением трёт салфетками его ляжки, которые находятся в опасной близости от того места, которое официанткам трогать вообще не положено.

— Виол, да ладно, ерунда, это просто...

— Не просто ерунда! — я продолжаю вытирать, чувствуя, как горят уши и щёки, как кровь приливает к лицу от стыда и неловкости. Я уже не понимаю, что именно я вытираю — кажется, я просто механически вожу салфетками туда-сюда, потому что остановиться сейчас означает признать масштаб катастрофы. — Что-то мне подсказывает, что это очень дорогие брюки, я знаю, сколько стоит такая ткань, и я...

— Встань.

Голос Олега разрезает воздух, как нож. Не громкий — тихий. И от этого в сто раз страшнее. Я слышала, как он кричал на Аркашова — там был рык, была ярость. Сейчас другое. Сейчас он говорит так, как говорят люди, которые уже перешли черту и теперь абсолютно спокойны. Абсолютно. И это спокойствие пугает больше всего.

Я замираю. Мои руки, сжимающие мокрые салфетки, застывают на колене Льва в какой-то совершенно неприличной позе — я это понимаю только сейчас, когда поднимаю глаза и вижу, куда именно я их положила. Поднимаю голову и вижу лицо Олега. Оно каменное. Челюсть сжата так, что желваки выступили буграми под кожей. Ноздри раздуваются, как у быка перед атакой. Глаза — тёмные, почти чёрные от расширившихся зрачков — прожигают меня насквозь. В них нет ни следа того тепла, которое было минуту назад, когда он кормил меня с вилочки и смеялся, рассказывая, как я укусила его за задницу.

Сейчас это взгляд человека, который только что увидел что-то неправильное. Что-то, что сломало в нём какой-то важный внутренний предохранитель, о существовании которого я даже не догадывалась.

Он смотрит не на пролитый кофе. Не на Льва. Он смотрит на меня — на коленях перед другим мужчиной. На мои руки на чужом бедре. На мой склонённый затылок.

— Встань, — повторяет он тише, но от этого только страшнее. Каждое слово — как удар молотка по наковальне, и я чувствую, как вибрация от этих ударов расходится по всему телу. — Я сказал — встань. Немедленно.

Я встаю. Колени дрожат, и я не знаю, от чего больше — от испуга или от того, как он на меня смотрит. Мои пальцы всё ещё сжимают мокрые от кофе салфетки, и капли падают на пол с противным звуком — кап, кап, кап. Я не могу отвести от него глаз, хотя очень хочется. Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться, стать невидимой — только бы не стоять под этим взглядом.

Лев наконец приходит в себя и начинает отряхиваться. Он, кажется, единственный здесь, кто сохранил способность соображать.

— Олеж, успокойся, это просто кофе. Виола не виновата, у неё рука забинтована, ты сам видел. Ничего страшного не произошло.

— Я всё оплачу, — повторяю я упрямо, цепляясь за эти слова, как утопающий за соломинку. Может быть, если я буду говорить про деньги, про химчистку, про свою вину — он переключится? Может быть, он перестанет смотреть на меня так?

— Не хватало ещё с бабы деньги брать, — рычит Олег, и в его голосе такая смесь злости и чего-то ещё, какой-то почти физической боли, что я на секунду забываю, как дышать.

— Но я виновата!

Я повторяю это, и голос мой срывается. Олег делает шаг ко мне. Потом останавливается.

Глава 20. Виола

Олег смотрит на меня, на Льва, на пятно кофе на диване. Открывает рот, чтобы что-то сказать — и в этот момент его телефон взрывается.

Рингтон громкий, резкий. Олег дёргается, как от удара, смотрит на экран. Его лицо меняется мгновенно — с ярости на собранность.

— Да, — рявкает он в трубку. Слушает. Секунда. Две. Три. Его спина напрягается, свободная рука сжимается в кулак. — Когда? Пиздец. Я выезжаю.

Он сбрасывает звонок и на секунду прикрывает глаза. Я вижу, как он мысленно переключается — с этой випки, с этого пролитого кофе, с меня — на что-то другое. Что-то серьёзное.

— Что там? — Лев сразу становится деловым, собранным, вся его расслабленность исчезает без следа.

— На заводе ЧП, — Олег уже хватает пальто со спинки дивана. — Четвёртый цех, что-то с вентиляцией. Двое рабочих в больнице. Надо ехать.

Он поворачивается ко мне. И на секунду задерживает взгляд. В нём всё ещё плещется та самая ярость — или боль, — но уже приглушённая, отодвинутая в сторону, упакованная в дальний ящик до лучших времён. Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать — и не может. Или не хочет. По спине пробегают мурашки от этого взгляда.

— Я позвоню, — говорит он мне.

И уходит. Даже не оборачивается. Лев, бросив на меня извиняющийся взгляд и пробормотав «не парься насчёт брюк, правда», устремляется за ним.

Дверь випки закрывается. Я остаюсь одна. Посреди пролитого кофе. С мокрыми салфетками в руке. С бешено колотящимся сердцем. И с полной пустотой в голове.

Я медленно опускаюсь на диван — на то самое место, где только что сидел Олег. Обивка ещё хранит тепло его тела. Я сжимаю мокрые салфетки в кулаке и смотрю в одну точку.

Глава 21. Олег

На завод я прилетаю за пятнадцать минут, хотя обычно дорога занимает полчаса. Плевать на камеры, плевать на штрафы. Я давлю педаль в пол и не смотрю на спидометр. Мысли в голове крутятся только об одном: что с людьми? Насколько серьёзно? И как это вообще произошло, если мы только в прошлом месяце меняли систему вентиляции?

У ворот меня уже ждёт начальник цеха — мужик лет пятидесяти, седой, с въевшейся под ногти смазкой, которая не отмывается уже лет двадцать. Лицо у него бледное, под глазами мешки.

— Олег Владимирович, — начинает он, когда я выхожу из машины, и голос у него дрожит, хотя он пытается держаться, — авария на вентиляции. Заслонка отработала нештатно, пошёл выброс горячего воздуха. Двое сварщиков получили ожоги, их увезли в областную.

— В каком состоянии?

— Средней тяжести. В сознании. Врачи говорят, жить будут.

Я выдыхаю. Только сейчас замечаю, что всё это время не дышал. Живы. Это главное. Остальное починим.

— Что с заслонкой?

— Уже разбираемся. По первым данным — брак поставщика. Мы запрашивали сертификаты, но...

— Но у нас тендер горит, и вы решили сэкономить на проверке, — заканчиваю я за него. — Кто принимал решение?

Начальник цеха отводит глаза. Ясно. Разбираться буду потом, сейчас не до этого. Я иду в цех, на ходу раздавая указания: остановить линию до полной проверки, вызвать независимого эксперта по вентиляции, подготовить все документы по поставщику, связаться с юристом. В голове — ни одной лишней мысли, только работа. Только цифры, сроки, люди.

Через час я уже в курсе всего. Заслонка действительно бракованная — микротрещина, которую не заметили при приёмке. Поставщик будет отбиваться, но у нас есть все документы. Юрист подготовит иск. Больница подтверждает: оба рабочих стабильны, ожоги второй степени, прогноз благоприятный. Я звоню туда сам, говорю с главврачом, прошу разместить в отдельных палатах, обещаю оплатить всё — и лечение, и реабилитацию, и компенсацию сверх страховки.