Последняя Печать

— А вы говорите мне это потому, что считаете меня следующей?

— Потому что вы видели мужчину у архива и сообщили о печати, находившейся у вашего мужа. Этого достаточно, чтобы проявлять осторожность.

— Вы приставили ко мне надзор?

— Охрану, — сказал Лебедев.

— Господин Соболев утром уже объяснил, что разница заключается в названии.

— Нет, княгиня, — ответил Соболев. — Утром это сказал Александр Николаевич. Я полагаю, разница заключается в том, кто решает, когда вы можете выйти из дома.

Елизавета посмотрела на Лебедева.

— И кто решает?

— Пока вы сами, — произнёс он. — Но я очень надеюсь, что вы не станете проверять терпение полиции.

Коробов внёс чайный столик. Он расставил чашки, маленький серебряный чайник и тарелку с сухим печеньем. Ни один предмет не звякнул.

— Савелий Антонович, — обратилась к нему княгиня, — господам понадобится кабинет князя.

Слуга впервые нарушил безупречное спокойствие. Рука с сахарницей остановилась над столом.

— Кабинет закрыт, ваше сиятельство.

— Я знаю.

— Князь не любил, когда в его отсутствие трогали бумаги.

— Моего мужа нет почти год.

Коробов поставил сахарницу.

— Именно поэтому его распоряжения остаются в силе. Изменить их больше некому.

— Изменяю я.

Слуга поклонился, но в его лице проступило упрямство старого человека, служившего дому дольше, чем молодая хозяйка им управляла.

— Ключ хранится у вас, ваше сиятельство.

— Принесите его.

— Слушаюсь.

Когда он вышел, Лебедев спросил:

— Почему кабинет оставался заперт?

— Андрей сам закрыл его перед последней поездкой. После известия о смерти я вошла туда один раз. Потом решила оставить всё как было.

— Вы не разбирали его бумаги?

— Этим занялся управляющий. Документы, относившиеся к имениям и счетам, находились в канцелярии. Личные бумаги Андрей держал в кабинете, и я не видела необходимости читать их.

— Даже после того, как тело привезли в закрытом гробу?

Елизавета подняла на него глаза.

— Особенно после этого.

Соболев налил чай, но не притронулся к чашке.

— Расскажите ещё раз о смерти мужа. Подробно, начиная с отъезда.

— Андрей уехал в Варшаву в конце февраля прошлого года. Он сказал, что должен встретиться с человеком, способным выкупить часть лесных угодий в Витебской губернии. Сделка была незначительной по сравнению с остальными делами, однако муж настоял, что поедет сам.

— Он путешествовал один?

— С камердинером Павлом Ефимовичем. В Варшаве к ним присоединился управляющий местного имения.

— Имя камердинера?

— Павел Ефимович Головня. Он служил мужу около восьми лет.

— Где он сейчас?

— Уехал на юг. Кажется, в Одессу. После похорон Андрей оставил ему значительную сумму.

Лебедев нахмурился.

— Князь оставил деньги после собственной смерти?

— Распоряжение находилось в завещании.

— Когда оно составлено?

— За два месяца до поездки.

Соболев поставил чашку на блюдце.

— Продолжайте.

— Через четыре дня после отъезда я получила телеграмму от Павла Ефимовича. Андрей заболел. Высокая температура, сыпь, бред. Варшавский врач предположил оспу. Я собиралась ехать, но мне сообщили, что дом закрыт на карантин и меня всё равно не допустят.

— Вы разговаривали с врачом?

— Нет. Получила от него записку через курьера. Через три дня пришла вторая телеграмма. Андрей умер.

— Тело вы не видели.

— Гроб привезли запаянным. При нём находились медицинское свидетельство и разрешение санитарного управления. Открывать запретили.

— Вы не настаивали?

В её лице появилось выражение, которого утром не было: не боль, а давний стыд.

— Настаивала. Устроила сцену прямо в передней, при слугах и чиновнике санитарной службы. Коробов потом вывел меня в соседнюю комнату. Мне объяснили, что нарушение пломбы подвергнет опасности весь дом. Я поверила документам.

— Кто опознал тело в Варшаве?

— Камердинер и управляющий.

— Они присутствовали на похоронах?

— Павел Ефимович присутствовал. Управляющий остался в Варшаве.

— Когда камердинер уехал?

— Через неделю.

— До того, как огласили завещание?

— На следующий день после оглашения.

Лебедев откинулся на спинку кресла.

— Получил деньги и исчез.

— Он не исчез. Оставил адрес.

— Вы ему писали?

— Один раз. Письмо вернулось с отметкой, что адресат выбыл.

— Это обычно и называется исчезновением.

Елизавета не стала спорить.

Соболев достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Это записка Артемьева?

Она взглянула на бумагу.

— Да.

Записка была короткой:

«Милостивая государыня Елизавета Аркадьевна.

Обнаруженные мною документы заставляют заключить, что в семейной усыпальнице Вяземских погребён не князь Андрей Сергеевич. Если Вы желаете узнать, что стало с Вашим супругом, приходите сегодня после одиннадцати часов к зданию архива Министерства юстиции. Не входите, пока не увидите свет в среднем окне второго этажа. Никому не сообщайте о письме.

Н. Артемьев».

Под подписью вместо обычной точки стоял маленький рисунок — цветок с тремя узкими лепестками, заштрихованными чёрными чернилами.

— Почему вы не показали записку утром? — спросил Лебедев.

— Вы не просили.

— Мы спрашивали, зачем вы приехали к архиву.

— Я ответила.

— Не полностью.

— Полностью отвечают только люди, которым нечего терять. Утром я ещё не понимала, чего именно пытаются лишить меня.

Лебедев хотел возразить, но Соболев остановил его взглядом.

— Каким образом записка попала к вам?

— Её принёс мальчик около пяти часов вечера. Сказал, что господин в очках заплатил ему двугривенный у входа в Гостиный Двор. Описание подходило Артемьеву.

— Конверт сохранился?

— Да. Я передала вам записку, но конверт лежит в моей комнате.

— Принесите его позднее. Почему вы решили исполнить указание и приехать одна?

— Потому что Артемьев знал о закрытом гробе. Об этом не писали в газетах. Даже среди знакомых подробности обсуждались мало.

— В записке о гробе ничего нет.

— Фраза о другом человеке в усыпальнице имела смысл только при условии, что я не видела тела.

— Существовали иные способы узнать об этом. Слуги, врач, камердинер, санитарные документы.

— Конечно. Именно поэтому я не вошла в архив.

Соболев посмотрел на неё внимательнее.

— Вы сомневались в записке?

— Сначала нет. Но когда увидела свет в окне, стало страшно. Я поняла, что человек, вызвавший меня, не просит о помощи и не назначает обычной встречи. Он заставляет меня ждать на улице, чтобы сначала показать какой-то знак. Так поступают люди, которые боятся наблюдения.

— Свет появился?

— На несколько секунд. В среднем окне второго этажа раздвинули шторы, затем снова закрыли.

— Во сколько?

— Мои часы показывали двадцать минут двенадцатого.

Соболев вынул часы Артемьева.

— Ваши идут точно?

— Их заводит Коробов. Он сверяет время по часам Адмиралтейства.

— Часы Артемьева отставали на шесть минут. Когда ваши показывали двадцать минут двенадцатого, его показывали четырнадцать.

— Какое это имеет значение?

— Пока не знаю. Но человек, назначивший условный сигнал, обязан учитывать показания собственных часов. Если свет появился в одиннадцать двадцать по точному времени, Артемьев должен был считать, что ещё слишком рано.

— Возможно, он знал об отставании.

— Возможно. Или штору раздвинул не он.

В гостиной потрескивали дрова. Княгиня смотрела на серебряные часы в руке Соболева, словно пыталась увидеть на их циферблате прошедшую ночь.

— После света появился человек в сером пальто, — сказала она. — Он вышел не через главный вход. Я заметила его возле угла здания.

— И после этого ушли?

— Не сразу. Постояла ещё несколько минут. Мне казалось, Артемьев выйдет следом. Затем внутри что-то упало. Громко, но не тяжело. Я испугалась и вернулась к экипажу.

— Почему не позвали караульного?

— Потому что к тому времени уже поняла: человек в сером пальто видел меня.

— Он обернулся?

— Нет. Но замедлил шаг, когда проходил напротив. Так идут люди, которые смотрят не поворачивая головы.

Коробов вернулся с ключом. На старинном кольце чернел маленький металлический цветок.

Соболев взял его.

— Та же лилия.

— Это семейный знак, — сказала Елизавета.

— На гербе Вяземских её нет.

— Потому что она принадлежит не Вяземским. Чёрная лилия была знаком рода моей свекрови — князей Ратчановых. Их мужская линия пресеклась ещё до рождения Андрея. Свекровь ставила такую лилию на личных письмах, а сын перенял привычку.

— Почему лилия чёрная?

— В старом доме Ратчановых хранился серебряный цветок, почерневший во время пожара. Семейная легенда утверждала, что его нашли в руке женщины, погибшей в домашней часовне. История выдумана почти наверняка, но Андрей любил знак. Он говорил, что у каждой семьи должно быть нечто, чего нет в официальном гербе.

— Лилия обозначала принадлежность к тайному обществу? — спросил Лебедев.

Впервые за весь разговор Елизавета слабо улыбнулась.

— Нет, Александр Николаевич. Иногда цветок остаётся всего лишь цветком. Муж ставил его на конвертах с личными письмами, книжных знаках и некоторых вещах. Никаких ночных собраний в плащах у нас не происходило.

— Жаль. Тайные общества обычно охотнее ведут списки участников, чем приличные семьи.

— Откуда Артемьев знал этот знак? — спросил Соболев.

Улыбка исчезла.

— Не знаю.

— Он мог переписываться с вашим мужем?

— Андрей никогда не упоминал его имени.

— Записка написана рукой Артемьева. Но лилия внизу означает, что он либо видел личные бумаги князя, либо получил знак от человека, имевшего к ним доступ.

Елизавета посмотрела на ключ.

— В кабинете вы найдёте его повсюду.

Коробов провёл их по широкой лестнице на второй этаж. Стены были увешаны семейными портретами. Мужчины в мундирах и женщины в тяжёлых платьях смотрели на проходящих с тем спокойным неодобрением, которое художники придают людям, давно освобождённым от необходимости нравиться потомкам.

Перед кабинетом слуга остановился.

— Её сиятельство желает войти вместе с господами?

— Да, — ответила Елизавета.

— Тогда позволю напомнить: после отъезда князя в комнате были вы, я и управляющий Лисицын. Управляющий забрал бумаги из нижнего шкафа. К письменному столу не подходил.

— Почему вы считаете нужным это сообщить? — спросил Соболев.

— Потому что, если господа найдут что-нибудь необычное, подозрение прежде всего падёт на слуг. Лучше сразу установить, кто мог сюда входить.

— У вас есть второй ключ?

— Был у князя.

— Его нашли среди вещей?

— Нет.

Лебедев взглянул на замок.

— Следов взлома не замечали?

— Я осматриваю дверь каждое утро.

— Человек, умеющий изготовить дубликат, не оставляет следов снаружи.

Коробов нахмурился.

— Зачем изготавливать дубликат от комнаты, которую после смерти хозяина никто не открывает?

— Именно поэтому, — ответил Соболев.

Ключ повернулся туго. За дверью пахло пылью, кожей и сухим табаком.

Кабинет оказался меньше, чем ожидал Лебедев. В нём не было ни парадной роскоши, ни беспорядка делового человека. Книжные шкафы занимали две стены, у окна стоял широкий письменный стол, в углу — низкий диван. На каминной полке лежали две бронзовые борзые. Над ними висел портрет женщины с тонким лицом и чёрной лилией на корсаже.

— Мать князя? — спросил Соболев.

— Да, — ответил Коробов. — Софья Павловна.

Пыль покрывала стол ровным слоем, но возле правого края виднелось чистое полукружие.

Лебедев наклонился.

— Здесь недавно стоял предмет.

— Чернильница, — сказала Елизавета.

— Где она?

Княгиня оглядела стол.

— Не знаю.

Коробов шагнул к секретеру.

— После смерти князя я ничего отсюда не выносил.

— Чернильница была серебряная? — спросил Соболев.

— Стеклянная, в серебряной оправе. На крышке чёрная лилия.

— Когда видели её в последний раз?

Слуга задумался.

— В день, когда её сиятельство входила сюда после похорон.

Елизавета подошла к столу.

— Я не брала её.

Соболев провёл пальцем по чистому следу.

— Предмет убрали не сегодня. Пыль успела лечь тонким слоем, но не сравнялась с остальной. Вероятно, несколько недель назад.

— Комната была заперта, — повторил Коробов.

— Ключ князя исчез. Кто-то мог пользоваться им после похорон.

Соболев не стал открывать ящики сразу. Он обошёл комнату, осматривая пол, ковёр и подоконник. Одна створка окна закрывалась неплотно. На внутренней раме сохранилась длинная царапина, но снег на внешнем карнизе лежал нетронутым.

В камине находился старый пепел. Среди него белели обгоревшие края плотной бумаги.

На столике у дивана стояла тяжёлая хрустальная пепельница. В ней лежали три папиросных мундштука, обрезанных ножом почти у самого картона.

Соболев поднёс один к свету.

— Князь курил?

— Много, — сказала Елизавета. — Обычно турецкий табак.

Лебедев взял другой мундштук.

— С гвоздикой?

Она посмотрела на него.

— Да. У него была смесь, которую готовили в маленькой лавке возле Николаевского вокзала. Андрей утверждал, что гвоздика смягчает табачный запах. На самом деле после него вся комната пахла аптекой.

— Кто ещё курил эту смесь?

— Не знаю. Он иногда угощал знакомых, но мало кому она нравилась.

— Название лавки помните?

— «Уголёк». Хозяина звали Герш Зальманович.

Лебедев завернул один мундштук в бумагу.

— Теперь у нас хотя бы есть лавка для обыска.

— Сначала сравните табак с окурком из архива, — заметил Соболев.

— Я собирался.

— Вы собирались обыскать весь Петербург.

— Одно другому не мешает.

Елизавета подошла к книжному шкафу.

— Вы считаете, что человек в сером пальто — Андрей?

Вопрос прозвучал спокойно, но пальцы её легли на стеклянную дверцу и остались там, словно ей требовалась опора.

— На каком основании я должен так считать? — спросил Соболев.

— Артемьев написал, что в могиле другой человек. Ночной посетитель пользуется ключами, знает архив и курит табак моего мужа. Вы не случайно приехали сюда сразу после убийства.

— Мы приехали, потому что ваш муж держал у себя временную государственную печать.

— Печать я видела за неделю до его поездки.

— Расскажите подробнее.

— Был поздний вечер. Я вошла без стука и застала Андрея за столом. Перед ним лежал металлический футляр, а в руке он держал печать с короткой деревянной ручкой. Рядом находился лист с несколькими оттисками.

— Сургучными?

— Один был на красном сургуче, остальные — на бумаге.

— Ваш муж объяснил, откуда она?

— Сказал, что это старая семейная вещь.

— Вы поверили?

— Нет. На ней был государственный герб.

— Что вы сделали?

— Спросила, зачем она ему. Андрей рассердился сильнее, чем требовал вопрос. Он закрыл футляр и сказал: «Некоторые вещи сохраняют ценность лишь потому, что все уверены в их уничтожении».

Соболев посмотрел на Лебедева.

— Точная фраза?

— Я запомнила её. Мы редко ссорились, и потому каждое резкое слово оставалось в памяти дольше, чем заслуживало.

— Печать была той же, оттиск которой вы видели сегодня?

— Полагаю, да. Три короны, герб, надпись по краю.

— Вы заметили маленькую точку возле средней короны?

— Нет.

— Разрыв внешнего ободка?

— Я не рассматривала оттиски так внимательно.

— Что стало с футляром?

— Андрей убрал его в стол.

Соболев протянул руку.

— Ключи от ящиков.

Коробов достал небольшую связку. Верхний ящик открылся сразу. В нём лежали визитные карточки, коробка перьев, нож для бумаги и несколько пустых конвертов. На клапане каждого была вытеснена чёрная лилия.

Во втором находились счета. Соболев перебирал их медленно, раскладывая по датам. Вяземский платил аккуратно: вино, книги, содержание дома, ремонт экипажа, услуги врача, заказ одежды.

Лебедев взял узкую квитанцию.

— Портной.

Документ был выписан мастерской «Шнайдер и сыновья» за четыре недели до отъезда князя:

«Пальто дорожное, сукно серое английское. Воротник высокий, подклад шёлковый. Исправление правого плечевого ската для выравнивания фигуры».

— Правого, — сказал Лебедев. — Если правое плечо поднимали подкладкой, левое от природы было выше.

Елизавета посмотрела на квитанцию.

— У Андрея действительно левое плечо было немного выше. Последствие падения с лошади в юности. Обычно это не замечали.

— Где пальто? — спросил Соболев.

Коробов ответил не сразу:

— Князь взял его в Варшаву.

— Его вернули вместе с вещами?

— Нет. Камердинер сказал, что одежду сожгли по распоряжению врача.

Лебедев аккуратно положил квитанцию на стол.

— Человек у лестницы носил серое пальто и имел ту же особенность фигуры.

— Сотни людей носят серые пальто, — произнесла Елизавета.

— Но не сотни были похоронены в закрытом гробу, внутри которого, возможно, лежал другой человек.

Она отвернулась к окну.

Соболев открыл третий ящик. Он был почти пуст. На дне лежала бархатная вставка с углублением, точно повторявшим форму небольшой печати: круглая площадка и короткая ручка.

— Футляр хранился здесь, — сказал он.

— Да, — подтвердила княгиня.

— Кто-то забрал его вместе с чернильницей.

— Почему чернильницу?

Ответ нашёлся в маленьком боковом отделении. Там лежали два нераспечатанных флакона с синевато-чёрными чернилами. На этикетке золотыми буквами было напечатано: «Antoine Frères. Paris».

Соболев вынул из кармана записку Артемьева и положил рядом.

Основной текст был написан обычными чёрными чернилами. Рисунок лилии отливал синевой.

— Та же краска? — спросил Лебедев.

— Вероятно. Потребуется сравнение. Последняя строка в письме ко мне — «Вы уже опоздали» — дописана французскими чернилами с таким же синим оттенком.

— Значит, убийца взял чернильницу отсюда?

— Необязательно. Эти чернила продавались в Петербурге. Но пропавшая чернильница могла понадобиться не как вещь, а потому, что на её крышке была чёрная лилия. Если ею пользовались недавно, внутри сохранились те же чернила.

Елизавета повернулась.

— Кто мог войти в кабинет?

— Вы, Коробов, управляющий и человек с ключом князя.

— Управляющий не стал бы красть старую чернильницу.

— Вы уверены?

— Лисицын служил семье двадцать лет.

Коробов сухо заметил:

— Павел Саввич служил имениям. Семье он предпочитал отчётные книги.

— Где он сейчас? — спросил Лебедев.

— В доме на Гороховой, — ответила Елизавета. — После смерти Андрея он продолжает вести дела.

— Нам понадобится его адрес.

Соболев перешёл к секретеру. За откидной доской находились письма, перевязанные лентами, старые приглашения, несколько иностранных паспортов и фотографический альбом.

На первой странице была фотография молодого Вяземского в кавалерийском мундире. На следующих — виды Парижа, Вены, Женевы. Люди попадались редко, и почти все подписи были сделаны одной рукой.

В середине альбома Соболев увидел пустое место. Фотографию вырвали недавно: у корешка сохранился белый край бумаги, защищённый от пыли.

— Кто просматривал альбом после смерти князя?

— Я не открывала его много лет, — сказала Елизавета.

Коробов покачал головой.

— Мне это было незачем.

— Значит, фотографию забрал тот же человек, который унёс печать и чернильницу.

Лебедев перевернул страницу.

Следующая фотография оказалась групповой. Пятеро мужчин стояли на палубе небольшого парохода. Позади виднелись мачты и каменная набережная. Снимок выцвел, лица побледнели, но одного человека Елизавета узнала сразу.

— Андрей. Крайний справа.

Князю на фотографии было около двадцати пяти. Он стоял вполоборота, без головного убора, с рукой на поручне. Рядом с ним виднелась пустота неправильной формы: часть снимка аккуратно вырезали, не повредив картонную основу.

— Здесь был ещё один человек, — сказал Лебедев.

— Да.

— Кто?

Елизавета долго смотрела на фотографию.

— Не помню.

— Вы видели её раньше?

— Несколько раз. Андрей не любил этот альбом, но однажды показывал мне снимки после нашего возвращения из Италии.

— Где сделано это фото?

Соболев вынул карточку из уголков. На обороте сохранилась надпись:

«Кронштадт. Август 1889».

Ниже стояли четыре фамилии. Пятую удалили вместе с куском фотографии. Остался только конец буквы, похожей на широкое «М», и начало следующего росчерка.

— Восемьдесят девятый год, — произнёс Лебедев. — Временная комиссия, государственная печать и князь Вяземский на кронштадтской пристани.

— Андрей тогда возвращался из Европы, — сказала Елизавета. — По крайней мере, так он рассказывал.

— Откуда именно?

— Из Франции. До того несколько лет жил в Швейцарии и Италии.

— Он вернулся через Кронштадт?

— Не знаю. Я познакомилась с ним значительно позже.

— Вырезанный человек стоял рядом с ним, — заметил Соболев. — Тот, кто удалял фотографию, хотел скрыть не событие и не остальных участников. Только одного.

Он осмотрел края выреза. Нож прошёл точно, почти не зацепив соседнюю фигуру.

— Работа свежая? — спросил Лебедев.

— Бумага на срезе светлее, чем поверхность снимка. Фигура исчезла не в восемьдесят девятом году. Скорее несколько месяцев назад.

— После смерти князя.

— Или незадолго до неё.

Елизавета коснулась подписи.

— В тот год Андрей вернулся в Россию после девяти лет отсутствия.

Соболев поднял глаза.

— Девяти?

— Его отправили за границу в шестнадцать лет. Сначала учёба, затем лечение. Свекровь умерла, когда он находился в Женеве. Отец скончался ещё раньше.

— Кто встретил князя по возвращении?

— Старый управляющий имением, несколько дальних родственников. Коробов тоже должен помнить.

Слуга выпрямился.

— Я видел князя ребёнком и юношей. Когда он возвратился, ему было двадцать пять.

— Вы сразу узнали его? — спросил Соболев.

Коробов посмотрел на него с откровенным недовольством.

— Не понимаю, к чему ведёт вопрос.

— Девять лет меняют человека. Особенно если в доме не осталось родителей и близких родственников. Вы узнали его по лицу или потому, что он приехал с паспортом, письмами и семейными вещами?

— Он знал дом.

— За девять лет расположение комнат не изменилось.

— Знал людей, события, семейные привычки.

— Это убедительнее. И всё же ответьте.

Коробов опустил взгляд на фотографию.

— Сначала я не узнал его. Он назвал меня Савельичем, как называл в детстве, спросил о собаке, которая умерла через год после его отъезда, и показал шрам на запястье. После этого сомнений не осталось.

— Шрам можно получить позднее.

— А детские воспоминания?

— Их можно услышать от того, кому они принадлежат.

Елизавета резко повернулась к Соболеву.