Последняя Печать

— После того как мы закончим осмотр.

— Немедленно.

Лебедев улыбнулся без всякого удовольствия.

— Вы можете потребовать этого письменно.

— Потребую.

— С указанием, что приняли ответственность за прекращение расследования убийства.

Секретарь Ремезова чуть шевельнулся, словно уже представил формулировку. Сам Ремезов посмотрел на него, и молодой человек застыл.

— Я не намерен прекращать расследование, — сказал советник. — Я намерен обеспечить его надлежащий порядок.

— С какой минуты вас заинтересовал порядок? — спросил Соболев.

— Простите?

— Артемьев оставался ночью в архиве без письменного разрешения. Посторонний человек прошёл к нему через служебную дверь, предъявив удостоверение одного из департаментов. Утром врач осмотрел тело поверх застёгнутого жилета. Затем сюда прибыли двое неизвестных, назвались служащими Особого отдела и пытались получить бумаги покойного. Всё это происходило в учреждении, за порядок которого отвечаете в том числе и вы.

Ремезов побледнел, но голос его остался ровным.

— Мне неизвестно, кто были эти люди.

— Мы установим.

— Не сомневаюсь. Но материалы дела номер четыре тысячи триста восемьдесят семь вы не получите.

В комнате стало тихо.

Богданов открыл рот, но ничего не произнёс. Лебедев медленно сложил прокурорское поручение и убрал его в карман.

Соболев не сводил глаз с Ремезова.

— Какой номер вы назвали?

Советник выдержал паузу.

— Номер дела, из-за которого, насколько я понимаю, возник весь этот шум.

— Я не называл его при вас.

— Мне сообщил Богданов.

Начальник архива шагнул вперёд.

— Никак нет, ваше превосходительство. Я лишь послал уведомление о смерти Николая Егоровича. О деле не писал.

— Значит, Артемьев упоминал номер раньше.

— Когда? — спросил Соболев.

— Не помню. Возможно, на прошлой неделе.

— Вы разговаривали с ним?

— Я разговариваю со многими служащими.

— О деле, которое двадцать два года хранилось под ограничением и не выдавалось без особого разрешения?

— Артемьев обращался за разрешением.

Богданов покачал головой.

— Через меня не обращался.

— Не всё в министерстве проходит через вас.

— Тогда через кого? — спросил Соболев.

Ремезов посмотрел на Тихона, словно только теперь заметил караульного.

— Почему этот человек здесь?

— Он видел ночного посетителя.

Тихон вскочил.

— Я лица не разглядел, ваше превосходительство.

— Я вас не спрашивал.

Караульный осёкся. Ремезов перевёл взгляд на Соболева.

— Разговор окончен. Через четверть часа прибудет комиссия. До её приезда никто не имеет права вскрывать шкафы, изымать дела и допрашивать служащих без представителя министерства.

— Тихон Семёнович, — сказал Соболев, не обращая внимания на советника, — дождитесь нас в дежурной. Ни с кем не разговаривайте и из здания не выходите.

— Слушаюсь.

— Александр Николаевич, поставьте у главного входа второго городового. Служебную дверь запереть и опечатать. Всех, кто находится внутри, переписать.

— Вы превращаете ведомство в полицейский участок, — произнёс Ремезов.

— Нет. В полицейском участке труднее выйти через служебную дверь.

Тихон поднял фуражку и направился к выходу. Проходя мимо Ремезова, он старательно прижался к стене. Советник даже не взглянул на него.

Соболев заметил, что пожилой человек в штатском, сопровождавший Ремезова, всё это время стоял у двери и молчал.

— Представьте ваших спутников, — попросил он.

— Мой секретарь господин Неверов. Это Пётр Александрович Сиверцев, консультант министерства по делам особой важности.

Сиверцев поклонился. Он был невысок, сухощав, с выцветшими глазами и короткой седой бородой. На нём было коричневое пальто старомодного покроя. Левую руку он держал в кармане.

— Вы приехали вместе? — спросил Соболев.

— В одном экипаже, — ответил Сиверцев.

— Откуда?

— Из министерства.

— Вы знали Артемьева?

— Шапочно.

— О деле четыре тысячи триста восемьдесят семь слышали?

Сиверцев посмотрел на Ремезова, затем снова на Соболева.

— Номер мне ничего не говорит.

— А содержание?

— Мне оно неизвестно.

— Почему вас пригласили?

— Действительный статский советник полагает, что смерть архивариуса может затронуть старые ведомственные вопросы. Я служил в министерстве в восьмидесятых годах.

— В тысяча восемьсот восемьдесят девятом?

— В том числе.

— Временную государственную печать помните?

На лице Сиверцева ничего не изменилось, однако левая рука глубже ушла в карман.

— За годы службы я видел много печатей.

— Эта использовалась специальной комиссией для выдачи временных документов.

— Возможно.

— Она считалась уничтоженной.

— Если считалась, вероятно, так и было.

— Странный ответ.

— Ведомственный ответ, Дмитрий Петрович. Он отличается от следственного тем, что не обязан превращать предположение в обвинение.

— Зато часто превращает обвинение в предположение.

Ремезов шагнул между ними.

— Довольно. Неверов, останьтесь здесь и проследите, чтобы до приезда комиссии ничего не изымали. Пётр Александрович, прошу со мной.

— Куда вы направляетесь? — спросил Лебедев.

— В кабинет Богданова.

— Зачем?

— Это уже не полицейское дело.

— Пока здание закрыто, всё здесь полицейское дело.

Ремезов приблизился к нему.

— Вы забываетесь, Александр Николаевич.

— Нет. Я как раз стараюсь запомнить всех, кто слишком торопится забрать у нас мёртвого архивариуса и пустую папку.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Затем Ремезов повернулся к Соболеву.

— Вы получите свои ответы. Но не здесь и не таким образом.

— Ответы, которые выбирают место и способ появления, обычно приходят слишком поздно.

При последних словах лицо советника дрогнуло. Едва заметно, но Соболев увидел.

«Вы уже опоздали».

Фраза была в письме Артемьева. Фраза, дописанная убийцей.

Ремезов слышал её прежде — или ожидал услышать сейчас.

Он ушёл, увлекая за собой Сиверцева. Секретарь Неверов остался у двери с выражением человека, которому поручили удержать плотину канцелярской бумагой.

Лебедев подождал, пока шаги удалятся.

— Знал номер дела, — сказал он. — Знает фразу. Привёз с собой чиновника, служившего в восемьдесят девятом. У меня достаточно оснований задержать его хотя бы до вечера.

— Недостаточно.

— Что ещё вам требуется? Чтобы он вынул из кармана окровавленный нож?

— Тогда я попросил бы проверить, не чужая ли это кровь.

— Вы неисправимы.

— Ремезов опасен не потому, что непременно убийца. Он опасен потому, что скрывает часть дела и располагает властью, чтобы уничтожить другую часть. Если мы задержим его без доказательств, через час он выйдет отсюда с извинениями прокурора, а завтра нас не допустят даже к лестнице.

Лебедев кивнул в сторону двери.

— А Сиверцев?

— Знал о печати больше, чем сказал.

— Почему решили?

— Человек, не помнящий конкретную печать, не станет рассуждать, была ли она уничтожена. Он спросит, о чём речь.

— Левая рука в кармане.

— Возможно, увечье. Возможно, привычка.

— Или левое плечо выше правого.

— Нет. Он ниже человека, которого описала княгиня, и походка у него ровная.

— Значит, Ремезов?

— Княгиня видела силуэт. Тихон — человека в полутьме. Мы пока сравниваем не людей, а впечатления.

Лебедев сердито выдохнул.

— Иногда впечатление достаточно высокого роста, чтобы надеть на него наручники.

— А потом выясняется, что наручники подходят другому.

Богданов подошёл к ним.

— Что делать с комиссией?

— Встретить вежливо, — ответил Соболев. — Попросить предъявить письменные полномочия. Пока предъявляют, перепишите фамилии и должности. Если потребуют дело номер четыре тысячи триста восемьдесят семь, покажите пустое место на полке.

— А если распорядятся снять печати?

— Печати поставлены полицией по поручению прокурора. Снимать их придётся при свидетелях и с записью в протоколе.

Лебедев усмехнулся.

— Иногда ваша осторожность бывает почти хулиганством.

Неверов, продолжавший стоять у двери, кашлянул.

— Я вынужден предупредить, что слышу ваш разговор.

— Именно поэтому мы говорим достаточно громко, — ответил Соболев.

Они вернулись к кабинету Артемьева. Крутицкий передал Лебедеву новое заключение. Тело собирались перенести в отдельное помещение до прибытия судебного врача.

Соболев ещё раз прошёл вдоль стола.

Борьба была короткой. Артемьев сидел или стоял у шкафа. Посетитель потребовал признание. Архивариус отказался назвать путь копии. Один из них толкнул кресло. Часы сорвались с цепочки, упали. Затем последовал удар узким клинком — не в сердце, а ниже, под рёбра. Убийца мог целиться неточно или не намеревался убивать сразу. Он забрал признание, попытался сжечь лист, нашёл письмо Соболеву, дописал фразу, поставил оттиск рабочей печатью. После этого поднял часы, положил их в карман раненого и ушёл.

Почему он поднял часы?

Не из аккуратности. Не ради сокрытия борьбы — в комнате осталось достаточно иных следов. Он хотел, чтобы часы нашли при покойном. Значит, либо не заметил отставания, либо считал его несущественным.

Соболев открыл крышку.

Механизм продолжал работать.

Шесть минут.

Если часы были повреждены при падении, они могли начать отставать именно тогда. Но шестиминутное отставание за двенадцать часов означало определённый дефект механизма, а не случайную остановку. Артемьев, вероятно, знал, что его часы идут неверно, и учитывал это. Убийца — нет.

— Дмитрий Петрович! — позвал Богданов из коридора.

Соболев вышел.

Начальник архива держал в руках небольшой сложенный листок.

— Посыльный принёс. Сказал, для вас.

— Какой посыльный?

— Не знаю. Мальчишка. Передал швейцару и убежал.

На внешней стороне было написано: «Господину Соболеву. Лично». Почерк незнакомый, прямой, без наклона.

Лебедев подошёл ближе.

— Не трогайте края.

Соболев развернул записку, придерживая её за угол.

«Если хотите получить недостающую часть признания, прекратите осмотр архива. В противном случае следующий человек умрёт до наступления темноты».

Подписи не было.

— Чернила обыкновенные, — сказал Лебедев. — Бумага дешёвая.

— И угроза поспешная.

— Почему?

— Утром убийца был уверен, что мы уже опоздали. Теперь предлагает сделку. Значит, обнаружилось обстоятельство, которого он не предусмотрел.

— Тихон.

— Вероятно.

Богданов оглянулся на коридор.

— Но Тихон под охраной.

Лебедев резко повернулся к нему.

— Под какой охраной?

— Вы приказали ему ждать в дежурной.

— Я приказал не выпускать людей из здания. Отдельного городового у дежурной нет.

Он бросился к лестнице. Соболев последовал за ним.

У комнаты дежурного дверь оказалась открыта. Внутри никого не было. На столе лежал журнал обходов, рядом стоял недопитый стакан воды. Фуражка Тихона исчезла.

— Он ушёл? — спросил подбежавший Богданов.

— Сам или его увели, — ответил Лебедев.

Они разделились. Городовой проверял нижний этаж, Богданов — канцелярские комнаты. Соболев пошёл к служебной лестнице.

В здании уже знали о смерти Артемьева и приезде полиции. Из-за каждой двери выглядывали лица. Служащие перешёптывались, замолкая при приближении Лебедева. Кто-то уверял, что видел Тихона у переплётной; другой говорил, будто караульный спускался во двор; третий слышал, как его позвали из конца коридора.

У поворота Соболев заметил на полу фуражку.

Она лежала козырьком к стене, словно её не уронили, а отбросили ногой.

Рядом белел маленький клочок бумаги.

На нём сохранилось несколько слов:

«…по распоряжению господина Соболева принести журнал выдачи запасных ключей…»

— Я этого не писал, — сказал он.

Лебедев уже пробовал двери. Переплётная была пуста. Комната для просушки документов — тоже. Последняя дверь, ведущая в служебное помещение под лестницей, не открылась.

— Тихон! — крикнул Лебедев.

Изнутри донёсся слабый звук.

Не голос — скорее удар пальцев по дереву.

Лебедев навалился плечом. Старая дверь выдержала. Он отступил и ударил ногой возле замка. Доска треснула, но не поддалась. Подбежавший городовой принёс железный прут. После второго удара косяк раскололся.

В помещении пахло углём, сырой штукатуркой и гвоздичным табаком.

Тихон лежал между ящиком со свечами и стеной. Мундир на груди был разрезан, правая рука прижата к боку. Кровь растекалась под ним тёмной лужей. Рядом валялась связка ключей.

Окно под потолком было открыто. За ним виднелась заснеженная крыша низкой пристройки и стена соседнего министерского корпуса.

— Доктора! — крикнул Лебедев.

Соболев опустился на колено.

— Тихон Семёнович, вы меня слышите?

Веки караульного дрогнули.

— Кто вас позвал сюда?

Губы шевельнулись, но вышел только хрип.

— Не говорите много. Кивните, если это был тот же человек, которого вы видели ночью.

Тихон едва заметно покачал головой.

— Другой?

Снова движение — теперь утвердительное.

В коридоре послышались шаги Крутицкого.

— Вы узнали его? — спросил Соболев.

Караульный приоткрыл глаза. В них уже не было прежнего страха перед начальством, пенсией и служебным взысканием. Осталось только отчаянное желание успеть.

— Кто это был?

Тихон вдохнул. По его подбородку прошла судорога.

— Он… спросил… видел ли я…

— Кого?

— Человека… у лестницы.

Крутицкий опустился рядом, разорвал ткань мундира и прижал к ране сложенное полотенце.

— Не разговаривайте. Вы потеряли много крови.

Но Тихон словно не услышал.

Его пальцы нащупали рукав Соболева и вцепились в него с неожиданной силой.

— Он вошёл… не как вор…

— Кто?

Караульный посмотрел мимо него — на разбитую дверь, на тёмный коридор и лестницу, по которой ещё несколько минут назад мог свободно пройти любой обладатель мундира, удостоверения или спокойного голоса.

— Он вернулся… как хозяин.

Пальцы разжались.

Крутицкий склонился ниже, приложил ухо к груди, затем медленно выпрямился.

За открытым окном падал снег. На крыше пристройки темнели свежие следы. Они вели к соседнему корпусу и обрывались у высокого окна второго этажа.

Лебедев поднял из угольной пыли смятый окурок. Тонкая бумага была ещё влажной, а в табаке явственно пахло гвоздикой.

— Тот же человек? — спросил он.

Соболев посмотрел на мёртвого караульного.

— Нет. Тихона убил другой.

— Откуда вы знаете?

— Ночной посетитель заставил его молчать страхом. Этот заманил поддельной запиской и ударил прежде, чем задал вопрос. Первый хотел, чтобы Тихон ничего не говорил. Второй хотел узнать, что именно он успел сказать.

Лебедев взглянул на следы за окном.

— Значит, их двое.

— По меньшей мере.

В коридоре появился секретарь Неверов. Он был бледен, портфель прижимал к груди.

— Господа… комиссия прибыла.

— Пусть ждёт, — сказал Лебедев.

— Дело в том, что действительный статский советник Ремезов распорядился открыть переход в соседний корпус. У него имеется министерский ключ.

Соболев медленно поднялся.

— Когда?

— Несколько минут назад. Он сказал, что должен встретить комиссию лично.

— С ним был Сиверцев?

— Нет. Пётр Александрович остался здесь.

— Где он сейчас?

Неверов оглянулся, будто лишь теперь заметил отсутствие консультанта.

— Я… не знаю.

На лестничной площадке за их спинами скрипнула ступень.

Лебедев первым выбежал в коридор. Соболев последовал за ним, но увидел лишь колеблющийся свет лампы и тёмный пролёт, уходивший наверх.

Человек, стоявший там секунду назад, исчез.

На чёрных перилах осталась серая нить.

А рядом с нею — свежий след ладони, испачканной кровью.

Глава IV. Чёрная лилия

«Чужое имя можно носить годами. Труднее всего бывает вспомнить, в какую минуту оно перестало казаться чужим».

Из записной книжки Д. П. Соболева

К дому на Английской набережной они подъехали в начале четвёртого.

Снег над Невой сделался мельче, но гуще. Он не падал, а плыл вдоль реки, подхваченный ветром, забивался под поднятые воротники, оседал на шляпах и мгновенно превращал чёрных извозчичьих лошадей в серых. За мутной пеленой едва проступал противоположный берег. Купол Исаакиевского собора словно висел в воздухе, лишённый основания.

Лебедев всю дорогу молчал. Только у Благовещенского моста он вынул из кармана смятый окурок, найденный возле тела Тихона, завернул его в чистую бумагу и снова спрятал.

— Вы уже третий раз проверяете, на месте ли он, — заметил Соболев.

— Потому что это единственная улика, которая пока не пытается ускользнуть через окно.

— Окурок тоже способен обмануть. Его могли оставить намеренно.

— Вы когда-нибудь встречали улику, которой доверяли с первого взгляда?

— Да. Мёртвого человека.

— Странный выбор.

— Мёртвые не лгут. Они лишь заставляют живых неверно истолковывать своё молчание.

Лебедев посмотрел в окно кареты. На набережной двое дворников расчищали снег, отбрасывая его к чугунной решётке. Ветер тотчас возвращал половину на прежнее место.

— Если бы я поставил городового у дежурной, Тихон остался бы жив.

— Если бы вы поставили городового, убийца нашёл бы другой способ добраться до него.

— Это слабое утешение.

— Я и не пытаюсь вас утешить.

— Тогда зачем говорите?

— Чтобы вы не приняли чувство вины за доказательство. Оно склоняет человека к поспешным решениям.

Лебедев повернулся к нему.

— Например, к задержанию Ремезова?

— Например.

— Он знал номер дела. Узнал фразу из письма. Открыл переход в соседний корпус как раз тогда, когда убийца ушёл через него. Если это совпадение, оно ведёт себя наглее большинства преступников.

— Ремезов солгал нам. В этом я уверен. Но ложь ещё не отвечает на вопрос, кого он защищает: убийцу, министерство или самого себя.

— Для начала я согласен на любого из троих.

— Поэтому я и попросил вас не производить задержания.

Лебедев сердито усмехнулся.

— Вы попросили? Мне показалось, вы запретили.

— Запрещать вам бесполезно. Просьба звучит убедительнее.

После смерти Тихона архив обыскали от подвала до чердака. Следы на крыше пристройки привели к окну соседнего министерского корпуса. Окно оказалось незапертым. На внутреннем подоконнике обнаружили снег, на полу — две мокрые полосы от подошв, исчезавшие у каменной лестницы.

Дальше начинался служебный день министерства: чиновники, курьеры, просители, сторожа, переписчики. Человек, снявший или застегнувший пальто, мог затеряться среди них за несколько минут.

Кровавый след на перилах принадлежал Тихону. Убийца испачкал перчатку, когда удерживал раненого, а затем коснулся ладонью лестницы. Серая нить оказалась шерстяной, тонкой и дорогой. По цвету она напоминала волокна, снятые с рукава Артемьева, но утверждать их тождество без сравнения было рано.

Петра Александровича Сиверцева нашли в старом читальном зале. Он заявил, что искал уборную, свернул не в тот коридор и заблудился. На вопрос, почему поиски продолжались почти четверть часа, он с достоинством ответил, что возраст не располагает человека к бегу по казённым лестницам.

Его пальто было коричневым, подошвы — сухими, руки — чистыми. Подкладка левого кармана оказалась распорота, но ничего подозрительного там не обнаружили.

Ремезов подтвердил, что открыл переход собственным ключом. По его словам, он собирался встретить членов ведомственной комиссии и не знал об убийстве караульного. На прямой вопрос, кто ещё имел ключ от перехода, советник ответил: «Достаточное число лиц».

Комиссия потребовала прекратить полицейский осмотр. Лебедев потребовал письменное распоряжение. Пока обе стороны составляли бумаги, Соболев покинул архив.

— Вы собираетесь вернуться туда сегодня? — спросил Лебедев.

— Да.

— А если комиссия успеет изъять бумаги?

— Она изымет пустые папки и то, что ей позволят найти. Главное уже исчезло ночью.

— Признание?

— И третий том ведомственного свода. Его спрятали не ради содержания. Книга служила тайником.

— Артемьев мог положить туда копию признания?

— Мог. Но копию, по его письму, он отправил другим путём. В книге, вероятно, лежало что-то ещё.

— Что именно?

— То, ради чего второй человек вернулся в архив и убил Тихона.

Лебедев помрачнел.

— Караульный сказал, что убийца спросил о человеке у лестницы.

— Значит, тот, кто напал на Тихона, не знал, кого он видел ночью. Ему требовалось описание.

— Они не сообщники?

— Пока выходит, что нет. Ночной посетитель угрожал Тихону потерей пенсии, но оставил его в живых. Второй не доверял угрозам и хотел узнать, что успел рассказать свидетель. У этих людей может быть общий интерес, но разная степень осведомлённости.

— И один из них пахнет гвоздикой.

— Пахнуть мог табак.

— Это различие существенно только для человека, который не курит.

— Я не курю.

— Потому и находите различия там, где нормальный следователь уже обыскал бы все табачные лавки Петербурга.

Карета остановилась перед домом Вяземских.

Особняк был трёхэтажным, строгим и почти лишённым украшений. На светло-сером фасаде выделялись только каменные наличники и небольшой балкон второго этажа. Над воротами чернел княжеский герб. Снег забился в его резные углубления, сделав щит и корону похожими на незаконченную гипсовую работу.

Дверь открыл пожилой слуга в чёрном фраке. Соболев узнал его: утром он приезжал за княгиней к архиву.

— Княгиня ожидает господ, — сказал он. — Прошу оставить пальто в передней.

— Как ваше имя? — спросил Лебедев.

— Савелий Антонович Коробов. Я служу в доме тридцать один год.

— Князь Андрей застал вас здесь?

Коробов неторопливо принял его пальто и расправил воротник.

— Князь Андрей родился при мне.

— Значит, вы знали его лучше многих.

— Слуга, утверждающий подобное, либо глуп, либо собирается написать воспоминания. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим.

Он повернулся к Соболеву:

— Её сиятельство просила провести вас в малую гостиную. Чай подать сразу или позднее?

— Позднее, — ответил Соболев.

Лебедев посмотрел вслед слуге.

— Мне уже нравится этот дом.

— Потому что вам здесь сразу отказались помогать?

— Потому что сделали это вежливо.

Малая гостиная выходила окнами на Неву. Мебель была обита бледно-зелёным шёлком, по стенам висели акварели с видами Италии. В камине горели дрова. Их сухой треск казался единственным живым звуком в доме, где всё остальное словно намеренно сохраняло неподвижность.

Елизавета Вяземская стояла у окна.

Она успела переодеться. Вместо дорожного платья на ней было тёмно-синее, почти чёрное, без украшений. Волосы были собраны проще, чем утром. Только тонкая серебряная цепочка на шее выдавала привычку к светской завершённости, от которой женщина не отказывается даже в тревоге.

— Я надеялась, вы приедете, — сказала она. — Хотя не ожидала, что так скоро.

— После вашего рассказа откладывать разговор было бы неразумно, — ответил Соболев.

— Вы нашли человека, которого я видела ночью?

— Нет. Но ваше описание подтвердил другой свидетель.

— Караульный?

Лебедев пристально посмотрел на неё.

— Почему вы решили, что караульный?

— Когда я стояла у архива, в нижнем окне несколько раз появлялся человек в форменном мундире. Я предположила, что это сторож.

— Он видел того же мужчину, — сказал Соболев. — Серое пальто, тёмная шляпа, левое плечо немного выше правого.

— Тогда он сможет его узнать.

— Уже не сможет. Час назад караульного убили.

Княгиня не отступила и не вскрикнула. Только рука, лежавшая на спинке кресла, сжалась сильнее.

— В архиве?

— В служебной комнате. Его заманили туда запиской, написанной от моего имени.

— Значит, убийца находится рядом с вами.

— Один из убийц.

Она медленно села.

— Их двое?

— Человек, ранивший Артемьева, мог уйти ночью. Того, кто напал на караульного, интересовало, что свидетель успел рассказать. Пока мы не знаем, действовали ли они сообща.