- -
- 100%
- +
Глава 12. Испытание на прочность и спящие усы
(Лиза)
В темном свете лампы я увидела, как из его кожи торчит огромная, грубая щепа, размером с палец. Кровь, темная и густая, уже сочилась вокруг, заливая грязь и занозу.
— А-а-а, чтоб те… — зашипел старик, бледнея. Его лицо исказила гримаса боли и злости. Он инстинктивно прижал окровавленную ладонь к животу.
Первая мысль была абсолютно идиотской: «Ну вот, отлично. Мой первый деловой день, и я уже калечу персонал». Но паника длилась ровно две секунды. Потом включилось что-то другое. Холодное, четкое. Как будто я не в пыльной кладовке начала XX века, а в своей лаборатории, где случилась стандартная внештатная ситуация.
Первое правило: эвакуировать пострадавшего из опасной или неподходящей среды. Я не медик. Но любой агроном, хоть раз поработавший в поле или в теплице, знает базовые вещи: как остановить кровь, обработать рану и не дать развиться заражению. Жизнь научила.
— Держитесь, Фомич. Не давите на рану. Идем в дом, там свет и все под рукой, — сказала я твердо, легонько подталкивая его под локоть здоровой руки, направляя к выходу из кладовки. — Не задерживайтесь тут в пыли.
Он, скривившись от боли, но твёрдо стоя на ногах, отмахнулся.
— Да отстань, не маленький! Сам дойду. Руку-то поранил, а не ноги отшиб.
— И отлично. Тогда идем быстрее, — не стала спорить я, понимая, что его упрямство – хороший знак. Главное вывести его отсюда и взять процесс под контроль.
— Пелагея! — крикнула я, едва мы вышли из амбара на свежий морозный воздух и добрались до дома. Голос прозвучал звеняще и властно. — Срочно! Кипятку, чистого полотна и самого крепкого, что есть: водка, спирт! В кухню!
Он шел рядом, зажав раненую ладонь в кулак здоровой руки и что-то негромко бормоча себе под нос проклятия в адрес сундука, щеп и вообще всей этой затеи. Я шагала чуть впереди, на ходу составляя в голове план действий.
Мы вошли в теплые, пропахшие пищей и дымом сени. Фомич, без лишних слов, опустился на лавку у двери в кухню, где свет из-под притворенной двери падал ровной полосой. Лицо его было серым от напряжения, но глаза горели яростью и обидой.
— Вот, уселся. Довольна? — буркнул он.
Прибежала Пелагея, неся миску с парящей водой и кусок грубого, но чистого полотна. За ней, округлив глаза, мялась Анюта с бутылью.
— Хлебное вино, ядреное, — сказала Пелагея, и в ее взгляде читался уже не просто испуг, а что-то вроде азарта перед лицом общей беды.
— Света! Побольше света сюда! — скомандовала я, и Анюта бросилась ставить на стол еще одну лампу.
Теперь, при хорошем освещении, я смогла как следует осмотреть рану. Щепа вошла глубоко, рядом с большим пальцем, и была вся в зазубринах и старой грязи. Сепсис. В этих условиях, без антибиотиков… Мысль была леденящей. Но отступать было некуда.
— Пелагея, нож! Чистый, острый, и еще кусок полотна!
Пелагея, не спрашивая, метнулась к столу и вернулась с небольшим, но отточенным кухонным ножом. Я взяла его за лезвие, обернутое в чистый край холста, который она тут же сунула мне в руку, и несколько раз энергично протерла клинок тканью, смоченной в хлебном вине. Спирт выжжет хоть что-то, надеялась я. Не идеальная стерилизация, но вода кипятилась, нож был чистым в бытовом смысле, это уже что-то.
— Держите его крепче, — скомандовала я, уже моя собственные руки в принесенной воде. — Фомич, слушайте. Смотрите вон на ту трещину в потолке. Дышите глубже. Ровно.
Он уставился в указанную точку, скрипя зубами, но дыхание его постепенно выравнивалось.
— Сейчас будет больно. Один раз. Глубокий вдох.
Он кивнул, стиснув зубами. Я аккуратно, но быстро кончиком обработанного ножа рассекла кожу вдоль занозы, чтобы легче было извлечь. Старик аж подпрыгнул, но не закричал. Потом, бросив нож в сторону и снова протерев руки, я ухватилась за торчащий конец щепы чистыми (насколько это было возможно) пальцами и, равномерно потянув, вытащила ее. Длинную, грязную, с волокнами.
Фомич выдохнул со стоном. Я тут же залила рану хлебным вином, он взвыл уже по-настоящему, быстро промыла кипяченой водой и туго перевязала чистым полотном, сделав давящую повязку.
— Все, — сказала я, отступая на шаг. Руки у меня слегка дрожали, но голос был спокоен. — Теперь, Пелагея, слушайте внимательно. Менять повязку нужно каждый день. Перед этим необходимо вымыть руки, ошпарить кипятком тряпицу. Следите за рукой. Если появится сильный жар, краснота пойдет выше, опухоль, или он начнет бредить, сразу ко мне или к барину. Поняли?
Пелагея кивнула, глядя на меня совсем другими глазами. Не как на диковинку. А как на того, кто в критический момент знает, что делать. В ее мире это ценилось выше любых титулов.
Фомич, бледный как полотно, сидел, прижимая перевязанную руку к груди. Потом медленно поднял на меня взгляд. В его прищуренных глазах не было ни страха, ни подобострастия. Было суровое, профессиональное уважение.
— Баба… — проскрипел он хрипло. — А хватка у тебя… твердая. И не визжала. Молодец.
Это была высшая похвала. Я кивнула, вдруг почувствовав дикую усталость. Но мысль о сдвинутом сундуке и том, что могло быть под ним, не давала покоя.
— Вы тут посидите, не шевелите рукой, — сказала я Фомичу. — А я… я схожу, проверю тот сундук. Сдвинули ведь его чуть-чуть. Анюта, подсобишь?
— Я схожу, барышня, — живо отозвалась Анюта, которой, похоже, не терпелось вырваться из напряженной атмосферы кухни и посмотреть на «диковинку» своими глазами.
Мы вернулись в темный амбар. При свете фонаря я осторожно заглянула в щель под сдвинутым сундуком. И замерла.
В небольшом углублении в земляном полу лежало несколько глиняных горшков, прикрытых гнилой рогожей. Я откинула ее и ахнула.
В горшках, в почти сухой земле, лежали бледные, полуживые, но УСЫ. Усы клубники. Рядом луковицы тюльпанов, мелкие, сморщенные, но целые.
— Вот же они… — прошептала я.
Мы бережно, как драгоценность, перенесли находку в дом, в кухню, и поставили на стол. Фомич, увидев горшки, едва не подпрыгнул, забыв про боль.
— А, чтоб меня… Да это же та самая, королевская, что покойный барин из Петербурга выписывал! Думал, все сгинуло. А они… спят.
Я взяла один горшок в руки, ощущая под пальцами шершавую глину. Спят. Да. Но их можно разбудить.
Именно в этот момент в кухню, видимо привлеченный непривычной суетой и голосами, вошел Николай Сергеевич. Его взгляд скользнул по перевязанной руке Фомича, по моему бледному, сосредоточенному лицу, по горшкам на столе. В его глазах я прочла сложную смесь: удивление, переоценку и то самое деловое удовлетворение.
— Нашли? — спросил он просто.
— Нашли, — кивнула я, поднимая горшок. — Маточники. Теперь нужно их реанимировать, а потом будить.
Он молча кивнул, его взгляд задержался на моих руках, запачканных землей и чуть тронутых кровью Фомича.
— И это тоже умеешь, — отметил он. В его словах прозвучала не потрясенность, а деловитое одобрение. — Не теряешь головы.
— Стараюсь, — выдохнула я, и вдруг почувствовала, что губы сами растягиваются в слабую, усталую улыбку.
Глава 13. План, навоз и чай
«Лиза, ты не гений, ты просто очень наглый и очень напуганный трудоголик на чужой территории». С этой мысли пришлось начинать работу. И, надо сказать, мысль эта подталкивала не хуже любой другой мотивации.
Фомич, с тщательно перевязанной, как я и наказывала, рукой, явился на порог старой оранжереи на следующее же утро. Выглядел он мрачнее тучи, но в глазах читалось упрямое любопытство. Как кота, которого выгнали с дивана, но он все равно крадется обратно, делая вид, что просто осматривает владения.
— Что вы тут стоите, Фомич? Руку беречь велено, — сказала я, отдирая от рамы комок засохшей замазки. — Ну как, заживает? Не беспокоит? Смотрите, занесете грязь, нагноится, и прощай. Такие случаи, я думаю, бывали?
Старик нахмурился, пожевал беззубым ртом и буркнул:
— Бывало… Митьку-плотника, царство ему небесное, от занозы под ногтем свело в лихорадке. Три дня мучился, а на четвертый Богу душу отдал.
— Вот и согласуйте. Присядьте на бревнышко, будете моим главным советчиком... бригадиром, — объявила я, присвоив ему звание, о котором здесь, конечно, не слыхивали.
Он фыркнул, но уселся на чурбачок, водрузив здоровую руку на колено. Поза была исполнена достоинства оскорбленного монарха.
Работы, как и ожидалось, был непочатый край. Первый день мы с ним посвятили ревизии. Я, с выпрошенной у Пелагеи книгой для записей – толстый том в клеенчатом переплете, где чистые листы серой оберточной бумаги чередовались с исписанными хозяйскими счетами, – и угольком, делала заметки. Фомич, тыча здоровой рукой, комментировал.
— Стекла вот эти, на северной стороне, — сказал он, тыча пальцем, — их еще покойный барин велел двойными ставить, от мороза. Щели, гляди, повылезали. Замазка-то старая, на одном мелу. Трещит. Надо на свежую менять, с волосом: она тягучая, морозу не боится.
— С волосом? — переспросила я, приостанавливая запись.
— С конским, — не задумываясь, ответил Фомич. — Он и длинней, и прочней. В дело мешается: как прутья в глине, держит намертво. Без волоса любая замазка усохнет да в щебень рассыплется.
— Менять, — кивнула я, с новым уважением глянув на старика с перебинтованной рукой, и вывела: «Стекло сев. – конопатить, новая замазка (конский волос обязательно)».
— Печь… — он подошел, постучал костяшками пальцев по кирпичу. Звук был глуховатым в одном месте. — Здесь поддувало забилось, наверное. И кирпич треснуть мог от сырости. Топить нельзя, пока не разберем, не посмотрим.
— Значит, печь – задача номер один, — заключила я. — Без тепла все остальные планы бесполезны.
— А грядки эти… — Фомич пнул ногой промерзший земляной вал. — Земля-то спит. Мерзлая. Ее бы сначала прогреть чем.
— Прогреть, — согласилась я, и мысль о навозе, горячем, «горящем», сама собой пришла в голову. Но для этого нужен был не просто навоз, а правильный навоз. И разрешение его взять. И, желательно, помощь, чтобы его притащить.
Уже за полдень у меня был приблизительный план на бумаге и тяжелая уверенность, что в одиночку я не справлюсь даже с десятой его частью.
Эта мысль не давала покоя. Не откладывая в долгий ящик, я прямо из оранжереи отправилась искать Николая Сергеевича. Нашла его не в кабинете, а в том самом складе, где мы с ним разговаривали о зерне. Он стоял у открытого ларя с семенами, пересыпал что-то из мешка в мешок, и его лицо было сосредоточенным.
— Николай Сергеевич, можно вас на минуту?
Он обернулся, отложил совок.
— Лизонька? А я думал, ты там, в своей теплице, до ночи копаться будешь. Ну как, рухлядь разглядела?
— Разглядела, — кивнула я. — И составила список того, что нужно сделать в первую очередь, чтобы она перестала быть рухлядью. Главное – печь. Ее нужно проверить и, возможно, частично переложить. Без тепла ничего не получится.
— Логично, — согласился он. — Фомич разберется.
— Фомич с одной рукой, — напомнила я осторожно. — Ему физически тяжело. И потом, даже если печь починим, землю в грядках нужно прогреть. И тут…
Я сделала паузу, собираясь с духом для самой практичной и самой «пахучей» части своего плана.
— Тут нужен навоз. Конский. Полуперепревший. Не свежий.
Он слушал, не перебивая, его взгляд был пристальным и оценивающим. На слове «не свежий» его брови чуть дрогнули.
— Навоз, — повторил он, и в голосе послышалось недоумение. — Свежего за конюшней каждый день прибавляется. Его и на поля возим. Он жарче, казалось бы. А много твоего, полу-превшего, надо?
— На одну-две грядки для начала – телегу, не меньше. Чтобы слой был толстый, — ответила я, ловя его скепсис. — Свежий – слишком ядреный. Он может корни молодой рассады сжечь, да и сорняков от него тьма. А тот, что полежал месяца три-четыре, в самый раз. Он преть будет ровно и тепло давать долго, не обжигая. Бактерии в нем уже другие, работают на разогрев, а не на горение.
Николай замер. Видно было, как в его голове старый, как мир, практический опыт столкнулся с новой, неожиданно тонкой теорией и проиграл. Молчал секунд десять, переваривая.
— Конский навоз у нас есть, — сказал он наконец, и в его тоне впервые прозвучало не просто согласие, а уважительное любопытство. — Тот, что с осени сложен. Никита складывает его там же, за конюшней. Бери, сколько нужно. Но тащить его тебе… — он посмотрел на мои руки, тонкие и белые, торчащие из грубых рукавов платья.
— Сама я, конечно, не справлюсь, — быстро сказала я. — И Фомичу нельзя. Можно попросить кого-то из людей помочь? На день, полдня.
Он снова замолчал, взвешивая. Видно было, как в его голове сталкиваются практическая польза затеи, затраты на рабочие руки, пусть и зимой, когда они относительно свободны, и общая странность ситуации.
— Ладно, — сказал он наконец. — Степана с мельницы к тебе пришлю. Он и с печью поможет, и навоз притащит. Но, Лизонька… — он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — Чтобы не зря. Поняла? Чтобы это была не барская прихоть.
— Это не прихоть, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Это инвестиция. В раннюю зелень. В рассаду для вашего же огорода. В эксперимент.
Слово «инвестиция», сорвавшееся с языка, явно было ему знакомо, но прозвучало диковато из уст барышни. Он покачал головой, но в уголках его глаз появились лучики морщин: признак скорее удивления, чем смеха.
— Инвестиция… — повторил он медленно. — Говоришь, как мой петербургский банкир-кузен. Ладно уж. Посмотрим, какой урожай твои вложения принесут. Степан будет завтра утром.
Он замолчал, и в наступившей тишине я вдруг почувствовала, как отступает адреналин делового разговора, а на его место приходит ледяная усталость и промозглая сырость, въевшаяся в кости за день в оранжерее. Я невольно поежилась.
— Ты совсем замерзла, Лизонька, — констатировал он, и в его голосе впервые за весь разговор появились нотки не деловой, а простой человеческой озабоченности. — И устала, это видно. Не составишь ли мне компанию за вечерним чаем? В доме теплее.
Я кивнула, не в силах и не желая отказываться от тепла и горячего чая.
— Я на минуту, — сказала я. — Приведу себя в порядок.
В моей комнате на табуретке уже стоял глиняный таз, а рядом кувшин с теплой водой. Видимо, Пелагея успела распорядиться. Но это было не главное.
На кровати, аккуратно разложенные, лежали вещи. Два платья. Одно темно-синее, шерстяное, с высоким воротником и тонкой тесьмой по подолу, добротное, но без излишеств. Другое из темно-зеленого бархата, поношенное на сгибах, но все еще красивое. И сверху – стопка белья: длинные нижние сорочки из тонкого полотна, панталоны, чулки. Все чистое, слегка пахнущее сушеной лавандой.
У меня перехватило дыхание.
Я умылась и поспешила переодеться, выбрав синее шерстяное платье. Ткань была плотной, мягкой, греющей. Оно было простого, но явно не крестьянского фасона и сидело почти впору.
Когда я спустилась, в столовой уже был накрыт стол бархатной скатертью темно-зеленого цвета. На ней, сверкая полированной медью, стоял массивный самовар. Рядом в строгом порядке выстроились тонкие фарфоровые чашки с позолотой, тарелочки с ломтиками окорока, желтым сыром, солеными груздями и пирожками. В отдельной хрустальной розетке темнело варенье, а в соседней янтарным пятном светился мед.
Николай Сергеевич сидел, откинувшись на спинку стула. Он обернулся на мой шаг, и его взгляд на миг задержался на новом платье, в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения.
— Спасибо, — выдохнула я. — Это… неожиданно и очень кстати.
— Пустяки, — отозвался он. — Вещи моей сестры, Анны. Она уехала, а это осталось. Носите на здоровье. Что до белья, то это Пелагея, у нее свой порядок.
Он налил чай, и пар густой струйкой поднялся в воздух.
— А потом, — продолжил он, пододвигая ко мне тарелку с пирожками, — если ваше прошлое так и не напомнит о себе… прикажу привезти материю из города. Сошьем что-нибудь новое, приличное. А пока согревайтесь и подкрепляйтесь. Завтра снова в бой, Лизонька?
Глава 14. Под наблюдением
(Николай)
На следующее утро после того чая с Лизой у меня в голове все никак не укладывалось. Барышня, пьет чай из тонкой чашки, а говорит про навоз так, будто всю жизнь с лопатой в руках провела. «Полу-перепревший» … «Бактерии» … Слова-то какие. У нас в уезде и мужики-то не каждый так скажет. А тут девчонка, глаза как у перепуганной совы, да с такой уверенностью в голосе.
Позавтракал я быстро, газету отложил, не шло сегодня чтение. В кабинете посидел, бумаги перебрал, но мысли все туда же, к оранжерее. Инвестиция, говорит. Ладно уж. Посмотрим, во что твои инвестиции выльются, Лизонька.
Путь к старой оранжерее лежал через застывший сад. Дорожку заметало, но кто-то уже протоптал тропинку: узкую, едва видную. Значит, не сидят сложа руки.
Сама теплица смотрелась со стороны как огромный, заиндевевший хрустальный гробик. Стекла, тусклые и мутные от грязи и наледи, кое-где отражали бледное зимнее солнце слепыми пятнами. Но уже заметны были изменения: на подходах лежали свежие доски, куча песка, прикрытая брезентом. Дело, значит, сдвинулось с мертвой точки.
Дверь в теплицу скрипнула жалобно, когда я ее отодвинул. Внутри пахнуло на меня целым букетом: сырая, мерзлая земля, старая древесная гниль, едкая пыль от разобранной кладки и еще что-то щелочное, резкое. Картина открылась знатная.
Степан, весь в рыжей пыли, копался в груде разобранных кирпичей. Рядом аккуратной горкой лежали те, что еще годились. Работал он, как всегда: молча, основательно, без лишних движений. Мужик надежный, золотые руки.
А в углу, у одной из стоек… Я сначала и не понял, кто это. Фигура в грязном, заляпанном чем-то переднике, с тряпкой на голове, на коленях перед деревянной рамой. Спина сгорбленная, не барышни осанка точно. Потом разглядел: Лиза.
На руках у нее были старые, дырявые рукавицы, а сама она с каким-то остервенением скребла по старой раме обломком толстого стекла. Пальцы, торчащие из дыр, были красные, облупленные. От стоявшего рядом ведра несло знакомой, едкой вонью: пахло золой, залитой кипятком. Этим дед мой еще рамы от старой краски чистить велел.
Фомич, как древний страж, восседал на своем чурбачке. Рука в чистой повязке лежала на колене, здоровой он тыкал в сторону Степана.
— Левее, левей поддень, — ворчал он хрипло. — Гляди-ка, вон тот кирпич, с трещиной-то во всю толщу. Его только в отвал, больше никуда. Хрупкий.
Степан лишь кивнул, не отрываясь от дела.
Я переступил порог. Тишина, нарушаемая только скрежетом скребка, стуком кирпича да ворчанием Фомича, повисла на секунду гуще.
— Ну что, генералы? — спросил я, окидывая взглядом это царство разрухи и упрямства. — Отвоевываете пядь за пядью у грязи и ветхости?
Лиза вздрогнула и обернулась. Лицо у нее было вымазано в полосах чего-то темного, на лбу, под тряпкой, выбилась прядь волос, слипшаяся от пота. Она смахнула ее тыльной стороной запястья, оставив новую грязную полосу. Но глаза… глаза горели. Не испугом, а каким-то лихорадочным, упрямым азартом. Как у Шайтана, когда тот выслеживает дичь в самой гуще кустов.
— Потихоньку, Николай Сергеевич, — выдохнула она, голос немного хриплый от пыли. — Печь… вот, разбираем. Степан говорит, кирпича на перекладку хватит. А вот со стеклами… — Она махнула рукой в сторону своей неоконченной работы, и по лицу ее пробежала тень усталого разочарования. — Это надолго.
Я подошел ближе, к самой куче кирпича, потом к ней. Взгляд сам цеплялся за детали: за грубые, уже не белые, а в ссадинах и краске пальцы, за ведро с мутной, вонючей жидкостью. В груди что-то неприятно кольнуло. Не жалость даже. А какое-то раздраженное недоумение. Как если бы дорогую тонкую сталь стали рубить тупым топором: портили и вещь, и работу.
— Этим, — сказал я отрывисто, кивнув в сторону окна, за которым мелькали в морозной дымке фигуры дворовых, — этим займутся другие.
Она подняла на меня удивленные глаза.
— У меня есть два крепких мужика, — продолжал я, уже глядя прямо на нее, чтобы не было сомнений. — Андрей да Федот. Зимой им заняться нечем, окромя дров поколоть да снег почистить. С завтрашнего утра будут здесь. Они и будут драить, скрести и отмывать. До блеска.
— Но я… — начала она, и в голосе послышалась знакомая уже мне упрямая нота.
— Твоя работа, Лизонька, — перебил я, и голос сам собой стал тверже, начальственным, каким говорил с нерадивыми работниками, — твоя работа не стеклом скрести до крови. Твоя задача показать, как надо, да проследить, чтобы стекло не перетерли в пыль, а кирпич клали ровно. А после заниматься тем, ради чего, собственно, вся эта кутерьма и затеяна. Семенами. Рассадой. Этой твоей… наукой. Грязную работу я тебе как хозяин запрещаю. Категорически. Понятно?
Я не спрашивал. Объяснял. Как объяснял бы Анисиму Ивановичу, почему нельзя сырое зерно в общий амбар скидывать. Это был не приказ барина служанке. Это было хозяйское распоряжение: ценный ресурс надо использовать по назначению, а не гробить на черновой работе.
Она замерла, сжав грязные пальцы в кулаки. На лице боролись обида, досада и… понимание. Потом губы ее дрогнули, она опустила взгляд и просто кивнула.
— Понятно.
— Вот и хорошо, — бросил я, уже отворачиваясь. С этим было покончено. Повернулся к Фомичу. — Старик, ты за ними присмотри. Чтоб не безобразничали, работу спустя рукава не делали. И чтобы барышню по пустякам не отвлекали. Ты, — кивнул Степану, — ко мне вечером, доложишь по кирпичу. Сколько надо нового, сколько извести, песка.
Он кивнул, не поднимая головы: «Слушаюсь, барин».
Я еще раз окинул взглядом эту пещеру, где пахло потом, пылью и упрямой надеждой. Лизонька стояла, опустив голову, но спина у нее была прямая. Не сломленная. Просто принявшая правила игры.
Развернулся и вышел. Дверь захлопнулась за мной, отсекая запах химии и пыли. Я глотнул чистого, колючего морозного воздуха. В голове стучало: «Инвестиция… Инвестиция…». Ну что ж, Лизонька. Ты просила шанс, я дал. Ты просила помощь, я даю. Теперь покажи, на что твоя наука годна. А я посмотрю. Со стороны. Как хозяин.
И почему-то был уверен, что это будет интересно.
Глава 15. Пахучий фундамент
(Лиза)
После вчерашнего разноса от барина я, как и было велено, не полезла со скребком на стекла. Барин был прав: работа эта для тех, чьи руки привыкли к топору и смоле, а не к пробиркам и семенным картотекам, пусть даже и в прошлой жизни.
Я пришла в теплицу в своем старом, сером шерстяном платье: первом, что мне дали в усадьбе. Для барских покоев оно было грубым, а для работы самое оно. Чистое, но не жалко запачкать. Просто стоять и смотреть, как другие вкалывают, я не могла по характеру, а в этом можно было и землю потрогать, и к грядкам присесть, не боясь испортить ткань.
У дверей уже толпились. Фомич, как серый каменный идол, восседал на своем чурбачке. Его рука, перебинтованная свежим чистым полотном, покоилась на колене.
С утра он, как и положено, явился на перевязку. Я своими глазами видела, как Анютка, с серьезным видом, ошпаривала кипятком тряпицу и аккуратно обрабатывала заживающую рану, шепча под нос мой же наказ: «Чтоб красноты не было и жара».
Вид у Фомича был почти торжественный. Эта забота, казалось, не только руку лечила, но и дух поднимала. Он сидел теперь прямее, и в его прищуренном взгляде читалось не ворчливое страдание, а деловое нетерпение. Держался, старик. И, глядя на него, я чувствовала теплую волну удовлетворения: не отдал богу душу, как тот Митька-плотник. Значит, все сделала правильно.
Здоровой же рукой он указывал на двух новых мужиков: Андрея и Федота. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу, с оглядкой на печь и грязные стекла.
— Вон, барышня, — сипло произнес Фомич, кивнув в их сторону. — Барин прислал. Стекла драить, краску сводить. Я за ними буду глаз да глаз, как ты и говорила, чтоб не ленились да стекол не перебили. А уж состав для замазки, с волосом-то… я им сам замешаю, они только по месту раскидывать будут.
Андрей и Федот поклонились мне в пояс. Лица у них были простые, работящие, с любопытством и легкой опаской: им, видно, объяснили, что работают они под началом «той самой находки-барышни».
— Спасибо, — кивнула я им. — Фомич вам все покажет. Главное – тщательно. Старую краску и замазку дочиста, щели потом новые заделаем. От этого зависит, тепло ли у нас тут будет.
Они засуетились, принялись за ведра с золой и кипятком, за скребки. Фомич, ворча, поплелся за ними, контролировать каждый шаг. Вид у него был важный, будто генерал перед смотром. Зная его характер, я была уверена: работа закипит и будет сделана на совесть. Мне оставалось лишь изредка подходить, проверять, но основную задачу – очистку и подготовку рам – я могла с чистой совестью с себя снять.