- -
- 100%
- +
Повернулась к Степану. Он уже закончил осматривать свежую кладку печи и вытер рукавом пот со лба.
— На день оставить нужно, барышня, — сказал он своим лаконичным манером. — Чтобы раствор схватился как следует. Завтра уже можно будет пробовать топку.
Я кивнула, мысленно сверяясь со своим планом. Если завтра топка, то грядки к этому времени уже должны быть готовы принять тепло. А для этого их нужно как следует «заправить».
— Значит, сегодня самое время для другого, — отозвалась я. — Пора за навозом.
— Пойдемте, — Степан молча кивнул и повел меня на конюшню.
Там, за дощатым забором, возвышались несколько опрятных, утрамбованных куч. Они и впрямь не выглядели беспорядочной свалкой: чувствовалась хозяйская рука. Воздух здесь был густой, терпкий, с кисловатой нотой перегноя.Степан, как и я, оглядел пространство, но не стал ничего выбирать. Он был человеком точным и знал границы своих полномочий.
— Погодите, барышня. Конюха позову. Он укажет, — коротко бросил он и направился к двери конюшни. Именно в этот момент из-за угла вышел мужик в замасленном тулупе.
— Никита, — коротко кивнул ему Степан. — Барышне навоз показать надо, для теплицы. Барин велел помочь.
Конюх, услышав свое имя, на мгновение замер и на его скуластом лице промелькнуло что-то быстрое, неуловимое: не то досада, не то настороженность. Но через секунду он уже приветливо улыбался, показывая редкие зубы.
— Барышня! Степан! Навозом запасаетесь?
— Да, — подтвердила я, стараясь, чтобы голос звучал так же нейтрально и деловито. — Для грядок. Чтобы землю прогреть. Покажите, пожалуйста, где у вас самая старая куча лежит.
— А, понимаю, понимаю! — засуетился Никита, и его глаза скользнули по вилам в руках у Степана. — Пойдемте, покажу.
Он повел нас вдоль забора, остановившись у одной из самых больших куч, с потрескавшейся, почти черной коркой на поверхности.
— Вот эта самая что ни на есть годная. Еще покойный барин, отец нынешнего, велел так складывать. С осени лежит, не тронута.
— Отлично, — сказала я, подходя ближе и принюхиваясь. Именно такой, хорошо перепревший, «холодный» навоз и был нужен. Он не «горит», а отдает тепло ровно и долго.
— Можно с нее?
— Можно, можно, берите на здоровье, — закивал Никита. — Лошадкам-то только на пользу, место освободить.
Степан, не говоря ни слова, ткнул вилами в кучу, проверяя ее консистенцию, и кивнул мне: годится. Мы принялись за работу. Степан ловко поддевал пласты темно-коричневой, почти черной массы.
— Я подержу ведро, — предложила я, сделав шаг к одному из двух пузатых деревянных ушатов, которые он, предусмотрительно, притащил вместе с коромыслом.
Степан резко остановился, воткнул вилы в кучу и выпрямился. На его обычно невозмутимом лице читалось легкое, но твердое неодобрение.
— Не надо, барышня. Сам справлюсь. Не бабское это дело навоз в ведра грузить. Да и… — он чуть скосил глаза в сторону конюшни, где в полумраке мелькала фигура Никиты, — не по чину. Люди увидят, засмеют. Скажут, у Степана и сил-то своих не хватает, барышню на подхвате держит.
Он был прав. В его мире мое присутствие здесь уже было на грани. А уж физически помогать – полностью перейти эту черту. Я покраснела, почувствовав досаду и в то же время понимание.
— Вы правы, Степан. Простите.
— Ничего, — буркнул он, уже снова взявшись за вилы. — Лучше в сторонке постойте. Или там, кобылу гнедую посмотрите, коли интересно.
Он быстро наполнил оба ведра ровно до краев, ловко зацепил их за крюки коромысла и взвалил себе на плечи. Даже не дрогнул под тяжестью и мерной, размашистой походкой двинулся в сторону теплицы, оставляя за собой на утоптанном снегу четкие следы.
Я осталась одна у навозной кучи, держа свою лопату: теперь уж точно только для вида. Вспомнив совет Степана — кобылу гнедую посмотреть, коли интересно — я невольно перевела взгляд на открытые двери конюшни.
Послышалось фырканье, стук копыт, голос Никиты, уже изнутри: «Норд, потерпи, красавец, сейчас…» Значит, это стойло вороново коня барина, чью кличку я слышала накануне.
Я невольно сделала несколько шагов к открытым дверям. Оттуда тянуло теплом, паром и густым, сладковатым запахом лошадей, сена и навоза. В глубине, в полосах света из дверей и маленьких заиндевевших окон, мелькали тени.
Никита, стоя у стойла Норда, зачерпнул полную меру из большого мешка и аккуратно, с каким-то даже подобострастием, высыпал ее в ясли. Конь, величественный и спокойный, принял угощение как должное.
Потом конюх, с той же мерой в руке, перешел к следующему стойлу, что было в тени, подальше от входа. Чтобы разглядеть, пришлось прищуриться. Лошадь, стоявшая там, была крупной, темной масти: гнедой, кажется. Но силуэт ее казался каким-то обмякшим, усталым. Рабочая, наверное.
А Никита… его движение изменилось. Он уже не зачерпывал полную меру. Быстро оглянувшись, но не заметив меня, он насыпал зерно на глаз, сэкономив добрую четверть. Порция получилась заметно скромнее. Он высыпал ее и, коротко похлопав лошадь по шее, двинулся дальше, к другим стойлам.
Я отступила назад, в тень за дверным косяком. Аналитический холодок уже бежал по спине. Мой мозг, заточенный на расчеты, прикидывал: вес, нагрузка, энергетическая ценность овса… Да, этой порции могло не хватать. Особенно зимой. Особенно если это система.
Никита, закончив обход, вышел из конюшни, потирая руки. Увидев, что я стою не у навозной кучи, а здесь, снова напрягся.
— Все… в порядке, барышня? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая фальшивая бодрость.
— Все, — ответила я тихо.
Потом, как бы невзначай, сделала шаг внутрь, к тому самому стойлу. Теперь, с близкого расстояния, я могла разглядеть лучше. Кобыла повернула ко мне голову. В ее темных глазах читалась покорная усталость.
Я провела рукой по ее шее, под редковатой гривой. Шерсть была не такой лоснящейся и густой, как у Норда. А когда та потянулась к моей руке, бочком прижавшись к перегородке, под пальцами моей второй ладони прощупывались ребра.
— Красивая, — сказала я, больше для себя. Потом обернулась к Никите. — А чем их, Никита, кормите? Овсом с ячменем? И сколько в день на голову выходит? Хочу прикинуть, какой навоз по качеству будет. От рациона ведь многое зависит.
Вопрос прозвучал абсолютно нейтрально, деловито. Но я видела, как с его лица сбежала последняя тень притворного радушия. Он побледнел, глаза забегали, ища точку для фиксации, но не находя ее.
— Да как… как положено, — забормотал он, отводя взгляд. — По норме. Овса мерка, сена вволю… Барин не обижает. Все как у людей.
— А всем поровну полагается? — спросила я, все так же глядя на него. Мои пальцы все еще гладили теплую шерсть лошади. — Или рабочим меньше, они ж не скачут, а тянут? По логике, им, может, даже больше нужно, силы восполнять.
Тишина повисла густая, тяжелая. Было слышно, как жует Норд. Никита стоял, будто вкопанный. По его лицу было видно, как внутри все переворачивается. Он понял. Понял, что я не просто спрашиваю из праздного любопытства. Я вижу. Я сравниваю. Я, черт возьми, еще и логику применяю.
Он не ответил. Просто резко, почти грубо, кивнул, повернулся и скрылся в глубине конюшни, делая вид, что ему срочно нужно поправить сбрую и заняться сеном. Я медленно отпустила лошадь, вернулась к Степану, который уже опять нагрузил полные ведра.
Степан понес наш пахучий груз обратно к теплице. Я шла сзади, мысленно вернувшись к сцене в конюшне. Я не обвинила его, Никиту. Не пригрозила. Я просто задала два вопроса. Но эти вопросы, прозвучавшие из уст «барышни-агронома», были для него страшнее любого доноса. Он теперь знал, что я знаю. И это знание висело между нами невидимой, колючей проволокой. Фундамент для будущего конфликта был заложен. И пах он отнюдь не свежим сеном, а едкой вонью человеческой жадности.
Глава 16. Тяжелый груз
Мы шли обратно в тягостном молчании. Степан шел впереди, его плечи под тяжестью навоза были напряжены. Коромысло поскрипывало в такт шагам. Я брела следом, утопая в его глубоких следах, и мои мысли крутились, как снежинки в стеклянном шаре.
Никита. Его лицо, внезапно побелевшее, глаза, заметавшиеся по сторонам. Его фальшивая улыбка.
«Барин не обижает. Все как у людей».
Что делать-то, в самом деле? Идти к Николаю Сергеевичу? Вот так, с порога: «Ваш конюх ворует овес»? Смахивало на самый дешевый донос. И кто я такая, чтобы жаловаться? Находка. Приживалка с дырой в памяти.
К тому же, я видела всего один раз. Один раз – не система. Хотя… хватило и одного. Жадный, торопливый жест: недосыпать полную меру. Куда он девал остальное? Спрятал? Отсыпал в свой тайник? Продать или пропить, скорее всего.
В усадьбе явно не было нужды экономить на кормах: я же видела амбар, ломящийся от зерна. Пелагея только вчера хвасталась за столом: «Хлебушко-то наш, батюшкин, с нашей же муки, с нашей ржи!» Нет, здесь было не «не хватает», а «уворовать бы лишнюю горсть». Мелочно, гадко.
И вот из-за этой гадкой мелочи страдала лошадь. Та самая усталая гнедая кобыла. Ее проступившие ребра под шерстью, ее покорный взгляд… Зимой, в холоде, ей нужно больше, а не меньше. Николай Сергеевич, судя по всему, человек строгий, но справедливый: он бы никогда не стал морить голодом рабочих лошадей.
Вот в чем и был подвох. Барин видел каждый день своего Норда: вороного красавца, ухоженного, с лоснящейся шкурой. Конь был полон сил, глаз горел. Глядя на него, любой хозяин успокаивался: «Значит, в конюшне все в порядке. Никита дело знает». И доверял. Доверял человеку, который воровал не бешено, не до скандала, а по мелочи, по чуть-чуть, на самой грани.
Не доводил лошадей до истощения, до падежа, нет, это было бы слишком заметно. Он просто отщипывал от их пайка по крохам, день за днем, зная, что барин, поглощенный хозяйством, не станет лично замерять овес в яслях у каждой рабочей лошади. Пока Норд в порядке, остальных не тронут. А гнедая кобыла? Она просто «не первой свежести», старая, много работает, ну и выглядит соответственно. Удобная, серая, незаметная жертва.
Я терялась в догадках: как поступить. Меня и так-то здесь не все с распростертыми объятиями встретили. Пелагея косо смотрит, Анюта побаивается, мужики за спиной перешептываются. Стоит только слово сказать против своего же, дворового и все. Стану изгоем окончательно. Врага наживу. А Никита не дурак, он найдет, как отомстить. Подбросит что в теплицу, слух пустит, что я сама что-то стащила. Его слово против моего? Кому поверят?
Поговорить с ним? Самоубийство. Он уже загнан в угол. Может и накричать, и толкнуть, а потом заявить, что я сама набросилась, барышня-полоумная. Нет, это не вариант.
Значит молчать? Смотреть сквозь пальцы, как он обкрадывает того, кто дал мне кров? Это было похоже на предательство. Николай доверяет мне, вкладывается в мою авантюру с теплицей, а я знаю, что у него под боком воришка, и молчу. Если правда всплывет позже, а выяснится, что я знала… Меня выставят за дверь, или того хуже.
Голова раскалывалась. Единственный разумный выход, который маячил где-то в тумане, собрать доказательства. Неоспоримые. И сделать так, чтобы правда вскрылась сама, без моего прямого участия. Чтобы я была не доносчиком, а… свидетелем. Или поговорить с кем-то, чье слово здесь что-то значит. Не с барином, а, может, с тем же Анисимом Ивановичем? Или с Пелагеей? Хотя она и сама на меня косится.
«Не сейчас, — решила я про себя, глядя на широкую спину Степана. — Сейчас не время. Нужно укрепиться. Нужно, чтобы теплица дала результат. Чтобы мое слово стало весомым. Чтобы меня слушали не как диковинку, а как специалиста. Тогда… тогда можно будет и о других вещах заговорить».
Мы дотащились до теплицы. Степан с глухим стуком поставил ведра, распрямился, костяшками протер поясницу.
— Куда сыпать, барышня?
— Вот сюда, в этот угол, — показала я на расчищенное место у стены. — Чтобы дозревал. Спасибо, Степан.
Он кивнул и принялся ловко вываливать темную, пахучую массу. Я, тем временем, обошла теплицу, оценивая прогресс.
Дело сдвинулось. Окна на южной стене уже были вычищены до скрипа. Стекла, хоть и старые, но целые, теперь пропускали гораздо больше скупого зимнего света. Андрей и Федот, красные от усердия, драили рамы на противоположной стороне. Фомич сидел на своем чурбаке и здоровой рукой тыкал палкой в очередную щель:
— Глубже замазывай, Федот! Видишь, дует? Щель, как пасть! Еще раз пройдись!
Печь, сложенная заново, стояла, как новенькая. Степан постучал по кирпичу: звук был ровный, без пустот.
— Завтра, с утра, можно пробовать растопить, — сказал он. — Раствор схватился.
— Замечательно! Фомич, у вас тут случайно… термометра не завалялось? Чтобы температуру мерить?
Он почесал затылок, подумал.
— Кажись, был… у покойного барина, отца нынешнего. В оранжерее же и висел, для забавы. Дубовая такая штуковина, со стрелкой. Куда делся, не ведаю.
Мы с ним порылись в углу, среди старого хлама. И – о чудо! – под грузом сгнившей мешковины я нащупала твердый деревянный корпус. Вытащила. Термометр. Старинный, в тяжелой дубовой оправе, со шкалой и тонкой ртутной колбой внутри. Я аккуратно протерла стекло подолом. Стрелка показывала чуть выше нуля. В теплице действительно было теплее, чем на улице.
— Вот! — воскликнула я. — Степан, помогите прибить. Сюда, на северную стену, под самую крышу, в тени. Чтобы показывал точно, без солнца.
Степан без лишних слов приладил прибор на гвоздь. Теперь у нас был главный свидетель: точная температура.
Энергия, отступившая было после истории с Никитой, вернулась с новой силой. Я взяла лопату.
— Теперь грядку. Первую, пробную. Вот тут, у южной стены, где больше всего света.
Я разметила колышками и веревкой узкую, длинную полоску земли. Степан, видя мой запал, лишь вздохнул и взял свою лопату.
— Покажете, какую яму копать?
— Не яму, а траншею, — поправила я. — И не просто копать, а делать «пирог». Слушайте. — Сначала на дно кладем дренаж.
Степан медленно поднял на меня глаза, в которых читалось привычное уже недоумение перед моими «заморскими» словечками.
— То есть, — поспешила я добавить, — подушку, чтоб лишняя вода уходила. Битый кирпич, ветки, хворост.
Теперь Степан кивнул, понимая. Мы выгребли мерзлую землю на штык лопаты. Степан сходил к поленнице, принес охапку хвороста и горсть битого кирпича от разборки печи. Уложили на дно.
— Теперь – наш главный «мотор», — объявила я, указывая на принесенный навоз. — Слой потолще, сантиметров тридцать. Он будет преть и греть землю сверху, как печка.
Степан, кряхтя, стал укладывать темную, почти черную массу. Запах стоял знатный, густой, земляной.
— А поверх, — продолжала я, пока он работал, — пойдет наша смесь. Земля садовая, перегной, песок. Чтобы корням мягко и питательно было.
Готовой смеси у нас не было. Пришлось импровизировать. Я послала Андрея в сарай за мешком относительно рыхлой земли, что хранилась там с осени, Федот сходил в подвал за золой и песком. Фомич, не вставая с места, руководил:
— Песок-то просей, дурень! Камни там! Землю комьями не сыпь, разомни!
Получился примитивный, но рабочий конвейер. К вечеру первая экспериментальная грядка была готова. Ровная, аккуратная, чуть возвышающаяся над уровнем пола. Я проверила ее «горизонт» с помощью простейшего уровня: длинной доски и чашки с водой, которую Степан смастерил за пять минут по моим указаниям. Все было ровно.
— И последний штрих, — сказала я, ощущая приятную усталость во всем теле. — Полив. Чтобы процесс запустить. Теплой водой.
Анюта, заглянувшая посмотреть на наше «безумие», сбегала на кухню и притащила большой ковш с теплой, почти горячей водой. Я аккуратно пролила всю грядку. Земля с глухим урчанием впитала влагу, навозный слой словно вздохнул, выпустив струйку пара в холодный воздух.
Я выпрямилась, смахнула со лба прядь волос, выбившуюся из-под платка. Руки ныли, спина затекла, но на душе было светло и спокойно. Вот она, реальная работа. Осязаемый результат. Завтра, если печь растопим, здесь будет уже по-настоящему тепло. А послезавтра… послезавтра можно посеять самый первый, самый нетерпеливый лук на перо. И укроп. И петрушку. Быструю, благодарную зелень, которая не заставит себя долго ждать.
«Вот тогда и посмотрим, — подумала я, глядя на свою грядку с нежностью матери, — что может наша печка. И что могу я».
Но стоило мне выйти из теплицы, как это ощущение победы тут же накрыла холодная волна реальности. День клонился к вечеру, и мороз заметно усилился. Воздух стал колючим, сухим, он обжигал щеки и заставлял втягивать голову в плечи.
И вместе с холодом вернулась тревога. Тяжелая, липкая, как тот навоз. Никита. Его побелевшие губы, его испуганные глаза.
«И ведь я так и не придумала, что с ним делать… — пронеслось в голове. — Сидит, как нарыв, и ждет, когда прорвет».
Я шла к дому, кутаясь в платок и тулуп. В окнах людской уже зажегся желтый, уютный огонек. Из конюшни доносилось тихое, усталое ржание. Наверное, та самая гнедая кобыла.
Остановилась, вдруг ясно представив себе картину: темное стойло, голодный взгляд, холод… и Никита, который где-то припрятывает украденный овес.
Нет. Так нельзя. Молчать – значит быть соучастницей. Но как сделать все правильно? Как не навредить ни себе, ни делу, ни… той лошади?
Ответа у меня не было. Только холодный ветер, пробирающий под грубую шерсть платья, и тяжелый груз знания, который теперь приходилось нести одной.
Глава 17. Холодный след и первое тепло
(Николай Каменев)
Утро встретило меня не свежестью, а тяжелой мыслью. В кабинете уже сидел Анисим Иванович, раскладывая бумаги и щелкая костяшками счетов.
— Мельница, барин, уже работает. Тарасыч подшипник сменил, сегодня уже на пробу крутит. Соль из города привезли, по два пуда на двор. Кирпич для овина подсчитали…
Я слушал вполуха, кивая. Дела шли, хозяйство крутилось. А в голове крутилась она. Лизонька. Вчерашняя картина: она на коленях у рамы, в грязи, с красными от холода руками. И не испуганная, нет. Упрямая. Сжавшая губы и скребущая эту проклятую краску так, будто от этого зависела судьба мира.
— Барин? — Анисим Иванович кашлянул, привлекая внимание. — Вы слушаете?
— Слушаю, слушаю, — махнул я рукой. — Соль, кирпич… Все ясно. Распорядись.
Он покосился на меня, потом на замерзшее окно.
— А насчет… теплицы, барин? Люди говорят, барышня там хозяйничает вовсю. Навоз таскают, печь новую сложили.
— Пусть хозяйничает, — отрезал я. — И скажи там, чтобы ей не мешали. И… кстати. Выдели ей немного из хозяйственных. На семена, на прочую мелочь. Пусть напишет список. Небогато, но чтобы хватило.
Анисим Иванович поднял брови, но спорить не стал, только в книжечке что-то пометил. Инвестиция. Чертовски странная инвестиция. Но я уже втянулся. Мне стало интересно не только как хозяину. А просто… интересно. Что там у нее в голове? Откуда эта упрямая жилка? Это чувство, новое и непривычное, слегка настораживало. Словно я подошел слишком близко к краю оврага, где земля может и осыпаться.
Нужно было вырваться. Простора, тишины. Я отдал последние распоряжения, приказал, чтобы Норда и Шайтана готовили, и через полчаса уже выезжал со двора.
Цель была формальная: к Прохору. Проверить капканы, поговорить о дичи. А по правде – мозги проветрить и узнать, не ползут ли новые слухи.
Лес принял как родной. Морозный воздух бил в лицо, снег скрипел. Шайтан, радостный, носился между деревьями, поднимая снежную пыль. Вот она, простота. След, выстрел, добыча. Никаких загадок.
Прохор, как всегда, возился у избушки. Увидел меня, кивнул.
— Нежданный гость, барин. Капканы вон там, в овражке, два пустых, один с лисой. Шкура ничего, зимняя.
— Хорошо, — сказал я, спешившись. Помог ему снять тушку, по привычке. — А слухи? — спросил я прямо, вытирая руки снегом.
Прохор посмотрел на меня своими умными, узкими глазами.
— Слухи? Да те же. «Каменев принцессу отыскал, в хрустальном дворце поселил». Болтают, но беззлобно. Нового ничего. Никто не ищет, не спрашивает. Тишина. Да только наша тишина – она уездная. Пока до губернии доползет, коли она оттуда, а не из наших краев... Там свои ветры гуляют, барин. Наши слухи им не указ.
— То есть как с луны свалилась? — усмехнулся я без веселья.
— Судя по всему, так и есть, — пожал плечами старик. — Следов нет. Ни откуда, никуда. Все снегом замело.
Это и облегчало, и пугало одновременно. Никакой ясности. Одна сплошная белая пелена.
На обратном пути я, сам не заметив как, свернул к тому самому оврагу. Остановил Норда на краю. Снег, и правда, за ночь заметал все. Яма, где Шайтан нашел Лизоньку, была лишь мягким углублением под сугробом. Ни следов, ни обрывков тряпья. Ничего.
Я стоял и смотрел, пытаясь понять логику. Откуда она пришла? Со стороны леса? С дороги? Белое поле не давало ответов. Беспомощность сковала сильнее мороза. Следов не найти. Оставалось только ждать. Ждать, что откроет она сама. Или ее память.
С тяжелым вздохом развернул коня. Пора домой.
Уже на подъезде к усадьбе нагнал телегу, груженную мешками: мука с мельницы. Лошадь, обычная рабочая кобыла, шла как-то вяло, медленно тянула груз. «Зима, что ли, сказывается?» — мелькнула мысль где-то на задворках сознания. Но взгляд уже выхватил другую картину.
Со двора мне навстречу бежала фигурка в темном, поношенном тулупчике. Он был нараспашку, полы разлетались, из-под них мелькало серое платье, а на голове шерстяной платок. Казалось, она накинула первое, что попалось под руку, и выскочила в пургу, не застегиваясь. Лиза. Она что-то кричала, размахивала рукой. И на лице ее было такое сияние, такая неподдельная радость, что у меня сердце неожиданно екнуло.
Я пришпорил Норда.
— Николай Сергеевич! — она почти задыхалась от бега и восторга, подбежав к самому стремени. Глаза горели, щеки пылали румянцем. — Печь! Мы растопили! В теплице… в теплице уже плюс восемь!
Она схватила Норда за узду, будто боялась, что я уеду, не увидев.
— Идемте, вы должны посмотреть! Должны!
Я, ошеломленный, сполз с седла. Она тут же ухватила меня за рукав и потащила к теплице, забыв обо всех приличиях. Шайтан, виляя хвостом, бежал рядом.
Дверь скрипнула. И на меня пахнуло.
Не холодом. Не сыростью. А влажным, густым, земляным теплом. Контраст с уличным морозом был ошеломляющим. Воздух внутри был другим: живым, пахнущим преющим навозом, мокрым деревом и… надеждой.
— Смотрите! — Лиза провела рукой, словно демонстрируя фокус. — Термометр. Видите? Восемь градусов! А на улице минус пятнадцать!
Она подтащила меня к первой грядке, длинной и аккуратной. Земля на ней была темной, рыхлой.
— Я уже посеяла! — она говорила быстро, счастливо, выпаливая слова. — Укроп, петрушку, лук на перо. Самые быстрые. Через неделю, максимум две, получим урожай. А эта грядка… она «теплая», понимаете? Навоз внизу работает как печка! И когда печь истопят как следует, здесь будет все двадцать!
Она сияла. Не как барышня, добившаяся успеха в вышиванье. А как мастер, совершивший прорыв. В ее глазах не было страха, не было расчета. Был чистый восторг и профессиональная гордость. И в этот момент она была… невероятно красива. Прямо ягодка какая-то, вся алая от мороза и счастья, глаза светятся. Красивая. И чертовски умная.
Я смотрел на нее и не мог сдержать улыбки. Первая реальная победа. Наш «пакт» начал давать плоды. Точнее, пока только обещание плодов. Но это было уже что-то. Осязаемое.
И вдруг она замолчала. Сияние в глазах померкло, сменилось тенью. Она опустила взгляд, губы сжались.
— Что-то не так? — спросил я.
— Нет… ничего, — она потупилась, провела рукой по грубой ткани передника. — Просто… потом. Не сейчас.
Это «потом» прозвучало тревожно. Но сейчас было не время. Я заметил, как она слегка дрожит: от холода ли, все же пробивающегося сквозь тонкие стены, или от бури эмоций.
— Довольно на сегодня, Лизонька, — сказал я, и голос сам собой стал строгим. — Вижу, дело движется. Молодец. А теперь: марш в дом. Переоденься, отогрейся как следует. Сегодня к ужину будет жаркое из тетерева. Лично мною добытого. Так что не опаздывай.
Она кивнула, еще раз бросив взгляд на свою грядку, словно прощаясь с ребенком, и послушно направилась к выходу.
Я вышел следом, и меня снова окутал колючий, пронизывающий холод. Мысль о вялой лошади из телеги мелькнула и растворилась, задавленная более приятными образами: теплого кабинета, предстоящего ужина и странной, но такой талантливой девушки, которая начинала приносить реальную пользу.
Вечером в столовой пахло жарким мясом, душистым хлебом и воском свечей. Лиза вошла в том самом темно-синем платье моей сестры. Сидело оно на ней хорошо, подчеркивая хрупкость стана и бледность кожи, которую теперь оттеняли лишь легкие розовые следы от мороза на скулах. Выглядела она уже не найденышем, а… гостьей. Почти своей.