Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Черт в табакерке.

«ЧЁРТ В ТАБАКЕРКЕ»

ПРОЛОГ

«Иногда самая опасная вещь лежит перед глазами именно потому, что никто не считает нужным на неё смотреть».

Из записной книжки Дмитрия Соболева

Снег начался после шести.

Сначала редкий, почти невидимый в сумерках, он медленно кружил над Васильевским островом, исчезая на мокрой мостовой, но к восьми часам сделался гуще. Крыши домов побелели, фонари окутались мутными золотистыми ореолами, а прохожие стали быстрее сворачивать с Большого проспекта в боковые улицы, пряча лица от ветра.

В мастерской Матвея Савельевича Коренева было тепло.

Печь топили с самого утра, и теперь от чугунной дверцы шёл ровный сухой жар. Пахло углём, машинным маслом, металлом и чуть-чуть — старым деревом. Этот запах держался здесь годами, въевшись в стены, половицы и тяжёлые шкафы с многочисленными ящичками.

Матвей Савельевич сидел за рабочим столом возле окна.

Лампа под зелёным абажуром освещала только небольшой круг перед ним. Всё остальное тонуло в мягком полумраке: шкафы, инструменты на стене, высокий часовой корпус без циферблата, маленькая бронзовая птица с раскрытыми крыльями, несколько музыкальных шкатулок и деревянный конь, которому ещё предстояло вернуть сломанную ногу.

Коренев снял очки и протёр их краем фартука.

Потом снова посмотрел на лежавшую перед ним серебряную табакерку.

Она ему не нравилась.

Причём он сам не мог бы толком объяснить почему.

За сорок лет через его руки прошли тысячи вещей. Красивых, безобразных, дорогих и почти ничего не стоивших. Бывали вещи, пережившие нескольких владельцев и сохранившие следы чужих пальцев, царапины, вмятины, потемневшее серебро. Бывали безупречные вещи, которые Коренев не любил именно за их безупречность.

Но эта была другой.

Небольшая серебряная коробочка с округлёнными углами. На крышке — пасторальная сцена: дерево, ручей, две крошечные человеческие фигуры возле моста. Если не присматриваться, ничего особенного.

Коренев присмотрелся. Провёл ногтем по краю крышки. Повернул табакерку. Потом взял лупу.

За дверью послышались шаги.

— Матвей Савельевич?

Коренев не ответил.

Дверь осторожно приоткрылась.

— Чай оставить?

— Оставьте.

На край соседнего стола поставили стакан в подстаканнике.

— Остынет ведь.

— Значит, выпью холодный.

— Холодный чай — это уже не чай.

Коренев наконец поднял голову.

— Фёдор Карпович, вы собираетесь сегодня домой?

Синицын стоял в дверях конторки, застёгивая старенький сюртук. Ему было под шестьдесят; маленькие круглые очки сидели низко на носу, седые волосы были аккуратно зачёсаны назад.

— Собираюсь. Только сначала проверю книги за сегодня.

— Завтра проверите.

— Завтра будут завтрашние.

— Вот поэтому у вас никогда не заканчивается работа.

Синицын улыбнулся.

— А у вас?

Матвей Савельевич посмотрел на табакерку.

— У меня сегодня закончится.

— Это хорошо или плохо?

— Завтра узнаем.

Синицын уже хотел уйти, но задержался.

— Вам ещё что-нибудь понадобится?

— Нет.

— Печь не забудьте закрыть.

— Сорок лет не забывал.

— Именно поэтому напоминаю. Человек обычно делает глупость на сорок первый год.

Коренев усмехнулся.

— Идите домой.

— Иду.

Дверь закрылась.

Матвей Савельевич снова надел очки.

Некоторое время он сидел неподвижно.

Потом осторожно нажал ногтем маленькую кнопку на боковой стенке табакерки.

Щёлкнула пружина.

Крышка отскочила.

Изнутри резко поднялась маленькая фигурка.

Чёртик.

Чёрное туловище, короткие рога, красный язык, тонкие металлические лапы. Фигурка качнулась на пружине и замерла, будто насмешливо рассматривая мастера.

Коренев поморщился.

— Ну и мерзость.

Он осторожно прижал фигурку пальцем, но закрывать крышку не стал.

Взял пинцет.

Затем тонкую отвёртку.

Снова посмотрел через лупу.

Часы на стене пробили восемь.

Из конторки донёсся шелест бумаги, потом скрип выдвигаемого ящика.

Через несколько минут входная дверь открылась.

— До завтра, Матвей Савельевич!

— До завтра.

— Не сидите до полуночи.

— Постараюсь пережить ваше отсутствие.

Синицын что-то добродушно пробормотал, но Коренев уже не слушал.

Хлопнула наружная дверь.

Мастерская стала совсем тихой.

Только тикали часы.

Их здесь было много, и каждый механизм жил собственной жизнью. Одни шли быстро, другие медленно. Одни отбивали четверти часа, другие молчали неделями, ожидая ремонта. Коренев давно привык к этому разноголосому тиканью и почти его не замечал.

Сегодня замечал.

Он отодвинул табакерку.

Поднялся.

Подошёл к шкафу, достал толстую книгу в потёртом зелёном переплёте и принёс к столу.

Полистал.

Остановился на одной странице.

Потом на другой.

Снял очки.

Вернулся к первой.

Цифры не изменились.

— Так...

Он произнёс это очень тихо.

Перевернул ещё несколько страниц.

Теперь Коренев смотрел уже не на табакерку.

Чай рядом давно перестал дымиться.

За окном снег забелил мостовую. По улице проехали сани. Звук копыт быстро исчез.

Матвей Савельевич взял карандаш и что-то написал на полях.

Потом открыл ящик стола, вынул несколько квитанций и положил рядом.

Сравнил.

Его лицо постепенно менялось.

Не испуг.

Скорее усталое понимание человека, который долго не хотел замечать очевидного и наконец лишился такой возможности.

Он откинулся на спинку стула.

Посмотрел на открытую табакерку.

Чёртик продолжал торчать из неё.

— Значит, вот как.

Коренев поднялся и прошёлся по мастерской.

Остановился у печи.

Вернулся.

Ещё раз просмотрел записи.

После этого закрыл книгу.

Положил ладонь сверху.

Некоторое время сидел так.

Потом услышал стук.

Не в наружную дверь.

В дверь мастерской.

Матвей Савельевич поднял голову.

— Входите.

Дверь открылась.

Человек вошёл.

Коренев посмотрел на него без удивления.

— А я как раз хотел с вами поговорить.

Ответа не последовало.

— Садитесь.

Посетитель остался стоять.

Матвей Савельевич вздохнул.

— Как хотите.

Он подвинул зелёную книгу к краю стола.

— Завтра утром я отнесу это поверенному.

Человек напротив наконец заговорил.

— Зачем?

— Вы ещё спрашиваете?

— Я спрашиваю зачем.

Коренев снял очки.

— Потому что дальше так продолжаться не может.

— Можно всё объяснить.

— Можно. Именно поэтому я сейчас вас слушаю.

Молчание.

За стеной негромко щёлкнул механизм.

Коренев посмотрел туда машинально.

На небольшом верстаке работало устройство для проверки тонких металлических пластин. Маленький молоточек равномерно ударял по закреплённой детали.

Тук.

Пауза.

Тук.

Пауза.

Тук.

Коренев снова повернулся к посетителю.

— Я не собираюсь кричать. Не собираюсь устраивать скандал. Мне это вообще никогда не нравилось.

— Тогда зачем поверенный?

— Потому что существуют вещи, которые нельзя решить разговором.

— Вы всегда так считали?

Коренев нахмурился.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего.

— Нет уж. Сказали — продолжайте.

Человек молчал.

Коренев устало провёл ладонью по лицу.

— Я слишком стар для таких разговоров. Завтра всё будет сделано как положено. Сегодня можете идти.

— И всё?

— А чего вы ожидали?

Ответа снова не последовало.

Матвей Савельевич потянулся к табакерке.

— Вот посмотрите.

Он развернул её.

Чёртик качнулся на пружине.

— Забавная вещь, правда?

— Не понимаю.

— Я тоже сначала не понимал.

Коренев взял табакерку двумя пальцами.

— Людям почему-то всегда хочется смотреть сюда.

Он коснулся фигурки.

— На чёрта.

Посетитель не двигался.

— А надо смотреть совсем в другое место.

Коренев положил табакерку обратно.

— Впрочем, теперь это уже неважно.

За окном проехал ещё один экипаж.

Коренев поднялся.

— На сегодня достаточно.

Он сделал шаг от стола.

И только теперь увидел выражение лица человека напротив.

Остановился.

— Что вы...

Договорить не успел.

Первый удар пришёлся сбоку. Не очень сильный.

Коренев пошатнулся, ударился бедром о край стола и схватился рукой за скатерть.

Серебряная табакерка сдвинулась. Чёртик задрожал на пружине. Коренев попытался выпрямиться.

Второй удар оказался сильнее. Лампа качнулась. Тень метнулась по стене.

Матвей Савельевич упал возле рабочего кресла.

Несколько секунд в мастерской ничего не происходило. Только слегка постукивая продолжал работать маленький механизм.

Человек постоял над телом. Потом медленно положил бронзовый молоток на стол.

Руки его дрожали.

Он посмотрел на Коренева. Наклонился. Коснулся шеи и быстро отдёрнул руку.

— Матвей Савельевич...

Никакого ответа. Человек выпрямился.

Несколько мгновений он просто стоял, словно всё ещё можно было вернуть назад: слова, зелёную книгу, первый удар, второй.

Нельзя...

На столе лежала открытая табакерка. Чёртик смотрел вверх. Человек заметил её. И замер.

За стеной механизм продолжал размеренно отстукивать время.

Взгляд переместился с табакерки на зелёную книгу. Потом обратно.

Человек вдруг перестал дрожать. Появилась мысль. Пока ещё не план. Только мысль.

Но иногда этого достаточно. Он взял книгу. Потом несколько квитанций. Осмотрел комнату. Вернул молоток почти на то место, где тот обычно лежал.

Остановился возле табакерки. Протянул к ней руку. Не закрыл. Наоборот, немного повернул, чтобы фигурку было хорошо видно от двери. После этого погасил лампу.

Механизм всё ещё продолжал работать. Человек прислушался. И вышел.

Снег уже почти скрыл следы на тротуаре.

Через несколько минут в мастерской щёлкнула пружина испытательного устройства.

Молоточек остановился.

Наступила тишина.

В темноте продолжали идти только часы.

Одни спешили.

Другие отставали.

Одни показывали половину девятого.

Другие — без четверти девять.

А на рабочем столе, куда уже не попадал свет уличного фонаря, оставалась открытая серебряная табакерка.

Из неё торчал маленький чёрт.

Утром все посмотрят именно на него.

И именно поэтому никто не заметит человека, который всё это время находился рядом.

Глава I. Мастерская Коренева

Утро в Петербурге выдалось ясным и морозным. Ночью выпал свежий снег, и город на несколько часов приобрёл ту редкую чистоту, которую неизбежно терял к полудню под колёсами экипажей, полозьями саней и тысячами сапог.

Дмитрий Петрович Соболев завтракал у окна.

На столе стояли кофейник, тарелка с двумя яйцами, хлеб, масло и небольшая баночка вишнёвого варенья, которую Алексей Степанович почему-то выставлял каждое утро, хотя Соболев почти никогда её не открывал.

Сегодня он открыл.

Алексей Степанович, появившийся в дверях с газетой, заметил это сразу.

— Вот теперь я действительно начинаю беспокоиться, Дмитрий Петрович. За четыре года вы добровольно взяли варенье второй раз. В первый раз это было после того, как доктор запретил вам сладкое.

— Именно поэтому оно тогда показалось особенно вкусным.

— А сегодня доктор ничего не запрещал.

— Значит, положение ещё серьёзнее.

Алексей Степанович положил газету рядом с чашкой.

— Я всегда говорил, что рано или поздно размеренная жизнь вас испортит.

Соболев намазал варенье на хлеб и посмотрел в окно. Во дворе дворник расчищал снег, сердито отбрасывая его к стене дома. Через несколько минут тот же снег предстояло перекладывать уже другому дворнику с соседнего участка.

— Размеренная жизнь, Алексей Степанович, существует только у людей, которых мы плохо знаем.

— У меня существует.

— Вы вчера полчаса ругались с торговцем из-за цены на картофель.

— Это хозяйственный вопрос. Он к жизни отношения не имеет.

Соболев улыбнулся.

В прихожей позвонили.

Алексей Степанович недовольно посмотрел на часы.

— Без четверти девять. Порядочные люди в это время либо завтракают, либо уже работают. В гости не ходят.

— Возможно, человек как раз работает.

Через минуту он вернулся с небольшим служебным конвертом.

— Из Канцелярии.

Соболев отложил хлеб.

Записка была короткой.

«Дмитрий Петрович. Прошу немедленно прибыть. Убит Матвей Савельевич Коренев. Мастерская опечатана. Местная полиция уведомлена, но до нашего решения дело не принимает. Б.»

Соболев перечитал записку.

— Что-нибудь серьёзное? — спросил Алексей Степанович.

— Убили человека.

Тот перестал поправлять скатерть.

— Знакомого?

— Немного.

Матвея Савельевича Коренева Соболев действительно знал.

Не близко. Они никогда не бывали друг у друга в гостях и не разговаривали о жизни. Но Коренев несколько раз выполнял работу для Канцелярии — такую, которую нельзя было отдать первому хорошему мастеру.

Он проверял сложные замки, ремонтировал секретные механизмы, однажды восстанавливал повреждённый шифровальный ящик, в другой раз определял, каким способом был открыт сейф, на котором не осталось следов взлома.

Коренев не был чиновником и тем более агентом.

Он был мастером.

Но мастером, которому иногда показывали вещи, не предназначенные для посторонних глаз.

Соболев встал.

— Обедать будете? — спросил Алексей Степанович.

— Постараюсь.

— Значит, нет.

— Почему?

— Когда вы говорите «постараюсь», это означает, что вернётесь вечером голодный и будете уверять, будто совершенно забыли о еде.

— Неправда.

— Конечно. Вы не забываете. Вы просто не вспоминаете.

Соболев надел сюртук.

— Постараюсь вспомнить.

— Вот теперь я окончательно уверен, что обеда не будет.

Управляющий Канцелярией князь Барятинский ждал его у себя.

На столе лежали две папки и утренняя почта, но Барятинский к бумагам не прикасался.

— Коренева нашли сегодня утром, — сказал он после приветствия. — Убит в собственной мастерской. Сторож вызвал городового, тот поднял участок. Когда установили имя покойного, сообщили нам.

— Почему дело сразу придержали?

— Коренев числился среди доверенных технических мастеров. За последние годы он несколько раз выполнял закрытые поручения для нас и дворцового управления.

— Последнее когда?

— Насколько помню, летом.

— Значит, несколько месяцев назад.

— Именно. Поэтому я надеюсь, что никакой связи нет. Но надеяться и знать — разные вещи.

Соболев сел напротив.

— Что именно он делал летом?

— Проверял два сейфовых замка и ремонтировал механическую кассету для документов. Ничего чрезвычайного. Всё давно возвращено владельцам.

— Другие закрытые заказы могли оставаться у него в мастерской?

— По нашим сведениям, нет. Но вы сами понимаете: пока не осмотрим помещение и бумаги, передавать дело обычной полиции я не хочу.

Причина была достаточной.

Не государственная тайна, не заговор и не неизвестная организация.

Обычная служебная осторожность.

Если Коренева убили из-за денег, ревности или ссоры, дело можно было спокойно расследовать как обычное убийство. Но сначала следовало убедиться, что вместе с мастером не исчезло что-нибудь гораздо более неприятное.

— Кто там сейчас?

— Участковый пристав, врач и ваш Лебедев. Я отправил его раньше, чтобы никто не скучал.

— Кто именно?

Барятинский едва заметно улыбнулся.

— Все.

Мастерская Коренева находилась в старом трёхэтажном доме. Нижний этаж занимали лавки, выше располагались квартиры. Над входом висела скромная вывеска:

«М. С. КОРЕНЕВ. ЧАСОВЫЕ И МЕХАНИЧЕСКИЕ РАБОТЫ».

Лебедев ждал возле двери.

— Доброе утро, Дмитрий Петрович.

— Судя по вашему лицу, не особенно.

— Я приехал сорок минут назад. Участковый пристав успел дважды объяснить мне, как следует расследовать убийства, а доктор Корсаков один раз объяснил приставу, почему тот ничего не понимает в трупах. Я решил не вмешиваться.

— Очень разумно.

— Мне тоже так показалось. Особенно после того, как они начали спорить друг с другом.

Они вошли.

Первая комната была конторкой. За высоким столом обычно принимали заказы, на стене висели часы, вдоль полок стояли книги и коробки.

За конторкой сидел пожилой человек с аккуратно подстриженной седой бородой. Он поднялся при появлении Соболева.

— Фёдор Карпович Синицын, — представил его Лебедев. — Старший приказчик. Работал у Коренева двадцать два года.

— Дмитрий Петрович Соболев.

— Я знаю, — тихо ответил Синицын. — Матвей Савельевич вас поминал.

— Надеюсь, не слишком плохо.

На лице Синицына на мгновение появилась слабая улыбка.

— Он вообще редко говорил о людях плохо. Обычно говорил, что человек просто не умеет делать то, за что взялся. Для Матвея Савельевича это было хуже любого ругательства.

— Похоже на него.

Соболев снял перчатки.

— Вы нашли тело?

— Нет. Я пришёл позже. Первым был мальчик, который убирает мастерскую по утрам. Он прибежал ко мне домой, я живу недалеко. Когда я пришёл, Матвей Савельевич уже лежал там.

Синицын показал на внутреннюю дверь.

— Ничего не трогали?

— Только подошёл, чтобы понять, можно ли помочь. Потом увидел кровь и больше ни к чему не прикасался. Велел мальчику бежать за городовым.

— Хорошо. Мы ещё поговорим, Фёдор Карпович. Не пытайтесь пока вспоминать всё сразу. Мне будет проще спрашивать по порядку.

— Я никуда не уйду.

— И не нужно.

Соболев прошёл во внутреннюю комнату.

Мастерская была больше конторки. Два окна выходили во двор. У стен стояли шкафы с инструментами и деталями, посредине — два рабочих стола. На одном лежал разобранный часовой механизм, на другом — бумаги, лупа, несколько отвёрток и маленькая серебряная табакерка.

Коренев лежал возле собственного стола.

Соболев остановился у двери.

Несколько секунд он просто смотрел. Не на тело. На комнату.

Стул отодвинут, но не опрокинут.

Бумаги на столе лежат довольно аккуратно.

Лампа на месте.

Шкафы закрыты.

На полу нет следов долгой борьбы.

Возле тела — тёмное пятно крови.

Корсаков стоял у окна.

— Наконец-то, Дмитрий Петрович. Ещё немного, и пристав начал бы расследовать причину смерти самостоятельно.

— И что бы он установил?

— Что покойный умер.

— Ценное наблюдение.

— Именно поэтому я его остановил.

Корсаков показал на тело.

— Мужчина шестидесяти одного года. Один сильный удар по голове. Вероятное орудие лежало здесь же.

На отдельном листе бумаги находился небольшой бронзовый молоток.

— Рабочий?

— Судя по всему.

Соболев присел рядом с телом, не касаясь его.

— Защищался?

— Явных следов борьбы пока не вижу. На руках повреждений нет. Одежда не разорвана. Более точно скажу после осмотра.

— Время?

Корсаков посмотрел на него с выражением человека, которому задали заранее неприятный вопрос.

— Если вы хотите услышать минуту, лучше спросите у часов на стене. Они в этом отношении значительно смелее меня. Предварительно — вчера вечером, вероятнее всего между семью и восемью.

— Этого достаточно.

— Пока достаточно. Потом вы обязательно придёте и потребуете семь двадцать три.

— Семь двадцать четыре.

Корсаков вздохнул.

— Вот видите.

Соболев поднялся.

Теперь он посмотрел на стол.

Серебряная табакерка лежала возле лампы. Крышка была открыта.

Внутри, на крошечной металлической площадке, стояла фигурка.

Небольшой чёртик с тонкими рожками, согнутыми ногами и насмешливо поднятой рукой.

Лебедев подошёл ближе.

— Вот из-за этого участковый пристав уже успел назвать дело странным.

— Из-за фигурки?

— Из-за того, что она выскакивает.

— Кто сказал?

— Синицын. Это механическая табакерка.

Соболев наклонился, но трогать её не стал.

— Механизм проверяли?

— Нет. Ждали вас.

— Правильно.

Корсаков фыркнул.

— Наконец-то хоть кто-нибудь сегодня получил похвалу.

Соболев посмотрел на табакерку.

Она была красивой, хотя несколько тяжеловатой. Серебряный корпус украшал растительный орнамент. На внутренней стороне крышки виднелась потёртая гравировка.

— Это принадлежало Кореневу?

Лебедев покачал головой.

— Похоже, заказ. В журнале есть запись.

Он принёс из конторки книгу и положил её на свободный край стола.

— Три дня назад. «Табакерка серебряная, механическая. Осмотр, исправление механизма». Имя заказчика здесь не указано.

— Почему?

— Синицын говорит, некоторые старые клиенты оставляли вещи без полного оформления. Коренев их знал.

Соболев перелистнул страницу.

— Значит, выясним, кто принёс.

Он снова посмотрел на тело.

— Карманы?

— Бумажник на месте, — ответил Лебедев. — Деньги тоже. Часы при нём. Ключи нашли в кармане жилета.

— Из мастерской что-нибудь пропало?

— Пока никто не знает.

— Вот это нужно установить прежде всего.

Соболев прошёл вдоль шкафов.

На первый взгляд комната не производила впечатления места, где искали что-либо ценное. Ящики не выдвинуты, бумаги не разбросаны, замки целы.

Если убийца пришёл за вещью, он либо точно знал, где она находится, либо вообще не стал её искать.

Соболев вернулся к столу.

— Кто последним видел Коренева живым?

Лебедев открыл записную книжку.

— Пока показания расходятся по времени, но круг небольшой. Вечером здесь были Ведрин, Расторгуев и сын Коренева — Илья Матвеевич. Синицын тоже оставался до конца рабочего дня.

— Тогда начнём не с подозреваемых, а с вечера.

Лебедев понял.

— По порядку?

— Именно. Кто пришёл первым, зачем, сколько пробыл и когда ушёл. Пока не нужно решать, кто из них убийца.

— А если кто-нибудь сразу покажется очень подходящим?

— Особенно тогда.

Они вернулись в конторку.

Синицын сидел на прежнем месте. Перед ним лежало несколько нераспечатанных писем, но к ним он не прикасался.

Соболев сел напротив.

— Фёдор Карпович, я хочу, чтобы вы рассказали о вчерашнем дне так, как рассказали бы о нём, если бы сегодня ничего не случилось. Не начинайте со смерти Матвея Савельевича и не пытайтесь искать в обычных вещах дурные знаки. Просто рабочий день.

Синицын посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Весь день?

— В общих чертах. Нас интересует вечер, но до него тоже нужно дойти.

Синицын задумался.

— Утро было обычное. Матвей Савельевич пришёл около девяти. Выпил чай, просмотрел заказы. Потом ругался на поставщика пружин — тот опять прислал не тот размер. До обеда работал над часами княгини Белозерской. После обеда пришёл Николай Осипович Ведрин.

— Он работал здесь?

— Не постоянно. У него своя небольшая мастерская, но некоторые сложные вещи он приносил Матвею Савельевичу на проверку. Они знали друг друга давно.

— Вчера они поссорились?

Синицын помедлил.

— Я бы не назвал это настоящей ссорой. Разговаривали громче обычного. Николай Осипович был раздражён, а Матвей Савельевич, наоборот, становился тем спокойнее, чем сильнее сердился собеседник. У него была такая неприятная привычка.

— Из-за чего спорили?

— Из-за переделки старой вещи. Кажется, как раз этой табакерки. Матвей Савельевич считал, что Николай Осипович слишком многое в ней заменил и теперь выдаёт новое за старое.

— Ведрин ушёл сердитым?

— Очень. Но он вообще человек горячий. Через час мог уже разговаривать так, будто ничего не произошло.

Соболев не стал развивать тему.

— Кто пришёл после него?

— Григорий Павлович Расторгуев. Торговец старинными вещами. Он пробыл недолго. Потом пришёл Илья Матвеевич.

При имени сына Синицын замолчал.

Соболев подождал.

— С ним тоже был неприятный разговор?

— Да. Но уже семейный. Я старался не слушать.

— Получалось?

Синицын чуть улыбнулся.

— В старом доме стены помогают любопытству даже тогда, когда человек против.

— О чём говорили?