Последняя Печать

— Вы хотите сказать, что человек, за которого я вышла замуж, не был Андреем Вяземским?

— Пока я хочу сказать лишь то, что Артемьев обнаружил признание человека, жившего под чужим именем. В вашем семейном альбоме находится снимок, сделанный в год возвращения князя. Фигура рядом с ним вырезана. В архиве пропало дело того же года. Этого достаточно, чтобы задать вопрос.

— Но не достаточно, чтобы разрушить двадцать лет жизни.

— Разрушает не вопрос, княгиня. Разрушает ответ, если его слишком долго скрывают.

Она отошла к окну. По стеклу ползли талые капли. За ними Нева и противоположный берег расплывались, теряя очертания.

— Есть ещё кое-что, — сказала она.

Лебедев закрыл альбом.

— Теперь самое время вспомнить.

— Я вспомнила утром, но не была уверена, что это связано с делом.

— После двух убийств связь лучше считать существующей, пока не доказано обратное, — заметил Соболев.

— Это произошло три года назад, в театре. Мы выходили после спектакля, в фойе было тесно. Какой-то пожилой мужчина схватил Андрея за локоть и назвал его Матвеем.

— Точная фраза?

— Он сказал: «Матвей, ты всё-таки решился вернуться». Андрей побледнел. Потом высвободил руку и ответил, что господин обознался.

— Как выглядел тот человек?

— Невысокий, полный, с седыми усами. На нём был старый военный мундир. Он смотрел на мужа так, словно был уверен в своей правоте.

— Что произошло дальше?

— Андрей увёл меня. Мы вышли через боковую лестницу, хотя экипаж ждал у главного подъезда.

— Вы спросили его?

— Разумеется. Он сказал, что за границей встречал человека по имени Матвей, немного похожего на него. Старик, вероятно, знал того человека.

— Вы поверили?

— Я хотела поверить.

— Это не одно и то же.

— В браке многие ответы принимают не потому, что они убедительны, Дмитрий Петрович. Иногда человек просто понимает, что следующий вопрос изменит его жизнь, и решает оставить всё как есть.

— Старика вы потом видели?

— Нет. Но через несколько дней Андрей получил письмо без обратного адреса. Прочитал его в кабинете и сразу сжёг.

— В этом камине?

— Да.

Соболев подошёл к камину и осторожно раздвинул старый пепел ножом для бумаги. Большинство обрывков рассыпалось от прикосновения. На одном уцелела половина строки, написанной выцветшими чернилами:

«…Костомар…»

Лебедев наклонился.

— Костомаров?

— Возможно, — сказал Соболев.

— Имя Матвей, фамилия Костомаров.

Елизавета обхватила себя руками, словно в комнате внезапно стало холодно.

— Мне неизвестна эта фамилия.

— Вашему мужу она была известна.

— Вы уже называете его моим мужем и одновременно утверждаете, что не знаете, кем он был.

— Одно другому не противоречит. Вы прожили с ним шестнадцать лет. Каким бы именем он ни пользовался, для вас он оставался мужем.

— А для закона?

— Закон любит имена сильнее людей. Поэтому нам придётся установить, какое из них ему принадлежало.

Лебедев продолжил осмотр секретера. В глубине нижнего отделения обнаружилась тонкая щель. Он надавил на деревянную планку, и задняя стенка сдвинулась.

В тайнике лежал плоский конверт из плотной серой бумаги. На клапане чернела лилия.

— Ещё один семейный секрет, — сказал Лебедев.

Елизавета приблизилась.

— Я никогда его не видела.

На лицевой стороне рукой Вяземского было написано:

«Е. А. В. Открыть лишь в случае необходимости».

— Ваши инициалы, — заметил Соболев.

— Елизавета Аркадьевна Вяземская.

— Следовательно, конверт предназначался вам.

— Тогда почему он спрятал его?

— Возможно, считал, что необходимость ещё не наступила.

Печать на клапане была сломана.

— Конверт уже открывали, — сказал Лебедев.

— Недавно, — добавил Соболев. — На сгибе почти нет пыли.

Внутри находились три документа.

Первым была метрическая выпись о рождении Елизаветы Аркадьевны Воронцовой, дочери отставного поручика Аркадия Павловича Воронцова и его законной супруги Ольги Степановны. Согласно документу, девочка родилась в уездном городе Белозерске в июне 1870 года и была крещена в храме Святой Троицы.

Вторым — копия свидетельства о браке Елизаветы Воронцовой и князя Андрея Вяземского.

Третьим — письмо из Новгородской духовной консистории, датированное январём прошлого года.

Соболев прочитал его дважды.

— Что там? — спросила Елизавета.

Он протянул письмо Лебедеву.

Ответ был составлен сухим канцелярским языком:

«На запрос Вашего сиятельства имеем честь уведомить, что в метрических книгах Троицкой церкви города Белозерска за 1870 год записи о рождении и крещении Елизаветы, дочери поручика Аркадия Воронцова, не имеется. Священник отец Агафон, подпись которого значится на представленной выписи, в означенном приходе никогда не служил. Гербовая печать на выписи не соответствует печати Новгородской духовной консистории и признана подложной».

Княгиня медленно опустилась в кресло.

— Этого не может быть.

— Документ подлинный? — спросил Лебедев.

— Ответ консистории — да, — сказал Соболев. — Бумага, исходящий номер, подпись секретаря. Всё можно проверить.

— А метрическая выпись?

Он поднял её к окну.

— Подделка хорошая, но составитель допустил ошибку. Водяной знак принадлежит бумажной фабрике, начавшей выпуск этой бумаги через семь лет после указанной даты.

Елизавета смотрела на документы, лежавшие на столе.

— Андрей проверял моё происхождение.

— За месяц до поездки в Варшаву, — заметил Соболев.

— Почему?

— Возможно, получил сведения, заставившие его усомниться.

— Я родилась в Белозерске. Меня воспитывала тётка. Родители умерли, когда мне было пять лет.

— Как звали тётку?

— Варвара Степановна Воронцова.

— Она жива?

— Умерла двенадцать лет назад.

— Кто занимался вашими бумагами до брака?

— Опекун, Павел Александрович Ярцев. Он служил в Казённой палате.

— Где он?

— Тоже умер. Ещё до моей свадьбы.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Удобное окружение. Все, кто мог подтвердить происхождение княгини, умерли.

— Я не выбирала время их смерти, — холодно произнесла Елизавета.

— Александр Николаевич не обвиняет вас, — сказал Соболев.

— Он именно это делает. Просто вы оба пользуетесь разными манерами.

Она взяла метрическую выпись. Руки её дрожали, но голос оставался твёрдым.

— Я помню дом тётки. Помню сад, гувернантку, шрам на руке у опекуна. Помню могилы родителей.

— Где они похоронены?

— В Белозерске.

— Вы видели могилы?

— Да.

— Надписи на камнях?

— Аркадий Павлович Воронцов и Ольга Степановна Воронцова.

— Надгробие подтверждает, что эти люди умерли. Оно не доказывает, что вы были их дочерью.

Елизавета встала.

— Кто же я тогда?

Соболев не ответил.

Он осматривал внутреннюю сторону конверта. Под клапаном сохранился слабый след сургуча. Рядом виднелись несколько букв, выведенных карандашом рукой князя. Надпись почти стёрли, но при косом свете её можно было прочитать:

«Проверить через М. К. Не говорить Елизавете до возвращения».

— М. К., — произнёс Лебедев. — Матвей Костомаров?

— Если Андрей Вяземский и Матвей Костомаров были одним человеком, он не стал бы писать самому себе, — сказала княгиня.

— Верно, — ответил Соболев. — Значит, либо наши предположения ошибочны, либо князь хотел, чтобы тот, кто найдёт конверт, поверил в существование двух разных людей.

Коробов, всё это время стоявший у двери, неожиданно заговорил:

— Ваше сиятельство, я обязан кое-что сказать.

Елизавета повернулась к нему.

— Теперь уже никто не обязан молчать, Савелий Антонович.

— За день до отъезда в Варшаву князь велел приготовить два чемодана. Один обычный дорожный, второй старый, кожаный, без герба. Второй он приказал отнести не в экипаж, а на чёрную лестницу.

— Кто его забрал? — спросил Соболев.

— Человек в сером пальто. Я видел его со спины. Он был одного роста с князем и держал левое плечо немного выше правого.

Лебедев шагнул к слуге.

— Вы хотите сказать, что в доме одновременно находились двое похожих мужчин?

— Я не видел лица второго.

— Почему молчали?

— Князь сказал, что это служащий железной дороги и чемодан отправят заранее.

— Вы поверили?

Коробов посмотрел на портрет над камином.

— Я служил человеку, которого считал Андреем Сергеевичем. В старых домах верность нередко начинается там, где заканчиваются вопросы.

Соболев взял конверт с чёрной лилией и снова осмотрел надпись.

— Запрос о происхождении княгини был отправлен в январе. Завещание князь составил примерно тогда же. В феврале он увёз один чемодан, а второй отдал человеку, похожему на него. Через неделю в Варшаве умер князь Андрей Вяземский, и тело вернули в закрытом гробу.

— Но если Андрей был Матвеем Костомаровым, кто забрал второй чемодан? — спросил Лебедев.

— Человек, которому предстояло продолжить жить под одним из этих имён.

Елизавета подошла к столу.

— Вы всё ещё не ответили. Кто я?

Соболев положил перед ней поддельную метрическую выпись и письмо консистории.

— Пока я знаю лишь то, что князь начал проверять ваше прошлое незадолго до своей смерти. Он получил официальный ответ, спрятал его и не успел — или не захотел — поговорить с вами.

— Возможно, консистория ошиблась.

— Мы проверим книги непосредственно.

— А если записи действительно нет?

Соболев посмотрел на чёрную лилию, отпечатанную на клапане.

— Тогда нам придётся признать, что в этом доме под чужим именем жил не один человек.

В передней раздался звонок.

Коробов вышел и через минуту вернулся с небольшим пакетом.

— Доставлено для Дмитрия Петровича. Посыльный ждать не стал.

Пакет был обёрнут бурой бумагой и перевязан простой бечёвкой. Адрес написан печатными буквами. Печати не было.

Лебедев взял его у слуги и осторожно разрезал бечёвку.

Внутри находился вырванный лист метрической книги. Бумага пожелтела, края были потёрты. На странице значились записи о рождении детей в Белозерске за июнь 1870 года.