- -
- 100%
- +
Двор усадьбы открылся передо мной во всей красе. Он был огромным, похожим на целую деревню. Прямо перед домом расстилалась широкая площадка – парадный двор. Снег на нем был аккуратно сметен к краям, обнажив утоптанную землю, а посредине проложена прямая, как стрела, дорожка к воротам. Дальше, по периметру, стояли постройки: большие амбары с массивными воротами, конюшня, из которой доносилось ржание, длинный низкий коровник, какое-то строение с высокой трубой, наверное, баня. Все они были крепкими, добротными, не новыми, но явно ухоженными. Чувствовалось, что здесь царит строгий порядок и все подчинено делу. Это было не просто богатое имение. Это было крепкое, работающее хозяйство. Таким я представляла себе успешную ферму из классической литературы.
Пелагея повела нас к невысокому, приземистому строению, почти вросшему в землю: к погребу. Дверь уже была открыта, оттуда тянуло холодом и пахло землей, плесенью и.. кислой капустой.
— Ну-ка, девицы, — сказала Пелагея уже не так строго. — Достаньте-ка с верхнего ряда капусту квашеную да яблок моченых. Барину к обеду подать, да и нам на ужин. Только глядите, чтоб не попалось чего подпорченного.
Мавра и Анюта скрылись в темном проеме, а вскоре вынесли наружу глиняную крынку, укутанную в рогожу, и небольшую деревянную кадку, видимо, на пробу. Пелагея сняла с кадки тяжелую круглую деревянную крышку, а потом убрала плоский, отполированный водой речной камень, что лежал сверху и придавливал капусту: гнет.
Я невольно заглянула внутрь, пока Мавра зачерпывала порцию в миску. Рассол был мутноватым, на поверхности плавала тонкая белесая пленка. Капуста, которую она доставала, выглядела темной и слишком мягкой. Рядом Анюта приоткрыла крынку с яблоками: оттуда пахнуло резковато, а несколько плодов, плававших сверху, сморщились, на других виднелись коричневые пятна.
Профессиональное чутье агронома взбунтовалось. Рука сама потянулась, чтобы поправить, улучшить, спасти то, что еще можно было спасти. Они же не перебирать зашли, а просто взять на еду. А завтра возьмут еще. И весь урожай так потихоньку испортят.
— Мавра, простите, — не удержалась я. — А вы гнет каждый раз промываете? И ту крышку, что сверху кладете, прежде чем обратно поставить?
Мавра, вытиравшая лоб краем фартука, удивленно подняла на меня глаза.
— А зачем его мыть-то, барышня? Он же в рассоле.
— Видите, сверху пленка и помутнение? — указала я на капусту. — Это от того, что с воздухом соприкасается и грязь попадает. Если гнет и крышку перед тем, как опустить, ошпарить кипятком, то они чистыми будут. А еще… — я на миг задумалась, глядя куда-то поверх голов, выуживая совет из глубин памяти. — Горчичный порошок есть? Или хрен сушеный?
— Хрен? — переспросила Анюта, округлив глаза. — На что он?
— Если щепотку горчицы рассыпать на рассол или лист хрена положить, — объяснила я, стараясь звучать убедительно, — то он и не помутнеет, и не закиснет лишний раз. Хрен, он… порчу отгоняет. Храниться тогда капуста будет лучше, до самой весны хрустящей останется.
Мавра прищурилась, разглядывая меня с новым интересом.
— Бабка моя, правда, про хрен сказывала… Давно это было, забыла. А вы, барышня, откуда такое знаете?
Вот он, момент. Я почувствовала, как под платком по спине пробегает предательский жар. Нужно было сказать что-то правдоподобное, и быстро. Мысль метнулась, выхватывая первое, что пришло в голову.
— У нас в… в имении, где я раньше жила, был старый садовник, — начала я, чувствуя, как слова складываются в сюжет, который я сочиняла буквально на ходу, как плохой актер в дешевом фильме. — Немец. Он все экспериментировал. Говорил, что продукты как живые, им нужны свои правила. Я рядом часто крутилась, вот и запомнила.
Ложь вышла гладкой, даже слишком гладкой, как заученная реплика. Я боялась, что Пелагея тут же раскусит эту нелепую сказку, но та лишь медленно кивнула, не отводя от меня своего пристального, испытующего взгляда.
— Дельное, пожалуй, — протянула Мавра наконец. — Попробуем. А то капуста нынешняя капризная вышла.
Я заглянула в кадку с яблоками. Рассол был мутный, а несколько плодов сверху потемнели.
— А яблоки… — начала я, указывая на кадку. — Они же все вместе. Одно загнило и заразу по всему рассолу пустит. Их нужно чаще перебирать, без жалости. Раз в две недели хоть. Все, что даже с пятнышком, долой.
Я сделала шаг к темному проему погреба. Оттуда тянуло сырой землей.
— Можно? — спросила я у Мавры и, не дожидаясь ответа, осторожно спустилась по скользким земляным ступенькам вниз, чтобы окинуть взглядом хранилище.
Внутри было прохладно и влажно. В слабом свете, падавшем с улицы, я увидела, как по глиняным стенам стекают мутные капли. Конденсат. Именно то, чего быть не должно.
— И в погребе сыровато, — сказала я, поднимаясь обратно, уже увереннее. — На стенах вода. От сырости и яблоки портятся быстрее, и капуста может закиснуть. Нужно влагу убрать. Поставьте в угол ящик с негашеной известью. Или с сухой золой. Они влагу из воздуха потянут.
Я вернулась к кадке и ткнула пальцем в всплывшие яблоки.
— И вот это беда. Они же сверху оголились, без рассола. На воздухе моментально гнить начнут. Надо их под гнет, чтобы все были в жидкости. Можно сделать деревянный кружок поменьше, чистый, ошпарить его кипятком и сверху на яблоки положить, а потом ваш камень. И рассол пробуйте время от времени. Если слишком кислым стал или запах не тот, слить половину, долить свежего холодного кипятка с солью да сахаром. По рецепту.
Закончила и только тут осознала, что все трое – Пелагея, Мавра и Анюта – смотрят на меня, затаив дыхание. Не как на странную, а как на… знающую. Слишком знающую. Сердце гулко стукнуло где-то в горле. Переборщила.
Именно в этот момент я почувствовала на себе другой взгляд. Тяжелый, пристальный. Я обернулась.
Через весь двор, прямо на нас, смотрел он. Николай Сергеевич. Он только что въехал во двор на своем вороном коне и еще не спешился. Его лицо было серьезным, а взгляд… в его взгляде не было злобы, но было что-то острое, внимательное, как у хищника, выследившего дичь. Он видел всю нашу сцену. Видел, как я что-то объясняю, жестикулирую. Видел замешательство и интерес на лицах его служанок.
У меня внутри все похолодело. Я замерла, не в силах отвести глаз. Он заметил, что я его увидела. Его взгляд стал еще пристальнее.
И тут откуда-то сбоку, рыжим пламенем, выскочила та самая собака, что нашла меня в овраге. Она пролетела мимо хозяина, не обратив на него внимания, и подбежала прямо ко мне. Не залаяла, не зарычала. Она уткнулась холодным мокрым носом мне в ладонь, а потом плюхнулась на снег у моих валенок, положила морду на лапы и уставилась на меня снизу вверх умными, преданными глазами, повиливая хвостом.
Я остолбенела. Присела и положила руку ей на голову. Шерсть была жесткой, но под ней чувствовалось живое, теплое, доверчивое существо.
Николай Сергеевич медленно, не торопясь, сполз с седла. Он не отводил от нас взгляда. Подошел ближе, и его лицо выражало теперь не просто внимание, а самое настоящее, неподдельное изумление.
Он остановился в паре шагов от меня и покачал головой.
— Вот это да… — произнес он, и его низкий голос прозвучал хрипло, будто ему не хватало воздуха. — Шайтан… Он чужих не терпит. Со всеми как черт, даже на Пелагею ворчит. А к тебе…
Он замолчал, глядя то на меня, то на пса, лежащего у моих ног. В его глазах боролись недоверие и какое-то другое, сложное чувство.
— Будто старого друга узнал, — закончил он тихо, больше для себя.
Между нами повисла тишина, густая и звонкая от мороза, нарушаемая лишь фырканьем коня да тяжелым дыханием собаки. Вопрос, который он не задал вслух, висел в воздухе между нами, настолько плотный, что, казалось, его можно было потрогать.
А Шайтан, эта огромная, свирепая с виду собака, продолжал лежать у моих ног, положив тяжелую голову мне на валенок, будто решил, что здесь его место.
Глава 8. Проблеск
(Лиза)
Между нами повисла тишина. Николай Сергеевич стоял в паре шагов, не сводя с меня глаз. В них читалось то самое изумление, смешанное с недоверием. Я чувствовала, как позади меня замерли Пелагея, Мавра и Анюта. Весь двор, казалось, притих, наблюдая за этой немой сценой.
Николай Сергеевич медленно покачал головой, его дыхание вырывалось в морозный воздух белыми клубами. Он перевел взгляд с Шайтана, безмятежно развалившегося у моих валенок, на женщин у погреба. Его лицо, секунду назад выражавшее чистое недоумение, снова стало привычным, сдержанным, хозяйским. Голос прозвучал ровно, без напряжения, но так, что даже Пелагея встрепенулась.
— Ну чего застыли? Дело есть, — сказал он, кивнув в сторону кадки. — Тащите, что нужно, в дом. Да смотрите, чтоб рассол по двору не расплескали.
Его тон был обыденным, будто ничего особенного не произошло. Но приказ разрядил затянувшееся молчание. Пелагея первая очнулась, хлопнула в ладоши.
— Слышали, девицы? Шевелитесь! Мавра, бери миску, накладывай капусты, да покрепче, с хрустом! Анютка, яблок из крынки выбирай, тех, что понаряднее!
Суета возобновилась, но теперь она была сдержанной, украдкой поглядывающей в нашу сторону. Мавра и Анюта, красные от смущения и холода, быстро приступили к своим обязанностям и, подхватив свою ношу, быстрыми шагами направились к крыльцу. Пелагея бросила на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд, покосилась на Шайтана, все еще лежащего у моих ног, и, негромко что-то пробормотав себе под нос, пошла за ними, оставив нас с Николаем Сергеевичем и собакой одних в затихшем углу двора.
Он наблюдал, как женщины скрылись в доме, потом медленно обернулся ко мне. Шайтан, почуяв движение хозяина, лишь приподнял голову, но не тронулся с места.
Николай Сергеевич посмотрел на него, потом на меня. В его глазах снова мелькнуло то сложное, непонятное чувство.
— Стоять на морозе – не дело, — сказал он наконец. Его голос был низким, спокойным, но в нем не было прежней отстраненности. Была какая-то новая, пристальная внимательность. — Раз уж ты выбралась на воздух… Пройдемся. Покажу, что у меня тут есть. Сад, например. Ноги разомнешь.
Это было не предложение. Скорее, мягкое, но не допускающее возражений решение. И ясно обозначенное намерение узнать больше. Наедине.
Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Казалось, все слова остались там, у погреба, вместе с пролитым рассолом и откровениями о хрене и горчице. Шайтан поднялся, потянулся и встал рядом со мной, четко давая понять, что идет с нами.
Николай Сергеевич двинулся в сторону сада, неторопливым, но привычно размашистым шагом человека, много ходившего по снегу и лесу. Я поспешила следом, чувствуя, как огромные валенки неуклюже плюхаются в следы его сапог.
Передо мной расстилалось белое, застывшее царство. Деревья стояли черными, голыми скелетами, укутанными в пушистые снежные шапки. Тишина была почти абсолютной, нарушаемой только скрипом снега под ногами да фырканьем Шайтана. И тут мой взгляд, привыкший выискивать детали, начал работать сам по себе.
Вот эта длинная прямая аллея, наверное, из лип. Летом здесь должна быть густая тень. А вот там, за засыпанным снегом кустарником, угадывается приподнятая площадка – цветник. Можно было бы разбить его по-новому, сделать миксбордер, подобрать растения так, чтобы цвели с весны до осени… Там, где сейчас сугроб, явно была лужайка. Если дренаж хороший, можно засеять газонной смесью, а по краю пустить малину или смородину.
Я мысленно стирала снег, и под ним проступали очертания не просто сада, а проекта. Весенние первоцветы у самого дома. Летние грядки с пряными травами там, где больше солнца. Шпалеры для огурцов и фасоли у южной стены амбара. Яблони, груши… нужно проверить, какие сорта уже есть.
Это была не просто фантазия. Это был профессиональный рефлекс. Руки даже сами слегка пошевелились, как будто уже что-то сажали, поправляли, планировали.
И вдруг я это осознала. На секунду страх отступил, забитый чем-то другим: жадным, живым интересом. Здесь можно было бы не просто выживать. Здесь можно было бы творить. Строить. Возрождать.
Мой взгляд скользнул дальше, к самому краю сада, где за высоким сугробом и частоколом голых ветвей что-то слабо блеснуло.
Стекло.
— А это что? — спросила я, и голос мой прозвучал громче, чем я хотела. Я даже руку вытянула, указывая.
Николай Сергеевич обернулся, посмотрел туда, потом на меня. В его глазах мелькнуло легкое удивление.
— Оранжерея, — сказал он просто. — Вернее, была. Отец мой строил, для забавы. Экзотику какую-то растил. Не прижилось. Хлопот с ней невпроворот. Теперь так стоит. Лет пять уже, наверное.
Теплица. Старая, заброшенная теплица.
Во мне что-то щелкнуло. Моя стихия.
— Можно посмотреть? — выпалила я, даже не думая.
Он снова посмотрел на меня пристально. Теперь в его взгляде было не только удивление, но и что-то вроде пробуждающегося любопытства.
— Чего там смотреть? Рухлядь одна, — пробормотал он, но уже поворачивался и шел вперед, прокладывая тропу в глубоком снегу. — Ну, раз хочешь… Идем.
Мы прошли через засыпанную дорожку. Шайтан радостно нырял в сугробы. Николай Сергеевич откинул с двери тяжелую, обледеневшую ветку и потянул на себя скрипучую, покосившуюся дверь.
Внутри пахнуло на меня запахом, от которого у меня перехватило дыхание. Не просто затхлостью. Запахом старой, спящей земли. Сыростью, тлением. И под всем этим – едва уловимый, сладковатый запах жизни.
Я шагнула внутрь. Было холодно, но не так, как на улице. Свет проникал тусклый через грязные, заиндевевшие стекла. Снег лежал и внутри.
Обвела взглядом пространство. Размеры приличные. Каркас из толстых деревянных брусьев, местами потемневших от влаги, но в целом… крепкий. Стекла в большинстве целы.
И система. Я сразу ее увидела. Вдоль дальней стены шли кирпичные трубы, вмурованные в печь. Система отопления. Примитивная, но система! По стенам – жестяные желоба. Под потолком – деревянные рамы с форточками-фрамугами. Вентиляция. В углу стоял большой, покрытый ржавчиной чан.
Сердце забилось чаще, уже не от страха. От азарта. Я забыла, где нахожусь, забыла про Николая Сергеевича, который стоял в дверях, наблюдая.
Я подошла к печи, потрогала кирпич. Крепкий. Проверила, как ходят заслонки: одна скрипнула, но поддалась.
— Здесь же система! — сказала я вслух, обернувшись к нему. Голос звенел от возбуждения. — Печное отопление? И вентиляция вот этими фрамугами?
Николай Сергеевич молча кивнул, не отрывая от меня глаз. Его лицо было невозмутимым, но во взгляде читалось напряженное внимание.
Прошла дальше, к грядам. Они были просто земляными валами, сейчас промерзшими насквозь. Но основа есть.
— Кирпичную печь можно восстановить, — заговорила я, больше думая вслух. Ходила, разглядывала. — Стекла в основном целы, нужно вымыть, замазать щели. Здесь… здесь же можно…
Я замолчала, вдруг осознав, что болтаю без умолку. Обернулась. Николай Сергеевич стоял на том же месте, но теперь его поза изменилась. Он уже не просто наблюдал. Он слушал. Внимательно. Как равный.
— Можно что? — спросил он тихо. Не с вызовом. С интересом.
Сглотнула. Страх попытался вернуться, но его отпихивало назад это новое, странное чувство: возможность быть полезной. Быть собой. Хотя бы на минуту.
— Можно выращивать, — выдохнула я. — Зелень. Овощи. Рассаду для огорода весной. Если печь топить, здесь будет теплее, чем на улице. Света зимой мало, но для зелени – петрушки, укропа, лука – хватит.
Он медленно покачал головой, но не в отрицание. Скорее, в каком-то недоумении.
— Хлопотное это дело, — сказал он. — Дров уйдет… Да и кому оно нужно зимой? Щи да каша – сыты.
— А свежий лучок к щам? — вдруг вырвалось у меня. — Или зелень к праздничному столу?
Он посмотрел на меня, и в уголках его строгого рта дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку.
— Балуешь, — произнес он. Но задумался.
Мы вышли из теплицы. Молчание между нами теперь было другим. Не ледяным, а каким-то занятым, общим. Шайтан побежал вперед, обнюхивая следы.
— У вас… в имении много земли под огородом? — осторожно спросила я, когда мы пошли обратно через сад.
— Огород у дома есть, — ответил он. — Небольшой. Капусту, свеклу, морковь, картошку сажаем. Основное – поля. Рожь, овес, пшеницу. Часть на продажу, часть себе.
— А севооборот соблюдаете? — спросила я, не удержавшись. Слово вырвалось само, профессиональное, точное.
Он резко повернул ко мне голову, и в его глазах мелькнуло не недоумение, а резкая, живая заинтересованность.
— Севооборот? — переспросил он, и в голосе прозвучало легкое удивление. Откуда беспамятная барышня знает такое слово? — Соблюдаю. Трехполье давно бросил, перешел на многопольную систему. Клевер, вика, люцерна идут после ржи и пшеницы. Почву держим. Но и она не железная: с каждым годом урожайность падает, хоть и не так резко, как у соседей.
Теперь удивилась я. Он говорил уверенно, как специалист. Значит, он не просто барин, а хозяйственник, знающий свое дело на уровне науки, а не привычки.
— Это она истощается неравномерно, — поправила я, уже тише, чувствуя, что попала в свою стихию и говорю с понимающим человеком. — Каждая культура тянет свое. Если точнее рассчитывать чередование и дозы удобрений… и да, бобовые – они азот фиксируют, землю обогащают…
— Азот фиксируют? — он приостановился, и его взгляд стал совсем пристальным, изучающим. Это было уже не просто любопытство к странной девушке. Это был интерес коллеги, услышавшего строгий научный термин из неожиданных уст. — Ты это… откуда знаешь? Такими словами… Это ж агрономический справочник, а не девичьи разговоры.
Я сглотнула, поняв, что опять перешла невидимую черту. «Азот», «фиксируют» – это уже не бытовые советы про капусту, это язык агрономии. Слишком профессионально для потерянной памяти.
— Не помню, — прошептала я, отводя взгляд. — Просто… знаю. Как будто всегда это было в голове.
Он не стал давить. Кивнул, но в его глазах застыла не разгаданная, а усложнившаяся загадка. Мы прошли молча еще несколько шагов.
— Слова-то какие подбираешь… — наконец произнес он, больше думая вслух. — «Севооборот», «азот» … Будто не в гостиной воспитывалась, а в аудитории. Только откуда?
В его словах не было насмешки. Была констатация факта, еще больше сближающая нас в этот момент. Между нами протянулась тонкая нить взаимного профессионального уважения.
Он вдруг остановился и обернулся. Задумчивость как рукой сняло. Передо мной снова стоял хозяин имения, готовый проверить дерзкую догадку.
— А что, раз уж ты такая знающая на словах… Хочешь посмотреть, где урожай храним и семена готовим? Увидишь, как на деле выглядит мое «многополье» и импортные сорта. Может, и там найдешь, что улучшить.
В его голосе звучал вызов. Не злой, а честный. Он вел меня не просто на экскурсию, а на смотр своих достижений и своих проблем, желая увидеть мою реакцию. Не как барышни, а как… специалиста.
— Да, пожалуйста, — тихо, но твердо сказала я.
Глава 9. Склад и вопросы
(Лиза)
Он повел меня не к обычному амбару, а к более крупному, капитальному строению с высокой крышей и крепкими, обитыми железом дверями. На фронтоне я успела разглядеть выцветшую, но еще читаемую вывеску: «Зернохранилище и семенной склад №1». Это звучало солидно и по-деловому.
Дверь с глухим стуком отъехала на тяжелых петлях. Внутри пахло особым, сложным букетом: сухое, пыльное тепло зерна, запах старых, просмоленных досок, сухой известки и едва уловимый, но знакомый химический оттенок, который я с трудом идентифицировала как запах минеральных туков. Воздух был прохладным, но не сырым: явно за этим следили.
Свет проникал сверху, из зарешеченных окон под самой крышей, падая пыльными столбами на строгий порядок внутри. Это не был склад в привычном, крестьянском смысле. Здесь царила система. Ровные стеллажи из добротного теса. Деревянные лари и ящики с аккуратными, четко написанными бирками. На некоторых, помимо кириллицы, чернели латинские названия сортов. У стены стояли несколько запечатанных бочек с немецкими и английскими клеймами: очевидно, с импортными удобрениями или особыми семенами.
Мое сердце екнуло от неожиданного, почти ностальгического уважения. Это было хозяйство мыслящего, современного агрария. Не просто помещика, а агронома-практика.
И тут мой взгляд, против воли, включил «режим инспектора». Я начала сканировать пространство не с восхищения, а с профессиональной критики, выискивая слабые места, сбои в системе. Это было сильнее меня.
Я подошла к первому же стеллажу, где вперемешку, но аккуратно, стояли мешки. Мой взгляд скользнул по биркам, и меня будто ударило током.
«Пшеница, сорт «Кубанка», 1905».
«Рожь, сорт «Вятка», 1905».
1905.
Цифра врезалась в сознание, отозвалась глухим ударом где-то под ребрами. Не просто «старое время». Конкретный год. Я стояла не где-то в абстрактном «прошлом», а в самом конце 1905 года.
В голове беспорядочно всплыли обрывки из учебников: первая революция, Кровавое воскресенье, Манифест 17 октября… Все это уже случилось или происходит прямо сейчас, за пределами этого тихого, пахнущего зерном склада. Мир за стенами усадьбы был не просто другим. Он был кипящим, опасным и историческим.
Я на секунду замерла, пытаясь перевести дыхание. Профессионализм включился на автомате, как защитный механизм, чтобы заглушить панику.
— Разные партии храните вместе? — спросила я, указывая на соседствующие мешки с пшеницей и рожью. Голос прозвучал деловито, без предисловий, и я сама удивилась его ровному звучанию. — Даже если год один и обе семенные, риск есть. У каждой культуры — своя влажность, своя микрофлора. Могли прийти с поля с разной зараженностью. Смешивать – увеличивать риск для всей партии.
Николай Сергеевич, молчавший до сих пор, кивнул.
— Семенной фонд отделяю, как могу. Вон там, — он махнул рукой в дальний, самый сухой и светлый угол, — чистая семенная пшеница и рожь лежат, под особым присмотром. А это… промежуточное. То, что на муку пойдет или на фураж, если перезимует хорошо.
— А где у вас овощи хранятся? Картофель, лук, корнеплоды? — спросила я, следуя за его взглядом и понимая, что система, при всей её продуманности, всё же вынужденно комбинированная.
Он посмотрел на меня с новым интересом.
— Думаешь, и там найдешь, к чему придраться? — в его голосе не было злости, скорее вызов. — Пойдем. Тут рядом.
Он вывел меня из зернохранилища через боковую дверь в примыкающий, более низкий и широкий сарай. Воздух здесь был другим: гуще, холоднее, с явной влажностью и сложным запахом земли, песка и… легкой сладковатой гнили.
— Овощехранилище, — коротко представил он. — Тут картофель, свекла, морковь в песке, капуста в кочанах на полках. И лук.
Мой взгляд сразу же нашел проблему. В дальнем, самом темном и сыром углу, прямо на земляном полу, был навален картофель.
На бревенчатой стене над ним зияло темное, влажное пятно конденсата.
— Вот она, проблемная точка, — констатировала я. — Сырость и отсутствие вентиляции. Картофель лежит навалом, нижний слой не дышит. Скоро начнет гнить, и гниль пойдет по всему объему. Его нужно срочно перебрать, поднять на деревянный настил или в решетчатые ящики. И сюда, в этот угол, обязательно поставить ящик с негашеной известью: она влагу из воздуха вытянет.
Потом я подошла к большому, глубокому ларю, доверху наполненному луковицами. Заглянула внутрь и почувствовала тот самый сладковато-гнилостный запах, поднимающийся со дна.
— И лук тоже. В такой глубокой таре нижние слои задыхаются и преют. Нужна вентиляция. Идеально – неглубокие решетчатые ящики, максимум в три слоя. Или сетчатые мешки, подвешенные к балкам.
Я закончила и только тогда, запоздало, осознала полную тишину вокруг. Обернулась.
Николай Сергеевич стоял у входа, скрестив руки на груди. Он не двигался. Его лицо было каменным, но не от гнева. От глубокой, сосредоточенной мысли. Его светлые глаза изучали меня с такой интенсивностью, что мне стало жарко под теплым плащом. Он смотрел не на девушку, а на загадку. На аномалию.
Шайтан, сидевший у его ног, внимательно наблюдал за нами обоими.
— Продолжай, — сказал Николай Сергеевич тихо. Его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение стальной пружины. — Что еще?
Во мне все сжалось. Я поняла свою ошибку. Я не просто давала советы. Я проводила профессиональный аудит его образцового хозяйства. И мои замечания не были дилетантскими. Они били в самые уязвимые, практические места, которые он, как хороший хозяин, наверняка знал, но на которые либо закрывал глаза из-за нехватки ресурсов, либо считал допустимыми издержками.
— Я… я все, — пробормотала я, опуская глаза. — Просто так… увидела.
— «Увидела», — повторил он медленно, отчеканивая каждый слог. Он сделал несколько шагов ко мне, и его сапоги гулко отдавались по половицам. — Про известь – умно. Практично. Не додумался, признаю. Лук в сетках… хлопотно, но, возможно, оно того стоит. А насчет раздельного хранения… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула усталая досада практика. — Знаю. Самому тошно. Но места, Лизонька, не хватает. Построить новый склад – капитал заморозить. Приходится уплотнять, рисковать. Ты б видела, как у Свечина или у князя Оболенского хранят: в обычных амбарах, мышам на радость. Тут хоть порядок.