- -
- 100%
- +
Мы уже рассчитывались за покупки, как у магазина зашумели.
– Чего они там так галдят? За день голова опухла от шума, – заворчала продавщица. Она хотела еще что-то сказать, но тут достала свою долговую тетрадь и, не глядя на нас, пробубнила: – Постойте, Филатовы, у вас, кажись, с прошлого завоза долг не погашен. – Она стала листать замусоленные страницы, шевелила губами, читая свои записи. Потом, тщательно разглаживая лист, тыча пальцем в тетрадку, громко сказала: – Ну вот, у меня же память отменная, рубль тридцать с вас!
Тетка, отсчитав деньги, положила их на прилавок и недовольно сказала:
– Ты отметки, Тоня, уж сделай, а то на следующий раз опять чего вспомнишь.
– Да не переживай, у меня бухгалтерия в порядке! Вот народ! – начала возмущаться продавщица. – Как взаймы брать, это пожалуйста, а отдавать – прямо-таки от себя отрывают!
Мы вышли из магазина, в очереди что-то бурно обсуждали. И те, кто уже давно отоварился, домой не торопились. В центре стояла заплаканная Марфуша и вытирала мокрые глаза кончиками повязанного платка. Она испуганно смотрела на окружающих, поочередно переводя взгляд на говорящих.
– Да куда же это годится, уже звери прямо-таки на дворе, для чего лесничий у нас, скажите на милость?
– Да что лесничий, в карауле должон сидеть, что ли? Самим надо начеку быть, а то варежку разинули, угомонились. Скока об этом талдычили?
– А может, это и не волки, кто видал, что они овец резали? Собак в деревне чуть ли не в каждом дворе, не могли они так близко подойти.
– Да могли, я помню, у нас логово почти у деревни находили, да чуть ли не в ста метрах.
– Еще скажи – во дворе, глаза у страха велики. Усугублять тоже не дело.
Чувствовалось напряжение, люди волновались.
– Что случилось-то? – Тетка потрясла за плечо Терехина, но тот не обращал на нее внимания. – Валя, что случилось-то? – настойчиво повторила она и слегка стукнула его по плечу.
Терехин дернул плечом, будто пытался согнать назойливую муху, потом оглянулся и сказал грустнонасмешливым тоном:
– Да ничо особенного, волки овец подавили.
– У кого?
– У Пашки, на Кузнечиках.
– Много?
– Да кто его знает, говорят, почти половину. Он поехал туда, еще не вернулся.
– Ой, господи, что делается, – ужаснулась тетка, – как же это так? – Она стала искать взглядом меня, и, увидев, крикнула: – Иди домой, никуда не ходи, я сейчас!
– А что же теперь? – донимала она Терехина. – Может, не волки?
– Может, да кабы, расцвели цвяты, – скороговоркой пропел он, – сказано тебе, волки погуляли, чего домогаешься! Ты лучше за скотиной своей присматривай.
– Пошли к Илье, надо что-то решать, – звучно сказал Терехин, – а впустую болтать тут некогда, коли уже приключилась беда.
* * *Илью дома не застали, дочка открыла дверь и, щурясь на солнце, стала оглядывать гостей. Вперед вышла Марфуша и тоненьким голосочком сказала:
– Иришка, папеньке, как появится, скажи, что вечером ждем его у школы, разговор будет.
– Мама! Мама! – крикнула Иришка, не отрывая взгляда от толпы.
Через некоторое время из сарая появилась Зойка, вытирая руки о передник, она удивленно воскликнула:
– Никак, чего случилось?
– Ой, беда, – начала причитать Марфуша.
– Да погоди ты, – осек ее Терехин. – Здравствуй, Зоя, Илья нужон, волки нынче овец подавили. Прийдеть, скажи, у школы вечером обсудим, как дальше быть. Лады?
– Да как же не сказать, скажу, он сейчас на обходе, а вечером обещался быть.
– С ружьем хоть пошел-то?
– Так он без него и спать не ложится, конечно, с ним, родимым, а как же.
* * *Вечером у школы собрались почти все мужики. Между собой говорили негромко, ждали Илью. Часа через полтора появился и он.
– Извиняйте, маленько припозднился. Давайте к делу, про резню знаю.
– Знать-то хорошо, допустил как? – перебил его Ек-Макарек.
– Как допустил-то? А ты что же, предлагаешь всего зверя выбить в лесу, чтобы не беспокоил? Волка у нас давно не видели, может, пришлый, да он у нас с тобой разрешения спрашивать не будет, где ему жить. Но это все присказка, надо искать волков, мужики. К бабке не ходи, иначе повадятся на деревню да скот весь перережут. Видать, выводок у них, коли вышли из леса, знать, кормить волчат нечем. Лучше, конечно, гнездо их взять, пока не разрослись.
– Ты – лесник, тебе и карты в руки. А я, допустим, на логовище идтить не хочу, свой зад подставлять под волчьи зубы охоты нет, – сказал Ек-Макарек.
– Да не боись ты, волчара тоже осторожный, шкуру под выстрел не подставит лишний раз. За волчат грызться не будет, как тока почует опасность, уйдет. Но мы маленько по-другому поступим. Есть у меня старый испытанный способ. Но прежде надо всех в деревне опросить, где видели волков иль, может, их следы. Направление надо бы разузнать, куда они таскают свою добычу, – задумчиво сказал Илья. Он снял кепку, поправил чуб и, оглядев толпу, сказал: – Помнится, Серенькины заикались, что слыхали вой. Ну-ка, напомни, Семеныч, где это они голосили.
– Да кто его знает, где, лес-то большой, – отвернувшись в сторону, промямлил Серенькин. – Оно и не поймешь сразу-то. Эхом пробежит, поди определи.
– Да не тяни ты. В ночном где стояли? Наверное, у Нинкиного камня?
– Ну, там, а где же еще. Травы у камня вдоволь.
– Да я тебя не пытаю, есть там трава или нет. Ты по существу говори!
– Ежели по существу, то вроде, выли за рекой, где топи. Но ты за чистую монету не принимай, глуховат я маненько, мог и напутать. А то буду крайним, коли у вас не выйдет.
– Хитришь, Семеныч. Ты за версту все слышишь. К тебе кот соседский зайдет, ты уже несешься. Пойдем, если надо, все, так что, отсидеться не выйдет. Топи большие, мне одному все не прочесать, надо еще пару человек. Не факт, что они именно там.
Начали выбирать, поскольку желающих не нашлось. У всех дела, осень на носу, а там и зима не за горами. Но Илья настойчив и все доводы земляков во внимание не брал. Сошлись на том, что, если Илья дня за три не найдет волчьих следов, подключатся братья Стрельцовы. Они крепкие, бывалые, да и ружье в руках сызмальства держали.
* * *Ранее утро. Солнышка еще не видно, но его свет будто растекается по небу волнами и осветляет темные краски ночи. Оживились птицы, гулким эхом разносятся по лесу их голоса. На дома сполз туман и скрыл их за своей завесой. Но если подняться на возвышенность, можно увидеть печные трубы, дым из которых стремится вверх и, смешиваясь, превращается в густое молоко. Постепенно деревня наполняется голосами, их какофония то усиливается, то стихает. Едва различимы другие звуки в полифонии деревенской жизни. Волнами они стремглав летят в упругом воздухе над полями, цепляются за деревья и вибрацией листьев превращаются в музыку леса. Илья понимал ее как никто другой.
Лес для него – живое существо. Любить лес его научил отец. Мальчишкой он помогал ему в лесничих делах и постепенно постигал отцовское ремесло. Именно в лесу он испытывал настоящее чувство свободы. Что для Ильи свобода? Он никогда не пытался облечь свое чувство в какое-то определение или подыскать нужные слова. Не возникало такой необходимости.
Лишь однажды для себя он вдруг неожиданно сделал вывод, что время для него в лесу течет иначе, оно то замедлялось, то вовсе останавливалось. Не найдя этому явлению рационального объяснения, Илья подумал, что жизнь не всегда поддается толкованиям и нечего пытаться втиснуть ее в какие-то рамки: «Порхай себе птахой, а понимание, если тому будет потребность, само собой придет».
Илья внутренне противился предстоящей охоте на волков. Поначалу, вроде бы, вспылил от последствий волчьего разбоя и настроился на радикальные меры. Только отстрел, сперва думал он, но, поразмыслив над ситуацией, начал колебаться и обдумывать допустимые варианты. Илья прекрасно понимал, появление волков рядом с деревней односельчанами воспринималось как угроза их жизни.
Волк для них – это проявление зла, а не просто зверь. Он видел это в глазах людей, которые приходили к нему.
Присутствие зла в окружающем мире, к сожалению, думал Илья, не приводит к укрощению его в самих людях. Смерть за смерть. Поэтому продолжаются страдания, нарушается нравственный порядок. И грядут за это наказания, а люди поражаются, за что нам такая кара, ведь жили мы праведно и безобидно. На всю жизнь запомнил Илья один случай, которому он стал свидетелем. Вроде бы мальчонка несмышленый, но врезались эти события в память, будто в назидание.
Очень нравился ему деревенский храм, благодать там присутствовала необъяснимая, тишина и спокойствие. Батюшка Варфоломей – простой и доступный человек без всякой напыщенности и наносной святости. Бывало, встретит его, перекрестит, положит руку на голову и спросит:
– Как папане-то помогаешь? Вижу, добрый помощник из тебя выйдет. Ты в храм-то приходи, когда захочешь, поговорим. – Улыбался сквозь усы, поправляя длинную бороду и заглядывая Илье в глаза. – Время-то уж больно неспокойное нынче, как перед потопом, – перекрещиваясь, говорил Варфоломей. – Не каждый спасется, уж по поступкам, – тяжело вздыхал он. – Ну, да ладно. Приходи, сынок, в храм, несмотря ни на что.
Не ведал Илья, что это последний разговор с батюшкой. Годы шли лихие. Добралась беда и до деревни. Варфоломея увезли в город, и никто уже о нем не слышал. Лихоимцы закрыли храм, кресты на землю сбросили, утварь погрузили на телеги и увезли в город на склады. Иконы вытаскивали на улицу и устраивали из них кострища. Народ безмолвствовал, люди боялись расправы. Старики и те, опасаясь, стояли поодаль, со слезами на глазах наблюдали глумление над святынями. И помнит Илья, как один мужичок, Макарка, вечно недовольный жизнью и переполненный завистью к тем, кто жил достойно, выволок на колокольню икону Богородицы и со всей дури кинул ее оземь. Потом крикнул что есть мочи:
– Вот, смотрите, нету вашего Бога, горять деревяшки, никто с небес не сходить, вона как!
– Опомнись, окаянный, – пыталась унять его жена, – да что ж ты делаешь, ирод, беду на нас скликаешь!
Но Макарка не унимался. Ошалевший, он выскочил на улицу с огромными ножницами и так, чтобы все видели, стал царапать образ.
– Ну, что, – кричал Макарка, – где кара небесная, никто меня огненными стрелами не разить!
Пнув икону ногой, он вскочил на нее и принялся выплясывать, выдавая кренделя, да так, чтобы подковки на сапогах вонзались в лик Богородицы. Но тут неожиданно для всех, будто остолбеневших от немощи и страха, из толпы выскочил деревенский дурачок Ванятка, который завсегда ходил со слюнявым ртом и считался убогим из-за своей детской наивности. Он подлетел к Макарке и резко толкнул его, да так, что тот отлетел и упал навзничь, уставив в небо свои бесцветные глаза. Ванятка схватил икону и, озираясь по сторонам блуждающим взглядом, метнулся от церкви в сторону реки, но увидев, что путь там перегорожен, бросился к лесу. Его не видели в деревне несколько дней, а появившись, он только мычал и на вопросы не отвечал. А может, и притворялся, чтобы чего худого не вышло.
Через год Макарка ослеп, сперва он щурился от близорукости, а потом и вовсе перестал видеть. Доктора разводили руками, болезнь для них непонятной оказалась. Через года три в муках на руках у жены Макарка умер, так и не покаявшись за содеянное. И сколько ни вспоминал Илья этот случай, никак не мог понять, почему людей охватило такое неистовство, почему зло взяло верх. Что так перевернуло их сознание? Из всей этой истории он вынес одно: не преступай порог дозволенного, имей меру во всем, не давай волю ненависти, живи по совести. За деяние неминуемо воздаяние.
С такими мыслями шел Илья знакомыми тропами в поисках волчьих следов. Он все-таки решился на облаву, интуиция ему подсказывала, что, дай он слабину, упадет его авторитет в деревне. А он дорогого стоил. Тот порядок, которого он добивался от односельчан в отношениях с природой, устанавливался не просто. Неразбериха с участками для заготовки дров, бездумная охота на живность – все это долгое время не давало покоя Илье, и он постепенно, набравшись терпения, приучал земляков к правилам жития на земле, отучал их от варварского отношения к себе и окружающему миру. Не всем по нраву пришлись начинания Ильи, и только когда он хватанул навылет браконьерскую пулю, аккурат в лопатку, и, наспех перевязанный женой, вышел на сход в окровавленной рубахе, все поняли, что Илья не отступится.
– Все, селяне, с сегодняшнего дня кавардак в лесу закончен, – кривясь от боли, говорил он. – Буду насмерть стоять, а вот эта зарубка мне напоминанием будет, не осудите, коли кто попадется на злодействе в лесу. И поймите, не прихоть это, а есть порядок, и блюсти его мне государством поручено.
Но, видимо, навести порядок в людских головах не просто.
* * *Случилось это в начале осени, когда лес особенно красив. В сентябре в нем испытываешь особое наслаждение. Именно оно добавляет душевного равновесия, времена года меняются почти незаметно, по-доброму уступая место друг другу. Лишь поздней осенью приходит необъяснимое уныние.
Именно в сентябре случаются пригожие деньки, когда ушедшее лето нет, да заглянет в гости, и ласковые солнечные лучи, пробегая по макушкам деревьев, одарят лес своим теплом. Илья как обычно обходил участки, готовил площадки для зимней подкормки, как эхо выстрела, будто треск сухой ветки, нарушило лесную тишину. Потом еще один. Илья заволновался не на шутку. Он, спокойный по душевному складу человек, не мог мириться с несправедливостью. Илья понимал, что есть в жизни нечто, что допустимо каждому человеку, и это право он получает от рождения. Но существуют пределы, за которые нельзя переходить, поскольку жизнь на земле от ее возникновения до конца должна соизмеряться уважением прав другого живого существа, будь то человек или зверь.
Скинув с плеча ружье, он достал из патронташа патрон, снаряженный пулей, но потом, подумав, заменил его дробовым зарядом. Зарядив ружье, он быстро, как только мог, пошел на выстрел. Илья знал свой район хорошо и опасался, что у кого-то поднялась рука на двухгодовалого лосенка, который обитал в тех местах. Илья встретился как-то с ним на просеке нос к носу. Его рога совсем маленькие, а небольшие глаза удивленно смотрели на Илью. Длинные, широкие уши слегка подрагивали в напряжении.
– Гыть! – крикнул Илья, резко подняв руки. И лосенок, нехотя отвернувшись от человека, полез в лесные заросли.
– Вот сорванец, – вслух сказал Илья, улыбнувшись, – из-за глупости своей и любопытства на рожон лезет.
Услышав отдаленные голоса, Илья стал идти осторожнее. Немножко постояв, чтобы отдышаться, он всматривался в просвет между деревьев. И только когда он увидел следы крови на примятой траве, понял, что случилась непоправимое. Сердце Ильи сжалось, ярость переполняла его, и он, стиснув ружье в руках, прошипел сквозь зубы:
– Ну, суки, вы у меня сейчас попляшете.
Двое незнакомцев, по-видимому, приезжих, свежевали тушу убитого лосенка.
– Ножи и ружья бросить на землю! – крикнул Илья. – А не-то стрелять буду!
Они удивленно оглянулись и, увидев только ружейный ствол из-за дерева, встали с корточек.
– Мужик, тебе чего надо, убери свою дуру-то, – сказал один из них.
– Еще раз повторяю, оружие на землю и стоять, где стоите! – Илья вышел на поляну, держа ружье наготове. Он, бросив взгляд на убитого зверя, с дрожью в голосе выдавил:
– Вы что же это бесчинствуете, сволочи, почто малолетнего лося завалили?
– А ты кто есть, чтобы мы перед тобой ответ держали? – процедил сквозь зубы одетый в выцветшую телогрейку. – Не боишься? Нас двое, а ты вот один. – И, резко оттолкнув своего напарника в сторону, он нырнул в траву.
Илья, не прицеливаясь, не помня себя от охватившего его чувства гнева, шмальнул из двух стволов в сторону беглеца. Раздался душераздирающий крик, но Илья, не обращая на него никакого внимания, перезарядил ружье и стрельнул вдогонку другому.
В течение пяти месяцев, пока браконьеры лежали на больничных койках и им чистили загноившиеся от мелкой дроби раны, Илья ждал решения суда. Ружье на время следствия отобрали, но от работы не отстранили. Мол, служебные обязанности, подозреваемый, исполняйте, но без оружия, а не то еще, не дай Бог, кого подстрелите.
Но голь на выдумки хитра! Чтобы другим неповадно было, Илья изготовил макет ружья, для чего кусок алюминиевой трубки приторочил к выструганному прикладу. Издалека трубка бликует, будто ружейный ствол. При таком раскладе народ и вовсе Илью стал бояться, как чего в лесу надо по хозяйству, так разрешение спрашивают. Промурыжив в суде, ему присудили условный срок, повезло, что те негодяи очухались в больнице. Но отметины Ильи им всю оставшуюся жизнь рубцами напоминанием будут.
* * *Поиски волчьего логова в лесу ничего не дали. Напрасно Илья прочесывал квадрат за квадратом. «Пустая затея, – думал он, – в одиночку волка искать. Все места, где предположительно мог находиться выводок, не исходить, только без ног останешься. А волчата, наверняка, есть, как пить дать, не полез бы волк к домашней скотине». Илья помнил рассказы отца о волке. Отец, в быту обычно немногословный, на привалах после длительных переходов по угодьям рассказывал Илье премудрости лесной жизни. Обыкновенно он ложился на землю, вытягивал уставшие от долгой ходьбы ноги и закрывал на некоторое время глаза. Потом, тяжело вздыхая, приподнимался, смотрел на Илью и говорил:
– Давай, сынок, перекусим перед дорожкой. – Отец отламывал кусок хлеба, протягивал его Илье. – Чай, уморился? Привыкнешь. Коли на нашу стезю встал, терпи. Лес не приемлет временщиков, внимание развивай, смекалку. Вот, давеча, шли с тобой без тропы, что приметил особенное? Вот то-то и оно, а там валежина имелась. А валежина – место удобное для волка, его логова. Опять же обзор там хороший, а для дневки это первое условие. Волк должен видеть все, что вокруг творится, пока волчата резвятся поблизости.
Илья остановился, чтобы перевести дух. Вытер пот со лба, бросил взгляд в небо. Верхушки сосен уходили в перспективу, их очертания слегка плавали в раскаленном воздухе. Он, прищурившись, смотрел сквозь растопыренные сосновые ветви. Жадно вдыхал воздух полной грудью. Наслаждаясь душистым сосновым ароматом, он постоял некоторое мгновение, потом, поправив ружье, осторожно ступая по плотному ковру из опавших иголок, тронулся дальше в путь. Вот показался просвет в деревьях. Лес заметно стал редеть, и через некоторое время Илья уже пробирался через ореховый кустарник. Впереди видна речка. Пройдя шаламаник, он съехал по рыхлому песчаному откосу к воде и, не удержавшись от соблазна окунуться, быстро сбросил с себя пиджак и рубаху, уложив на них ружье, встал в воду и принялся окатывать себя. Струйки воды змейками пробегали по его телу, приятно оживляя уставшие мышцы. Он собрался набрать воды в ладони, как из ближайших камышовых зарослей выплыла утка. Ее оливковый клюв блеснул в солнечных лучах, темно-бурое оперенье сливалось с поверхностью воды. За ней, усердно работая лапками, поспешали с десяток утят. Увидев Илью, она тревожно крякнула, после чего утята торопливо скрылись в ближайшей речной траве.
Утка быстро сменила направление и, будто подразнивая Илью, поплыла невдалеке от него. Потом, резко захлопав по воде одним крылом, стала кружиться на воде, изображая подранка. «Ой, артистка, – усмехнулся Илья, – да не трону я твой выводок». Он набрал полные ладони воды и выплеснул ее в сторону кряквы. Утка нырнула и, появившись на поверхности воды в нескольких метрах, вытянув шею, скрылась в камышах. Илья посмотрел на свое отражение в воде, трехдневная щетина делала его лицо осунувшимся. Да, не жалует времечко, подумал он, только морщин добавляет, а впрочем, грех жаловаться. Живу покуда, и слава Богу! При этой мысли он улыбнулся и стал пить воду пригоршнями.
Часа три ходу, и буду дома, размышлял Илья. В животе ныло, хотелось есть. В месте, где размытый весенними паводками песчаный берег изрезан уступами, он поднялся и еще раз взглянул на речку. Ее берега заросли ивняком и высокой травой. Местами, где течением нанесло песка, видно волнообразное дно. Эх, с бреднем давно уже не хаживал, подумал Илья. «Ну да ладно, – сказал он вслух, – еще успеем». Но тут, повернувшись спиной к реке, недалеко, в метрах ста от него с подветренной стороны, Илья увидел волчий силуэт. Он присел от неожиданности. Рука инстинктивно потянулась к ружью. Илья ловко сбросил его с плеча и положил на колени. Потом, боясь спугнуть зверя, вытянул шею и, немножко привстав, стал вглядываться в сторону, где был волк. Но зверь исчез. Может, померещилось от переутомления, мелькнула мысль у Ильи.
Взведя курок, он аккуратно, одной рукой раздвигая ветки кустарника, пошел в сторону леса, с расчетом сделать петлю и подойти к тому месту, где, возможно, обосновался зверь. Оказавшись на том самом выступе через некоторое время, Илья, озираясь по сторонам, присел и стал рассматривать следы. По всей видимости, самец, сделал вывод Илья. Что ж тебя днем-то понесло, видать, голодуха прижала, коль в одиночку по светлому рыскает. Так, это уже что-то. Есть зацепочка.
Определив направление, куда мог повернуть волк, Илья, решив, что успеет до темноты хотя бы наметить участок, где обитает волчье семейство, вошел в лес. Около часа потребовалось ему, чтобы отыскать волчью тропу. Она шла от реки, как раз от того места, где когда-то очень давно свирепствовал ураган, поваливший, как тростинки, могучие деревья. Место оказалось труднодоступное и, в то же время, защищенное. Человек туда не сунется, и со стороны реки на берег не пробраться, там ивняк стоит сплошной стеной.
Илья подошел к деревне уже за полночь. Лишь несколько фонарей выхватывали из темноты силуэты крыш. Собаки, будто передавая эстафету, лаем сопровождали его. Илья снял кольцо, наброшенное на калитку, как кто-то ткнулся ему в колени. «Флинька, чертова псина, – шепотом сказал Илья, – почему ты не на привязи?» Он потрепал ее по голове и сел на крыльцо. Снял с себя поклажу, ружье прислонил к скамейке. Стянув сапоги и поглаживая уставшие ноги, Илья сказал, обращаясь к собаке: «Ну, что у тебя? Какие новости? Скоро работенка будет, Флинька! Как справишься?»
– Илюш, ты, что ли? – послышался голос Зойки. Она смотрела из окна, выставив перед собой керосиновую лампу.
– Я это, пришел вот только. – Заскрипели дверные петли, и в дверь высунулась голова заспанной Зойки.
– Чего не заходишь, позднота уже.
– Да сейчас, отдышусь маленько. Что у нас, все в порядке?
– Слава Богу, – ответила жена. – Да заходи, не через порог же разговаривать. Я уберу, иди в дом. – Она взяла в одну руку сапоги Ильи и хотела хватануть ружье, но Илья опередил ее. Он отвел ее руку и сказал:
– Не тронь, я сам. Плохая примета, когда баба за ружье цапается. Пойдем, сольешь мне воды. Есть охота, Зой, маковой росинки целый день во рту не упало.
Перекусив, Илья не торопился выходить из-за стола. Он сидел, освещенный керосиновой лампой, подперев подбородок рукой, изредка вздыхая.
– Ты чего не ложишься? Как сходил? Слово из тебя не вытянешь, – сонным голосом протянула Зойка.
– Нашел я серого, – ответил Илья. – Недалеко от речки, в буреломе, надо еще разок сходить, примериться.
– Ой, – вздохнула Зойка, – что-то душа у меня не на месте с этой охотой. Прямо-таки боязно.
– Перестань, мать, ерунду говорить. Иришка спит?
– Конечно, спит, время-то какое. А ты чего все думку гоняешь, ложись, отдыхай.
– Да, пожалуй, пора, – сказал Илья, резко дунув на танцующий язычок пламени керосинки.
* * *На следующий день тетка сообщила мне новость.
– Слыхал, нашли душегуба серого, – сказала она, глядя в жбан с квашеным молоком. – Смотри, творог какой знатный получается.
– Это ты про что? Какого душегуба? Волка, что ли?
– Ну а кого же еще! Илья, говорят, нашел следы почти у самой речки. А ты вот шастаешь туда, не ровен час, наткнулся бы на зверюгу. Слышишь ли, что говорю? Творог какой, одно загляденье! – опять сказала она, пытаясь перевести тему.
– Что же теперь? С волком-то?
– А что, отстреляют, не любоваться же им! Вон, злодей, как напакостил!
– Когда пойдут?
– Да кто его знает, соберутся и пойдут. Какие уж тут сборы, недалеко, чай, идут. А тебе-то зачем все знать?
– Просто так.
– А вот много будешь знать, скоро состаришься! – весело сказала она.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.