Город сожжённых мостов

роман

Одиннадцать глав, эпилог и послесловие

Вельмонт, середина 1950-х

Предпечатная редакция · 32 листа иллюстраций

Глава 1. Патрон

···

Кто слишком хорошо умеет быть всеми,в одиночестве задумается — а был ли он вовсе.

⁂

Синопсис: Вельмонт просыпается поочерёдно — от пожарного каземата до конторы на втором этаже, хозяина которой никто в городе не может описать. Один день Патрона: телеграмма, поджоги на канале, каланча, ночной обход — и мост, на котором стоит женщина лицом к воде.

Объём: ~4330 слов / ~27600 знаков. Время чтения: ~24 минут.

⁂

Человека со второго этажа в пожарной части Вельмонта не мог описать никто, хотя видели его каждый день по два раза, а в тревожные ночи и чаще.

Однажды спорили на литр макона. Дежурство шло пустое, дождь прибил город к земле, и шофёр — тот, что двадцать лет водил линейку и знал в лицо половину Вельмонта, потому что вторая половина у него горела, — божился, что опишет верхнего жильца с закрытыми глазами. Закрыл глаза. Сказал про серый плащ. Сказал про шляпу. На плаще и шляпе кончился.

— Двенадцать лет с ним здороваюсь, — капитан Ру положил карты рубашкой вверх и прижал ладонью, чтобы никто не подсмотрел. — Спроси меня, какой у него нос. Совру и сам не замечу.

Литр так и не разыграли. Записали на приход, как записывают долг, который стыдно требовать.

В то утро в каземате пахло вчерашним выездом: мокрым брезентом, гарью, которая въелась в сукно, и кофе, который сапёры — так в Вельмонте звали пожарных, на старый манер, — варили в жестяном ведёрке до того состояния, когда ложка стоит. В сушильной башне висели рукава, с них ещё капало, и капли ложились в один и тот же тёмный круг на бетоне. Молодой Тибо, три недели как из деревни, сидел на скамье и втирал сало в сапог. Сапог сопротивлялся.

В шесть тридцать сменялся караул. Во дворе прогревали линейку: мотор чихал, набирал, шофёр стоял, наклонив голову, и слушал его, как слушают заику, — терпеливо, не перебивая. Ночная смена сдавала дневной хозяйство: сколько воды в баке, где перетёрся рукав, у кого именины. Каски висели на гвоздях в ряд, и в каждой плавало по маленькому окну.

Почта пришла в шесть сорок. Почтальон сунул в общую щель ворот два конверта и телеграмму, крикнул что-то про погоду и уехал, дребезжа. Телеграмма была не им — «Де Купу, 2-й этаж».

— Тибо, — Ру не поднял головы от карт. — Снеси верхнему.

— А он какой? — Тибо отставил сапог. — Злой?

— Он никакой. Потому и снеси.

Лестница на второй этаж шла отдельным пролётом, широкая, с чугунными перилами. Тибо поднимался, как поднимаются в деревне на колокольню: не то чтобы страшно, а всё-таки перекреститься не мешает. На площадке была дверь — матовое стекло в тёмном дереве, за стеклом уже горел свет, ровный и жёлтый. Латунная табличка, начищенная без усердия, ровно настолько, чтобы читалось:

ПАТРОНАЖ

Частное детективное агентство

Тибо занёс кулак. Дверь открылась раньше, чем он успел стукнуть.

— Тибо, — сказали из двери. Голос был обыкновенный, как вода из-под крана. — Третья неделя? Сапог салом не трите, кожа задохнётся. На ночь набейте газетой, к воскресенью разносится.

Тибо отдал телеграмму, что-то ответил — потом он не мог вспомнить, что именно, — и сошёл вниз, держась за перила.

— Он меня по имени, — сообщил он каземату. — Я ж ему не представлялся.

— Привыкай, — Ру собрал карты. — Он всех так. Он, может, тебя и не видел толком. А знает.

Ру говорил это без обиды. Прозвище «Патрон» в этом доме и родилось, ещё при старом брандмейстере: жилец сверху был единственным человеком в квартале, который ни разу ни о чём не попросил, — и сапёры, народ, привыкший, что просят все, произвели его за это в хозяева. Город подхватил. Адриен де Куп носил прозвище, как носят чужое пальто по погоде: не своё, но греет.

Дом, в котором он жил и работал, квартал звал Клином, а старые пожарные — «носом»: угловое трёхэтажное здание входило в перекрёсток Часовой и Канатного, как форштевень входит в воду, и оживлённый центр обтекал его с двух сторон, не споря. Строили его в готическую старину, со стрельчатыми окнами и водостоками-мордами по карнизу, и с тех пор город вокруг сто раз перекрасился, а Клин стоял, как стоял, — рассекая собою людской поток на два рукава.

Первый этаж искони держала пожарная часть. Ворота у депо смотрели сразу на юг и на север — строили его люди, готовые тушить любое пламя с обеих сторон: горячие брёвна при пожарах и горячие нравы при протестах. Так объяснял это Ру, и в его подаче это звучало не остротой, а служебной инструкцией.

Улица при этом жила, не задирая головы к готике. У самого носа с рассвета торговал табачный дебит под красным ромбом; часовая мастерская держала над дверью эмалевый циферблат без стрелок — «время спросите внутри»; в канатной лавке бухты лежали у входа, как спящие удавы, и пахли смолой на весь квартал. По четвергам приезжал точильщик с педальным кругом, и его сноп искр собирал мальчишек надёжнее любого фокусника; молочница катила тележку с бидонами, здороваясь со всеми консьержками по старшинству домов; трамвай выворачивал с Канатного со звоном, которым, казалось, гордился. На афишной тумбе мюзетт спорил с французской борьбой, и оба проигрывали кинематографу: поверх борцов с тумбы улыбался Жерар Филип — «Фанфан-Тюльпан» шёл четвёртую неделю, и мальчишки квартала фехтовали прутьями до первых слёз.

Над воротами депо поднимались ещё два этажа, застеклённые толстым зеленоватым свинцовым стеклом. С улицы за ним не разглядеть было ничего, кроме мутной аквариумной глубины; изнутри же город лежал как на ладони — оба рукава перекрёстка разом. Уютный этаж, удачно снятый у тех же пожарных, никто не искал у себя под носом — по той простой причине, по какой не ищут очки у себя на лбу.

Второй этаж целиком занимала контора. Дубовый стол, тяжёлый, Т-образной формы, стоял так, что хозяин сидел спиной к самому углу здания — в позиции, которую Адриен про себя определял как самую защищённую и самую загнанную разом, и обе оценки его устраивали. По краям — крепкая тёмная мебель старой работы; по всему полу, кроме почти винтовой лестницы, — мягкий ковёр, глушивший шаги до полной беззвучности. Вечерами он гасил всё, кроме ламп, повёрнутых абажурами в столешницу, и подолгу смотрел, как в отсветах фар с перекрёстка клубятся пылинки и дым его сигареты. Снизу этих огоньков не видел никто: зелень свинцового стекла на высоте съедала их первыми. Солнца здесь тоже было в меру — занавески и толстое стекло делали своё дело.

Третий этаж, чердачный, он обжил позже — и обжил всерьёз: квартира с балконом на три стороны, просторная спальня со слуховым окном и выход на мансарду, где стояли горшки с геранью и два кресла со столиком под полотняным навесом. Всего он снимал у части два помещения по сто квадратов — и честно не использовал половины.

ЛИСТ II · КОНТОРА НАД ПОЖАРНОЙ ЧАСТЬЮ

Единственное окно в городе, в которое Адриен смотрел не по работе. За толстым зеленоватым стеклом город лежал обоими рукавами перекрёстка сразу, а его самого за той же зеленью не видел никто — он давно устроился так, чтобы видеть, оставаясь невидимым, и только здесь, наверху, позволял себе смотреть просто так.

⁂

Если бы вас попросили описать человека, который принял телеграмму, вы запнулись бы уже на втором слове — как тот шофёр. Среднего роста. Среднего возраста, где-то между сорока и усталостью. Лицо, какое забываешь раньше, чем отведёшь взгляд: не уродливое и не красивое, ровное, как стена, мимо которой проходишь сто раз и ни разу не замечаешь, что на ней. Серый плащ на вешалке, серая шляпа на крюке, серые глаза при них. Вельмонт был полон таких людей, и в этом-то всё и дело. Адриен потратил годы, чтобы стать одним из них, потому что незаметность была единственной бронёй, которую не пробивает пуля. Запоминают яркого, запоминают того, кто хорош собой или страшен. А кто помнит лицо человека, продавшего тебе утреннюю газету? Кто опишет того, кто простоял рядом в трамвае всю дорогу?

Контора занимала угол второго этажа — две комнаты в доме, который врос в перекрёсток, как гнилой зуб в десну: фасадом на улицу, боком на канал. Окна были высокие, в толстом стекле; за такими стёклами улица шла, как немое кино, — рты открываются, колёса катятся, а звука нет, звук оставался снаружи, при своих. Третий этаж, над конторой, был жилой и без вывески: комната, где Адриен спал, когда спалось, и кухня со спиртовкой, на которой он по утрам варил цикорий. Настоящий кофе в этом городе водился, но не здесь; настоящий кофе Адриен позволял себе в другом месте и по другому поводу.

Дом он снял двенадцать лет назад, и хозяин тогда долго протирал очки.

— Над колоколом? — переспросил хозяин. — Над колоколом у меня никто не живёт. Съезжают.

— Поэтому и хочу, — сказал Адриен. — Цена честная. И всякий, кто ночью придёт по мою душу, сперва перебудит два десятка людей в касках.

Хозяин посмеялся и сдал. Он думал, это была шутка.

Колокол под полом бил в самые неурочные часы, и Адриен давно перестал вздрагивать. Больше того — привык, как привыкают к чужому сердцу за стеной: пока стучит, ты не один. По утрам снизу тянуло влажной кожей рукавов, машинным маслом и тем самым кофе, от которого ложка стоит, а по праздникам — ружейной ваксой, которой сапёры надраивали каски. Иногда кто-нибудь кричал ему через лестничный пролёт: «Salut, Patron!» — и Адриен отвечал что-нибудь весёлое, потому что весёлость была его рабочей одеждой, которую он надевал, ещё не дойдя до двери.

Телеграмма была из страхового общества «Северная»:

«ДЕЛО СРОЧНОЕ ТЧК БУДУ ДЕВЯТЬ ТЧК ОЖЕ»

Адриен положил её на стол, к остальной почте, выровняв край по краю. С улицы свистнули — длинно, с переливом, сквозь щербину.

Свистел Люка, не выпуская из-под локтя пачку «Франс-Суар»,. Люка было одиннадцать, он торговал «Вельмонтским курьером» на углу и один во всём городе знал про этот дом главное: газету сюда не носят в дверь. У окна конторы, на бечёвке, висела ивовая корзинка; монета ехала вниз, газета ехала вверх, и обе стороны находили устройство разумным. Заголовки Люка выкрикивал по дороге, перевирая ровно настолько, чтобы газету купили:

— «Курье-ер»! В Алжире опять жарко! На канале горим — третий склад за месяц! Вдова с улицы Роз отравила жильца фикусом!

Про фикус в газете не было ни слова. Фикус Люка добавлял от себя, для тиража.

Адриен вытянул корзинку, развернул газету на подоконнике. Про Алжир — половина полосы и карта со стрелками. Про склад — восемь строк внизу: горел ночью, склад арендной конторы, убытков не установлено, полиция причин не ищет, причина известна — проводка. Слово «проводка» стояло в восьми строках дважды, как гвоздь, который забили и на всякий случай забили ещё раз.

Внизу с двухминутным опозданием проехал четвёртый трамвай: вторник — на конечной у рынка привоз, и вагоновожатый берёт у зеленщицы корзину до депо. Адриен знал это не потому, что следил. Просто такие вещи оставались в нём сами, как остаётся в кармане песок после моря.

⁂

Оже пришёл без семи девять и постучал дважды, с паузой — так стучат люди, которые репетировали.

Он был сухой, узкий, при зонте, хотя небо стояло чистое, и с портфелем на два замка. Сел на край стула, шляпу устроил на колене донцем вниз, как ставят посуду. Из внутреннего кармана добыл химический карандаш и блокнот, карандаш лизнул — губа у него была в лиловых точках, старых и свежих, целая ведомость.

— Общество «Северная», — сказал он. — Инспектор Оже. У нас горит клиент.

ЛИСТ III · НИКТО

Лицо, какое забываешь раньше, чем отведёшь взгляд. Он выстроил эту незапоминаемость годами, как другие выстраивают карьеру, и носил её ровно и буднично — человек в сером, которого толпа принимает и тут же теряет.

— Судя по газете, уже третий раз.

— Газета пишет «проводка». — Оже произнёс это слово, как произносят имя человека, задолжавшего денег. — Полиция пишет «проводка». Проводка, месье де Куп, не выбирает четверг.

— А ваши пожары выбирают?

— Все три — в ночь на пятницу. Все три — склады у Восточного бассейна. И все три застрахованы у нас, причём полисы молодые, самому старшему полгода. — Он раскрыл портфель, выложил папку, выровнял её по краю стола и остался этим доволен. — «Северная» — общество солидное. Мы платим. Но мы платим за несчастье, а не за керосин.

— Керосин нашли?

— Ничего не нашли. В том и беда: искали как для протокола. — Оже подался вперёд, и стул под ним скрипнул от неожиданности. — Убытки заявлены странные. Мало — для складов, набитых товаром. Много — для складов пустых. Понимаете? Горит вроде бы добро, а пахнет так, будто горят одни стены.

— Кто арендатор?

— Вот. — Оже открыл папку на заложенной странице и повернул к нему. — Все три склада держит одна контора. «Юбер и сыновья», перевозки. Причал у Восточного бассейна, грузовое дело, репутация каменная. В том и неудобство: солидная фирма, солидней некуда. Спрашивается, зачем солидной фирме жечь собственные стены?

Подпись на договоре аренды была крупная, с нажимом, — перо в двух местах прорвало бумагу. Адриен посмотрел на подпись дольше, чем на цифры.

— Сыновья есть?

— Значатся. — Оже пожал плечами так, что зонт съехал. — Видеть — никто не видел. У нас говорят: старик расписывается, сыновья существуют.

Адриен закрыл папку и некоторое время смотрел, как Оже держит шляпу: обеими руками за поля, ровно, как держат тарелку с супом в поезде. Мизинец на правой руке жил отдельно — постукивал по фетру, мелко, безостановочно. Премии в «Северной», надо думать, горели вместе со складами.

— Двести в день и расходы, — сказал Адриен. — Неделя. Через неделю у вас либо имя, либо ваши деньги обратно.

— Так не делают, — удивился Оже.

— Поэтому ко мне и ходят.

Оже слизнул с карандаша ещё одну лиловую точку, записал условия и вышел, забыв зонт. Вернулся за ним через полминуты, извинился перед зонтом, потом перед Адриеном — именно в этом порядке.

⁂

До Восточного бассейна Адриен пошёл пешком, через рынок.

Город к десяти утра был уже весь в работе. Пахло углём и мокрой пенькой, у рыбных рядов — рыбой и крупной солью, у товарной ветки — креозотом, которым шпалы пахнут в любую погоду, как будто других запахов им не полагается по уставу. Зеленщицы ссорились с весами. Носильщик катил тележку с бидонами, и бидоны переговаривались на своём жестяном языке.

У самого порта из воды торчали обгорелые сваи Епископского моста — квартал звал их «чёрными зубами» и мостом больше не звал: жгли его в сорок четвёртом дважды, сначала свои, потом чужие, и оба раза город смотрел с берега. Мальчишки летом ныряли со свай, и матери кричали на них с набережной ровно с той интонацией, с какой кричали когда-то их собственные матери — с этого же места, когда мост ещё стоял.

ЛИСТ I · ВЕЛЬМОНТ

Туман здесь не приходил и не уходил — он скапливался, как вода в низком месте, и вместе с ним оседали мокрый кашель, угольная гарь и хищные судьбы, которым в этом городе было тесно и сытно. Вельмонт стоял на воде и жил водой: приходил с моря солью и уходил в море долгами.

Люди шли навстречу сплошь — воротники, руки, походки. Воротник крысиного меха, потёртый слева: левша, носит сумку на левом плече. Руки в цыпках, но с обручальным кольцом, начищенным до белизны: кольцом дорожат больше, чем руками. Походка враскачку, флотская, а башмаки конторские: списан на берег, берегом недоволен. Всё это Адриен снимал с людей на ходу, не задерживаясь, — так дозорный снимает местность, не сбавляя шага. Над воротниками свет шёл без подробностей. Так у него было устроено давно, и об этом устройстве в Вельмонте не знал никто.

Пепелище третьего склада ещё вздыхало. Чёрные стропила лежали крест-накрест, из-под них курилось — тонко, по-домашнему, как из бани к вечеру. Сторож при воротах спал сидя, сложив руки на животе; от него шло ровное тепло перегара. Двое мальчишек таскали из золы гвозди в жестянку из-под леденцов и при появлении взрослого не убежали, а только стали работать быстрее — по этому признаку в Вельмонте отличали своих.

Горело от ворот. Это было видно без всякой экспертизы: у ворот огонь съел всё до земли, а у дальней стены только полизал и бросил. Проводка так не начинает — проводка живёт под крышей, у щитка, и оттуда спускается. Огонь этого склада вошёл в дверь, как входит человек.

— Интересуешься, mon vieux? — сказали сбоку. «Mon vieux» — старина; в устах Деде это слово стоило дороже, чем звучало, потому что стариной Деде звал только платёжеспособных.

Деде стоял у штабеля старых бочек так, как умел стоять один он во всём городе, — вроде и на виду, а глаз соскальзывает. Кепка была при нём, и он подставил её не глядя, привычным поворотом кисти, как подставляют кружку под кран.

— Пустой он горел, склад-то, — сообщил Деде, когда монета легла. — Совсем пустой. Крысы съехали за два дня до пожара, всем обозом. А крысу, mon vieux, не обманешь и не подкупишь, крыса — существо честное.

— Кто вывозил?

— А вот этого я не видал. — Деде посмотрел в небо, где ничего не было. — Ночами я сплю, я человек порядочный. Ты вон чего: у тебя ж под боком каланча. Кто наверху сидит, тот всё видит. Только его отродясь никто ни о чём не спрашивал — скучный пост, безденежный.

Монета звякнула о вторую монету. Деде приподнял кепку — не то надел, не то раскланялся — и перестал быть у бочек. Как это у него получалось, не знала даже полиция.

⁂

На каланчу вело сто сорок шесть ступеней. Адриен поднялся, не сбившись с дыхания, — дыхание он берёг смолоду, как другие берегут деньги.

Наверху, на обходной галерее, жил дневной пост: табурет, термос, артиллерийский бинокль с трещиной поперёк левой линзы и старик Ансельм, служивший на этой верхотуре так давно, что молодые сапёры держали его за часть инвентаря. Ансельм пил из термоса что-то тёмное и смотрел на город без бинокля — бинокль был для начальства.

— Верхний, — определил он, не оборачиваясь. — Слыхал про тебя. Первый раз вижу, чтоб снизу поднялись поговорить. Обычно орут.

С галереи Вельмонт лежал весь: мокрые крыши уступами, шпили над ними, как воткнутые в город булавки, портовые краны у горизонта, склонившие шеи над баржами. Канал резал город наискось, и по каналу уже, хотя до вечера было далеко, начинало тянуть белым — туман в Вельмонте не приходил, а скапливался, как скапливается вода в низком месте. Люди с этой высоты шли мелкие и серые, под цвет мостовых: Вельмонт изнашивал своих, как спецовку, и к вечеру человек делался с городом одного цвета.

— Мне нужны твои глаза, — сказал Адриен. — Восточный бассейн. Склады.

— Которые горят? — Ансельм хмыкнул в термос. — Огонь я вижу раньше всех в городе. За это мне и платят гроши. А вот кто его носит — это уж по земле смотреть надо, с земли. Сверху человек маленький.

— Мне не человек. Мне — что не так.

Ансельм повернулся и посмотрел на него с интересом, с каким смотрят на инструмент незнакомой системы.

— Что не так, — повторил он. — Это могу. Город сверху, он же весь в привычках, как старик. Трамваи по нитке, баржи по гудку, бельё по четвергам... — Он вдруг остановился, и термос застыл на полдороге. — Вот тебе, кстати, про четверги. От Юберова причала — знаешь Юберов причал? — по четвергам, к без двадцати пять утра, отходят грузовики. Три машины. Огней не жгут. Идут на север, за товарную станцию, а дальше не моя высота, дальше крыши.

— Давно?

— С весны. — Ансельм отпил, вытер усы тыльной стороной. — Спроси, почему запомнил, — не отвечу. Помню, и всё. Что к порядку не относится, то само в голове застревает, как заноза.

— Табак куришь?

— Курю трубку, — с достоинством сказал Ансельм.

— Будет тебе трубочный. Смотри мне Восточный бассейн по ночам на пятницу. Особенно — что уезжает раньше, чем загорается.

ЛИСТ IV · СТО СОРОК ШЕСТЬ СТУПЕНЕЙ

На каланчу вело сто сорок шесть ступеней. Адриен поднялся, не сбившись с дыхания и не сбившись со счёта, — считать было привычкой тела, а не ума, единственной арифметикой, которая его никогда не подводила.

Ансельм кивнул и снова стал смотреть на город — так хозяйка смотрит на кастрюли: всё кипит, всё на своих конфорках. Адриен пошёл вниз. На семьдесят третьей ступени он остановился у бойницы: отсюда был виден кусок улицы Сен-Виктор и над одной из дверей — жестяной кофейник, проржавевший по шву. Кофейник висел на месте. Это было единственное окно в городе, в которое Адриен смотрел не по работе.

⁂

Обедал он в харчевне у весовой — там кормили возчиков и весовщиков, и на клеёнке всегда стояла горчица в стакане, потому что горчица делает съедобным что угодно. Хозяйка, не спрашивая, поставила перед ним суп с потрохами и серый хлеб: Адриена она давно записала в железнодорожные ревизоры — из тихих — и он не разубеждал. Ревизору наливают гуще.

За длинным столом двое грузчиков спорили о воскресном бое. Оба на нём не были, что придавало спору чистоты.

— Левой он его достал, тебе говорят. Левой!

— Кто сказал?

— Свояк. Свояк в третьем ряду сидел.

— Свояк твой и на собственной свадьбе в третьем ряду сидел.

Третий, старик в брезентовом дождевике, ел молча и сгребал крошки в ладонь по-крестьянски, не оставляя столу ничего. У окна конторщик с водокачки читал газету, шевеля губами на трудных местах; Алжир давался ему хуже прочего. Газеты в Вельмонте вообще читали, как сводки: не «что нового», а «кого ещё».

Адриен ел и слушал — не слова, а зал: кто с кем пришёл, кто от кого отсел, у кого ложка ходит с похмелья, а у кого от возраста. Такие залы для его ремесла стоили дороже газет: газета сообщала, что́ случилось, а здесь было слышно — с кем.

— Ревизор, а ревизор, — сказала хозяйка, забирая тарелку. — Весовую-то когда проверять будете? Врут весы у Мареша, вторую неделю врут.

— Проверят, — пообещал Адриен, и это была чистая правда: кто-нибудь когда-нибудь непременно проверит.

Суп был честный, без притворства. Он оставил монету под тарелкой и вышел, и для хозяйки так и остался ревизором: человек, который столько молчит, по её разумению, не мог не быть начальством.

⁂

Вернулся он засветло и первым делом завёл новую папку. На корешке надписал печатными буквами: «СЕВЕРНАЯ — БАССЕЙН», вложил телеграмму, вырезку из «Курьера» и лист, где его почерком стояли три строки: пустые склады; четверг, 4:40, три машины, без огней; подпись с нажимом. Ящик картотеки задвинулся с тем сытым звуком, с каким закрываются хорошо сделанные вещи.

Вечером он открыл дверь без ручки.

Дверь была в глубине второй комнаты, за шкафом с картотекой, и посторонний принял бы её за стенную панель. За дверью помещался бар: полка бутылок, два стакана, узкий диван — и вдоль стены, в чехлах, музыкальные инструменты, которых в этой конторе никто никогда не слышал. Адриен снял с чехлов пыль, как снимал её каждую неделю, — не потому, что пыль мешала, а потому, что вещи, с которых снимают пыль, продолжают кого-то ждать. Налил на два пальца, сел.

Телефон зазвонил в девять. Эбонитовая трубка была холодная и тяжёлая, как всё казённое.

— Страховые к тебе побежали? — сказал Марло вместо здравствуй.

— Добрый вечер, Гастон.

— Значит, побежали. Значит, платить не хотят. — В трубке слышался комиссариат: где-то стучала машинка, где-то ругались двое, и обоих было жалко. — Брось это дело, Адриен. Там подписано: проводка.

— Кем подписано, тем и куплено?

— Я этого не говорил.

— Ты позвонил.

Марло помолчал. Молчать в телефон он умел выразительнее, чем иные говорят.

— Ставлю обед, — сказал он наконец, — что имя я добуду раньше тебя.

— У тебя нет времени обедать.

— Поэтому и ставлю. Проиграю — не замечу. — Он покашлял, и по кашлю стало ясно, что главное впереди. — Бланш вчера спрашивала, чего не заходишь. Говорит, совсем зазнался твой серый.

— Зайду в четверг. Передай.

— Сам передай. Я тебе не почтальон.

— Ты комиссар. Это почти одно и то же.

— Иди к чёрту, Патрон, — сказал Марло с нежностью и повесил трубку.

Адриен допил, вымыл стакан и поставил его донцем вверх, рядом со вторым, сухим. Второй стакан стоял так двенадцать лет.