Покой жителей Верно

Верно

В городе Верно давно ничего не случалось.

Граждане уже начинали волноваться: к чему бы это подозрительное затишье? может судьба готовит Верно к чему-то страшному, роковому? или просто – такая скучная жизнь будет теперь всегда, потому что у Богов, у судьбы, или у самих людей вдруг кончилась фантазия?

Мерное однообразие смешало дни в некое смутное, никак неопределённое время – время ожидания – ожидания «хоть чего-нибудь».

Ни что в городской жизни не привлекало внимания – всё шло как всегда, за исключением лишь того что раньше всегда что-нибудь было не так, а теперь, совсем как всегда.

Люди старались цепляться хоть за что-то: пытались найти, больший чем есть, смысл и удовольствие в простых каждодневных заботах, старательно множили вздорные слухи, силились припомнить старые сказки и вчерашние сны. Из-за отсутствия новостей, собеседникам приходилось вспоминать совсем уже давние события, а иной раз, вовсе выдумывать чёрт знает что. Но как бы граждане не фантазировали, бесконечно перевирая прошлое, нынешний недостаток событий невозможно было восполнить.

Раньше в таверне постоянно обсуждали новые происшествия – живые, полные подробностей хитросплетения обстоятельств. Такие нарочно не придумаешь. А теперь: кто-то с отчаянной надеждой смотрел вдаль; кто-то с тревогой вглядывался в небо; а кто-то попросту врал взахлёб, то ли со скуки, то ли для самоуспокоения.

Горожане истощали винные погреба, но вино радует, когда есть о чём говорить... Иные выходили к проезжему тракту, расспросить путников про их чужедальние дела, да путники почему-то проходили всё реже, вести несли несвежие и мало. Может и в других частях Острова та же напасть?

Даже погода нынче стала какой-то невыразительной: ни холодно, ни жарко, солнца и облаков всегда в меру, ни гроз, ни штормов, и если дождь, то не ливень, а так – моросит невнятно.

И, может жители от скуки уже потихоньку сходили с ума, но многие, кому ночами не спалось, утверждали, что якобы ветер, иной раз, приносит с Горы какое-то нудное, монотонное, бесконечно повторяющееся эхо.

Иные посмеивались: «Гора наша, видать простыла на ветру и кашляет». Но многие верили: «Дракон там, в глубине ворочается». А Маленький Йоза вышел сегодня, как у него по утрам водится, на балкон, глотнул из обычной своей фляги, и изрёк: «Про Дракона – всё байки никчёмные, а я знаю – это сама Гора подкрадывается ночью к городу, смотрит на нас сверху и хохочет».

Кто знает, может в тихую ночь слышно шум горных рек, или это отголоски камнепадов? Ясно только, что «хохот» этот людям не нравился и вводил их в ещё большее уныние и тревогу.

Городской глава Тано Ульм не любил действовать вопреки традициям, не по плану и торопясь, но сейчас понимал: «самое время уже что-то предпринять».

Совет

В ратуше собрали совет в его неизменном составе: Пастор Монг смиренно сложил руки и закатил глаза, будто в ожидании немедленного чудесного избавления от нынешней напасти; начальник полиции Петерсон строго зыркал по сторонам, будто в поисках виноватых; от лица науки присутствовал аптекарь Кёрн с чемоданчиком полным всевозможных стекляшек; а от лица городской общественности – семь старейшин, способных по любому случаю привести пару-тройку наиболее показательных примеров из прошлого.

Глава города выразил собравшимся своё глубочайшее почтение, озвучил насущную повестку и заверил в готовности выслушать всех, у кого есть хоть какое-то представление «как вернуть покой жителям Верно».

Однако присутствующие с предложениями не спешили. Уже около минуты Тано восседал в своём кресле за массивным резным столом в ожидании остроумных и глубокомысленных инициатив. Неизменный Тано, занимавший свой пост с незапамятных времён, знающий наизусть и в подробностях всю городскую канализацию, всегда умеющий разрешить принципиальные политические разногласия перепившей и недопившей стороны, неспешный и немногословный, он всем своим видом показывал что сегодня без решения разойтись нельзя.

Монг бормотал что-то себе под нос и шарил взглядом по потолку, то ли в поисках знаков свыше, то ли сомневаясь в надёжности конструкций. Петерсон нахмурился и положил руку на большой деревянный свисток (с давних пор уже полиция в этих краях другого оружия не держала). Кёрн поглядывал то на свой чемоданчик, то на старейшего из старейшин, коего привели сюда под руки. Все помалкивали. Тано перевёл свой вопросительный взгляд на старейшего – старейший затрясся, будто бы в отрицательном жесте. Прочие старейшины засовещались меж собой, но… только разводили руками – видимо, ничего похожего на нынешнюю странную напасть в прошлом не обнаруживалось. Тано понял: «решение придётся принимать самому». На такой случай он благоразумно запасся уже готовым, хотя по сути, лишь временным решением. Тано неспешно поднялся из-за своего помпезного стола, произвёл четыре размеренных шага и грациозно соединился с трибуной:

– Отсутствие событий – чуднАя напасть… и «хохот» этот с Горы… Доселе со всеми бедами мы справлялись своими силами, потому как хватало нам своего ума, чтобы понять их причины. На этот раз, так полагаю, следует нам кого-нибудь отправить – разузнать, как обстоят дела в других землях. Надо бы дойти до Маяка, да и в Обсерватории поспрошать… словом, как следует оглядеться и посоветоваться. А там – как пойдёт. Дело может обернуться экспедицией по всему нашему Острову, – Тано чуть было не улыбнулся, – уж где-нибудь, да знают, что нам делать.

Тано сделал небольшую паузу, больше для проформы, нежели ожидая каких-либо возражений и дополнений. «Ощупав» собравшихся внимательным взглядом, он продолжил:

– Тут мало одних только быстрых ног. Послать нужно кого-то грамотного, понимающего, но лёгкого на подъём – дорога не близкая, да и не везде есть дороги… – Тано умолк в ожидании предложений.

«Лёгкий на подъём Петерсон» приподнял бровь, и опустил уголки рта. «Более чем грамотный Монг» ёрзал и вертел головой. Кёрн сидел спокойно, зная, что без него в Верно не обойдутся. А старейшины принялись тихонько ворчать про беспутность и никчёмность нынешней молодёжи.

Тано Ульм понял: «опять решать самому». И снова у него было кое-что припасено:

– Некого нам послать… кроме Тоя, ...молод, но и грамотой владеет, и Быструю речь знает. Все книги что в городе есть прочёл дважды. И вообще, дело для него, почтальона, самое подходящее. Через пару недель вернётся – хоть новостей принесёт, а может уже и решение готовое.

Тано, в глубине души очень довольный своим мудрым выбором, позволил-таки себе теперь этакую, умеренную, в рамках приличия улыбку.

Собравшиеся вздохнули с облегчением и несколько приободрились. Петерсон чуть было даже не хлопнул в ладоши, но вовремя замедлил жест и только судорожно потёр руки. А Монг, будто бы поправляя шляпу, незаметно вытер со лба пот. Старейшины одобрительно кивали, выказывая уверенность: «в Обсерватории всегда знают что делать» и «с Маяка конечно же будет видней».

И вот уже Тано делает знак своему понятливому секретарю. Тот призывно поднимает исписанный пергамент над головой. Тогда из полумрака залы возникает глашатай. Он быстро, но с почтением подхватывает лист и мчится, чтобы незамедлительно объявить на городской площади о только что принятом решении.

Когда заседатели вышли из ратуши, они тут же «застряли» в окружении досужих граждан – изнурённые скукой и крайне обеспокоенные нынешним положением дел жители с жадностью смаковали подробности совета. Они отчаянно надеялись, что предприятие Тоя, если и не исправит положения, так может хотя бы даст понимание происходящего, то есть «вовсе ничего не происходящего» в Верно.

Теперь оставалось только сообщить самому Тою, какое важное дело доверили ему на этот раз. Конечно, можно было за ним послать, но Тано захотелось пройтись – осенний, воскресный день, других дел сегодня у главы не было…

За Тано увязались и Петерсон с Монгом.

Такая представительная делегация привлекала внимание прохожих. Жители останавливались, смотрели с любопытством. Иные даже задавали вопросы, и тут же бежали искать – с кем обсудить услышанное.

Тано с Монгом шли, будто в танце – они активно жестикулировали, обсуждая, как лучше пройти к дому Тоя. Петерсон следовал чуть позади, покуривая трубку и легонько кивая в такт своим шагам.

Вообще, почти все перемещения на Острове производились пешим порядком. Никакого ездового и гужевого скота здесь не водилось. Где было можно – тяжёлые грузы доставлялись на лодках, во всех прочих случаях жители запрягались в свои возы сами.

Крупнейшее поселение Острова – «Верно», по меркам Большой земли – городок маленький. Но сложный ландшафт с перепадом высот, с ручьями и речушками, с множеством мостиков и лестниц делали дорогу длиннее. Облик города был соткан из весьма оригинальных и даже противоречивых мотивов – город, где дома были построены в разное время и из разного материала, выглядел как музей инженерной мысли. Вместе с тем это немыслимое многообразие было прочно увязано неким единым характером, некой общей идеей – все сооружения были чем-то неуловимо похожи, словно дальние родственники от мала до велика, собравшиеся здесь чтобы водить свой дружный хоровод вокруг городской ратуши. Буйная растительность и фантазия жителей превратили Верно в изящный лабиринт. Местами дома стояли так близко, что соседи, выходя поутру на свои балконы, могли поздороваться за руку. А вечером, те кому лень было выбираться на улицу высовывались из окон первого этажа и заводили беседы со случайными прохожими. Такая непринуждённая беседа запросто могла затянуться до темна. Тогда из окна непременно предлагали чаю с печеньем или чего ещё… Так что каждый подоконник ближе к ночи мог стать «прилавком трактирщика».

Дом Тоя

Той жил в северной окраине Верно, где домов было поменьше, а зелени побольше. Маленькие строения в один-два этажа теснились меж буйной растительности словно грибное изобилие осенней поры. Оштукатуренные стены почти всегда украшала лаконичная ненавязчивая роспись. Под окнами процветали ухоженные клумбы. Вдоль дорожек сутулились небольшие плодовые деревья. Общий строй этого нарядного благополучия очень гармонично разбавляли старенькие заброшенные хибарки, заботливо укутанные мхом и одичавшим кустарником.

Жилище у Тоя было скромное, но приметное. Там где каменный мост сгорбился над дорогой расталкивая высокие обочины, притаился наполовину вросший в склон маленький домишка.

Пологая тесноватая мансарда была хозяину и кабинетом и спальней: стол у окна, книги на подоконнике и на полу, кровать заваленная всё теми же книгами. Книги тут лежали везде. Часто они были заложены какими-то замысловатыми записями, изящными формулами Быстрой речи, схемами, картами, рисунками, птичьими перьями и друг другом. Можно было подумать, что хозяин читает все свои книги одновременно.

Комната внизу выглядела нежилой и служила чем-то средним между гостиной, мастерской и кладовой. Здесь, местами упорядоченно, местами как попало лежали предметы найденные Тоем во время прогулок. Причудливо сросшиеся коренья, камни странной формы и цвета, сломанные замки, потерянные ключи и детали каких-то механизмов. Некоторые экспонаты давно уже украсила паутина. А иные предметы были повреждены и изменены весьма изощрённым образом – будто бы несли следы неких загадочных экспериментов. Части от самых разнообразных механизмов иной раз соединялись во что-то очень интересное внешне, но совершенно неясное по назначению. Сложные иероглифы Быстрой речи из ивовых ветвей и медной проволоки свисали с потолка и медленно вращались под действием сквозняков. Они были устроены так, что один вращающийся знак можно было прочесть как последовательность нескольких.

Несмотря на видимый беспорядок, все эти «никчёмные лишние вещи» складывались будто бы в некий «своего рода уют».

Этой осенью обыкновенная жизнь этого странного дома, вроде бы шла своим чередом. Вот только грунт со склона последнее время стал осыпаться прямо на окно. И теперь казалось что сломанный уличный градусник, давно замерший на одной отметке, вместо погоды показывает уровень земли. Той очень любил свой старый дом и весь этот замечательней хлам, наполнявший его чуть не доверху, но смотреть в окно мастерской теперь было неприятно. Поначалу он пробовал выгребать песок, но уже чуть ли не завтра грунт вновь осыпался в том же самом количестве. В итоге Той прозвал это окно «песочными часами», и даже пробовал сверяться по нему о времени. Однако его «песочные часы» оказались чересчур подвержены влиянию погоды: влажный грунт мог подолгу держаться, а когда подсыхал – разом наваливался на окно «горой».

И вот, сегодня Той нашёлся-таки как можно, если не исправить вполне, то хотя бы отчасти изменить сложившееся неприятное положение – он снял сломанный градусник с засыпанного окна и прикрепил его к окну кабинета наверху.

Теперь Той сидел за своим столом и умиротворённо смотрел на сломанный градусник, который отныне показывал не что иное как уровень горизонта между взгорьем и лесами.

Вот уже около получаса Той с удовольствием убеждался что уровень горизонта всё там же, как вдруг раздался стук в дверь (звонок в доме, как и многое другое, выглядел очень интересно, но не работал). Стук был нетороплив и обстоятелен. Той в два прыжка спустился на этаж, дёрнул дверь на себя и обнаружил на уровне своего лица большую руку Тано, сжатую в кулак. Тано улыбнулся и расправил пальцы в приветственный жест:

– И постучать, ещё толком не успел… – посетовал городской глава.

Той засуетился, обустраивая приём столь важных персон. Волоча к камину дубовое кресло, он с удовольствием представлял, что за важное письмо или посылку ему придётся доставить. Он жутко истосковался по своей работе. Ведь теперь в городе новостей не водилось, и никто не спешил никого ни в чём уведомить. Гости ещё более обрадовали Тоя, объяснив, насколько далеко и надолго ему придётся отправиться на этот раз.

Тано торжественно вручил Тою написанное Быстрой речью поручительное письмо, с удостоверяющей печатью и просьбой о содействии. Монг – мешочек ароматных сухарей. Петерсон – пару крепких походных башмаков и двадцать монет.

Теперь они молча смотрели на Тоя, прикидывая, что из этой затеи выйдет. А Той выглядел обнадёживающе: улыбался, предлагал гостям чаю с печеньем и уже успел напялить один из новых башмаков.

Высокие гости тщательно обсудили наилучшие маршруты и вероятные препятствия, подробно уточнили детали предприятия, дали пару добрых советов общего характера, и по причине волнительности момента выпили весь имеющийся в доме чай.

Уже было сказано всё что только можно, по случаю и вообще, а за окном успело стемнеть, когда Тано наконец возвестил:

– Однако пора нам... Да и ты тут не задерживайся. Город ждёт новостей!

Монг прослезился. Петерсон сжал Тою руку. Той заверил:

– Утром выйду, к вечеру буду у Перекрёстка. А там уж решу, куда сначала – к Маяку, или в Обсерваторию.

Засыпая, Той решил, что выйдет пораньше и завтракать будет уже в дороге, сидя под каким-нибудь раскидистым дубом, и чтобы за спиной был лес, а перед глазами поле.

Перекрёсток

К вечеру следующего дня Той уже с трудом узнавал места, но в дороге не сомневался. Когда-то в юности он добирался до Перекрёстка. Тогда Трактир на Перекрёстке представлялся ему волшебным замком. Внутрь безусых не пускали, и Той ходил кругом, исследуя причудливый фасад, заглядывая украдкой в окна и населяя всё видимое сказочными существами и чудесными событиями.

Вообще, в юности Той много бродил по округе – как по окрестностям самого Верно, так и по всей южной оконечности Острова. Частенько Той делал зарисовки и заметки, когда на использованных конвертах, когда на обрывках обёрточной бумаги. Потом, уже дома он формировал на их основе не очень точные, но полные изящного художества «карты окрестных земель». В Верно они пользовались успехом. Особенно у граждан солидных, коим не пристало самим шляться где попало, а вид из окна родного и любимого дома давно наскучил. Приятно смотреть зимним вечером на висящую над камином карту и вспоминать места, где когда-то бывали, или никогда не были, но всегда хотели побывать. Поглядывая на такую карту, легко было поддерживать разговор даже с плохо знакомыми гостями. Такая карта в доме была вроде «камина греющего душу», или будто ещё одно окно – окно вдаль, в прошлое, в будущее и вовсе несбыточное.

Темнело. Но вечер был ясен, воздух прозрачен и видно было далеко. Пытливым взглядом Той мысленно прокладывал себе дальнейший путь через вновь открывающиеся пространства. Он представлял, какие мосты и ограды украсят дорогу впереди. На случай каких-нибудь новых, особо интересных конструкций у него был с собой небольшой альбом, на половину уже изрисованный и исписанный Быстрой речью.

Той шёл с удовольствием, но ближе к ночи дорога под его ногами начала устало прогибаться и недовольно ёрзать из стороны в сторону. А ещё, в наступившей тишине всё явственней слышался тот самый «хохот» со стороны Горы.

Тою захотелось уже некоторой определённости с ужином и ночлегом.

Споткнувшись об одну памятную с детства корягу, Той понял что уже близко. Он шёл и размышлял, чего больше хочет – есть, или спать. Несмотря на усталость, он старался не сбавлять ход, желая как можно быстрее убедиться, что Трактир у Перекрёстка всё ещё на своём месте. Куда идти потом, Той ещё не решил, но не зайти по дороге в Трактир, было никак нельзя. Как там потом будет в дороге... А здесь, не только приятные детские воспоминания, но и горячий ужин, холодное пиво и тёплая кровать с прохладными простынями. Да и дело обязывало Тоя заглянуть в Трактир – трактирщик, среди прочего, всегда обязан был отвечать на все вопросы посетителей и конечно должен быть в курсе всех самых распоследних новостей.

Той шёл и вспоминал всё, что знал об этом месте.

В детстве друзья постарше рассказывали ему про шустрых и улыбчивых девушек-разносчиц, крепко прижимавших к груди разом по дюжине кружек…

А когда-то, в прошлом здесь случалось видеть и иные забавы… Народ Острова в целом миролюбив, но пиво и простой люд, с его простыми грубоватыми развлечениями… В те «дикие дремучие времена» в Трактире можно было наблюдать драку! Редко из-за натуральной ссоры, обычно только соревновательно, на спор, с денежными ставками и азартными болельщиками. При этом драка всегда предварялась состязанием в питии и обжорстве, отчего последующая схватка являла собой скорее комическое представление, чем суровый бескомпромиссный поединок. Однако после одного случая кулачные бои в Трактире запретили – как-то раз старый Эб, вечно пьяный завсегдатай подобных развлечений, во время драки случайно задохся, подавившись собственной рвотой.

Так что в «нынешние просвещённые времена» мастера кулачного боя соревнуются лишь следующим образом: выходят на двор, становятся друг напротив друга, далее им подают по одному жареному цыплёнку, причём равность веса цыплят обеспечена обязательной «процедурой взвешивания»… в общем, побеждает в таком состязании тот, кто за свою «карьеру кулачника» сумел сохранить больше зубов.

Тем временем среди сосен и елей уже замелькали маленькие, жёлтые огоньки. Трактир вырисовывался в темноте зыбким силуэтом, ещё позволяя воображению дорисовывать детали, ещё позволяя считать себя волшебным замком, логовом чародея, или старым скрипучим кораблём в ночном рейде.

Тою казалось – дорога ведёт его прямо в детские мечты о дальних путешествиях и сказочных приключениях.

Лес поредел, и теперь Той с интересом разглядывал приоткрытые ворота двора, фонарь у крыльца, потёртую вывеску. Стали слышны, то ли некие заунывные песни, то ли монотонные неторопливые разговоры, этакие, усталые и нараспев, под аккомпанемент позвякивающей посуды. Теперь и слепой добрался бы до Трактира. И даже глухой – по запаху.

На самом уже подходе по редколесью загулял ветерок – ворота двора распахнулись перед Тоем настежь, фонарь у крыльца замерцал, приветливо кивая гостю. Той сделал эти свои «последние шаги», мелодично скрипнул дверью и окунулся в шумок зала, полного пьяных, сытых и просто усталых людей. Волнующиеся «паруса» плотных занавесей у открытых окон и «мачты» перевёрнутых табуретов на незанятых столах окончательно убедили Тоя – «старый скрипучий корабль в ночном рейде».

Всё здесь было примерно так, как Той себе и представлял. Разве что ожидал чуть больше шума и веселья. Посетители выглядели какими-то вчерашними. Будто чересчур засиделись. Будто они тут ждут чего-то, и уже долго… а всё никак не пора. При этом на вошедшего они поглядывали с любопытством, и даже как-то… с надеждой что ли.

Той прошёл к стойке. Аппетитные запахи уплотнились настолько, что Тою подумалось: «вот сейчас надышусь ими досыта и сэкономлю на заказе». Трактирщик крутился во все стороны, поблёскивая то посудой, то лысиной, и не переставая всё время говорить что-то подручным и гостям. Той попросил ужин. Трактирщик тут же распорядился. И пока Той искал в сонной голове нужные вопросы, трактирщик заговорил сам:

– Вижу, что из Верно… и не просто так, а с поручением.

Той хотел было удивиться, но передумал, представив как он выглядит в дорожных башмаках и с сумкой за спиной. Возраст, опять же – в самый раз для посыльного, и время прибытия – как раз такое, будто шёл весь день, выйдя утром из Верно. Так что Тою оставалось только «признаваться»:

– Всё так. С удовольствием расскажу вам о своём деле и приму добрый совет.

Той аккуратно, почти торжественно передал трактирщику поручительное письмо. В зале притихли, а самые досужие украдкой обернулись к стойке.

Той рассказал… Той любил и умел рассказывать. В Верно ему частенько приходилось служить устным почтальоном для неграмотных жителей. Он всегда умел подать даже плохую весть так, что адресат оставался в хорошем расположении. Но сейчас, шуток он добавлял в свою речь умеренно, показывая тем самым, что обстановка в Верно очень серьёзна.

Трактирщик терпеливо слушал, ни на секунду, однако, не переставая протирать кружки. А выслушав, грустно улыбнулся:

– Все кто идёт через Перекрёсток рассказывают одно и то же. Жалобы на отсутствие новостей, да «хохот» с Горы – вот наши единственные и всем нынче уже известные новости. И нам явно не хватит их одних, чтобы скоротать все долгие вечера этой осени, – трактирщик несколько замедлил свои однообразные движения. – Не знаю даже, что и советовать. Ничего похожего на нынешнюю напасть не припомню. Однако в былые-то времена все беды Острова так или иначе были связаны с Горой. Так может впору нынче за новостями-то уже к самой Горе и отправиться? …только как бы эти вести не оказались дурными…

– Так уж нам, хоть каких-нибудь, – прогудел вдруг здоровенный рыбак в широкополой шляпе.

Той окинул взглядом столы. Его внимание осторожно черпало мутноватое пространство низенького зала и аккуратно выуживало сегодняшних посетителей из табачной дымки. Всё это были по большей части люди простые и неприметные, в основном рыбаки. Колоритный здоровяк в шляпе за ближайшим к стойке столом, пожалуй, начисто затмевал всех прочих.

Той поблагодарил хозяина и попросил передать с кем-нибудь записку в Верно – не отходя от стойки Той достал из своей сумки лист и кривовато вывел усталой рукой:

«Дошёл до Трактира. Здесь и всюду – та же напасть. С той лишь разницей что ближе к Горе «хохот» звучит громче. Дальше пойду к Обсерватории».

Той поставил дату, и огляделся в поисках укромного уголка, чтобы тихо, молча, неприметно посидеть и послушать других за кружкой пива. Он выбрал столик, который сам же и не заметил поначалу – столик у самого входа, скрытый тенью от лестницы, и совсем недалеко от стойки. Отсюда хорошо просматривался весь зал, и отслеживались все входящие и выходящие. «Хорошее место для засады» – усмехнулся сам себе Той, и принялся тихонько поджидать свой ужин и… мало ли чего ещё.

Местные с приходом Тоя несколько оживились. Той с интересом прислушивался к их разговорам, и даже достал перо и бумагу на всякий случай. В глубине залы часто мелькали среди прочего слова «Гора» и «Маяк». Якобы кто-то с Маяка видел сигнальный костёр у Переправы. И вроде как это должно означать «что уже пора». А вот, что пора, куда пора – никто не знает, потому как все что-либо знавшие – это давно почившие в земле мертвецы, или вовсе уже неможные старики «самозаточившиеся» в Обсерватории.

Той сомневался: «…в Обсерваторию, или всё же пойти сначала к Маяку – узнать толком, что там такое видели? Тогда следовало бы переписать записку…». Надо было решать. Той решил взять пива. Это было промежуточное решение, но он надеялся, что пиво придаст ему решимости для окончательного.

Пиво принесли сразу. Всё было именно так как ему когда-то рассказывали – приятного вида девица подплыла к столику с охапкой пивных кружек, изящно наклонилась к столу, будто приветствуя гостя, и как бы невзначай оставила на столе одну кружечку. Засмотревшийся на девицу Той едва успел сделать глоток, как принесли и ужин. Той с удовольствием убедился, что рыба прожарена и картошка не подгорела, и сделал второй глоток.