- -
- 100%
- +
– Теть, что случилось? – спрашиваю я, выглядывая из-под одеяла.
Она заканчивает молитву, крестится три раза, а потом поворачивается ко мне.
– Проснулся? Да ничего не случилось, мужики вон предупреждают, чтобы поосторожнее в лесу, волки вроде бы где-то появились. Ты, смотри, без надобности не шастай. Понял, что говорю-то?
– Понял, – ответил я.
– Да вставай, уже пора, нечего разлеживаться, птицу кормить надо, поможешь мне. Давай, давай, лежебока, поднимайся!
* * *Мне не терпелось показать гвоздь Блоне, рассказать ему о находке. Но Блоня, увидев дырку в кармане, через которую торчало острие гвоздя, опередил меня.
– Зачем штаны портишь, тетка нагоняй даст, а то и сам поранишься. Кто так опасные предметы носит?
– Да какая в нем опасность, гвоздь это обыкновенный! – С этими словами я извлек его из кармана и протянул деду.
Он внимательно рассмотрел гвоздь, вертел его в руках. Прищуриваясь, пытался прочитать клеймо на шляпке.
– Никак, из старого дома? Да, – тяжело вздохнул он. – На века строили, мыслили жить вечно. Чтобы поколения в нем вырастали, на глазах стариков молодая поросль поднималась. А вот знаешь ты, малец, али нет, что слово дом означат? В школе учат нынче этому?
Я попытался что-то сказать, но Блоня меня прервал.
– Вот первая букова «Д», представь ее. Вообразил? С виду она крепкая, будто основа, фундамент, что ли. По старому «Д» читалась – «добро», значит, от нее добром веяло. Так, – потер ладони Блоня. – Следующая у нас кака буква?
– О-о-о! – громко крикнул я.
– Да не щебечи так громко, я не глухой, – крякнул дед, потерев мочку уха. – «О», сказываешь? На что похожа? Правильно, на круг. Чего круг? Как я тебя учил? – Он выжидающе посмотрел на меня. – Жизни круг, голова ты садовая! Дом – это вместилище жизни, все здесь по кругу идет. Рождается человек, растет, взрослеет, стареет и умирает. Далее «мыслете» у нас слово формирует, по-нынешнему «М». Это букова особая. Она прародительница всего сущего. Ма-а-атушка, – ласково сказал Блоня. – Вот и выходит, что дом – не просто обиходное слово, а место, где жизнь зарождается и поддерживается, чтобы не угасла совсем. Только вот загадка для меня, почему нынче так просто люди бросают свой кров, обрубают корни с одного маху. Без оглядки несутся из родных мест в городскую трясину.
Не могу умишком своим понять, почему человек, как мотылек, летит на яркий свет, ведь знает, что обожжется, крылышки подпалит. Эх, да ладно. Ты хоть понял что-нибудь из моей болтовни?
– Угу, – промычал я, пытаясь сделать серьезное лицо, – понятно, чего уж там.
* * *Матерый с волчицей взяли кабаний след, судя по набитой тропе, шла большая семья. Тропа вела к месту, где егеря ставили прикормку. Волки, гонимые голодом, двинулись в направлении, откуда ветер доносил запахи кабаньего местопребывания. Волчица бежала впереди, Матерый держался рядом. За несколько метров до делянки Волчица остановилась. Вытянув все тело, она вдыхала воздух, потом, прижавшись к земле, медленно поползла вперед. Иногда останавливалась, прерывистое дыхание после затяжного бега мешало ей.
Матерый, сделав несколько небольших кругов, осторожно пошел через валежник на другую сторону от волчицы, на случай, если кабаны начнут уходить от преследования.
Почувствовав неладное, кабаны сбились в кучу. Огромный секач, громко похрюкивая, вышел вперед, заслонив собой поросят. Беспокойно передвигаясь по делянке, он носом подбрасывал дерн, резко останавливался и принимал угрожающую позу. После чего, как по команде, кабанья семья бросилась в бурелом.
Матерый не рискнул нападать на них, слишком уж силы неравны. Двоим волкам сложно справиться с таким секачом, а достать маленького кабанчика трудно из-за наваленных веток. Можно запросто напороться на клыки отца семейства. Преодолев большое расстояние, Матерому и волчице приходилось уходить без добычи, а это значило, что волчатам, ожидавшим родителей в своем логове, нечем будет утолить голод.
Дорога основательно утомила волчицу, а еще предстояло идти долго. Но надо возвращаться, волчата оставались одни без присмотра, а в лесу, пока они не возмужали, у них много врагов. Волки уже шли след в след, выбирая путь полегче, через места, где лес не так густ. Вдруг Матерый насторожился, его привлекли отдаленные звуки, похожие на похрюкивание. Инстинкт охотника моментально заставил его мобилизоваться. Это был барсук. Он находился недалеко от своей норы, поэтому одно неверное движение Матерого, и барсук спрячется в глубокой норе, из которой достать его будет не под силу даже ему, опытному волку.
Волчица, отстав, чувствуя напряжение Матерого, следила за ним, чтобы в любой момент прийти ему на помощь. Матерый, обогнув место, где находился барсук, слегка присев, крадучись, с подветренной стороны двинулся на барсука. Прыжком он сократил расстояние и впился зубами барсуку в шею. Но он вырвался из захвата и ударил Матерого когтями по морде. Однако спрятаться барсуку негде, Матерый закрывал вход в нору, а соревноваться с волком в беге – неблагодарное занятие. Оставалось только биться за свою жизнь. И барсук, ощетинившись, приготовился к бою. Но Матерый не спешил, он знал, что Волчица уже рядом, и ожидал, что барсук отвлечется при появлении его спутницы. Так и случилось. Как только волчица появилась, барсук, увидев оскал ее клыков, засуетился, Матерый, улучив момент, набросился на свою жертву.
Волчатам доставалось самое лучшее мясо – нежное и слегка сладковатое. Они не знали, чего стоило родителям добывать его. Насытившись, семейство мирно спало. Волчица лежала около логова, долгая охота вконец измотала ее, надо восстанавливать силы. Но отдых продолжался недолго. Первым у входа в логово появился волчонок, увидев мать, он подкрался к ней. Его привлек ее хвост, который для волчонка мог послужить отличным объектом для охоты. Как только волчица пошевелила хвостом, волчонок бросился на него и, перевернувшись через голову, откатился в сторону. Это его еще больше подзадорило, и он, высоко подпрыгнув, придавил кончик хвоста волчицы своим небольшим тельцем. Решив, что хвост повержен, он переключился на задние лапы матери. В это время из логова подоспели остальные волчата и, по примеру своего брата, принялись донимать Волчицу игрой. Острыми зубками они хватали ее за ноги, уши. Не выдержав натиска детворы, она поднялась и отошла немного в сторону. Но волчата не унимались и продолжали игру. Волчица стойко переносила наступления волчат, она ложилась на спину, слегка отталкивала назойливых молодых охотников, но при этом совершенно не проявляла ни малейшей агрессии. Это продолжалось довольно долго, и как знать, чем бы закончилась игра волчат, если бы не Матерый. Увидев, что волчата не оставляют его спутницу, он быстро включился в возню с ними, увлекая их за собой, изображая поверженного зверя.
Волчата попытались догнать Матерого. Но тот, поджав хвост, ловко увертывался, а волчата, разогнавшись в порыве за добычей, летели кубарем с «игровой площадки». Единоборство продолжалась недолго, волчата вымотались заданным темпом игры, и некоторые из них почти замертво в изнеможении падали у логова. Лишь один Волчонок, угадав маневр Матерого, сумел ухватить его за ногу, но густая шерсть Матерого не позволила ему сохранить захват, и Волчонок, вытянув лапки, совершив кульбит в воздухе, отлетел в заросли травы. Выглянув из зарослей, волчонок, увидев, что пыл его собратьев поостыл, огибая площадку, подошел к логову. Волчица дремала, прикрыв глаза, как это обычно делают волки, но уши ее настороже. Она лизнула Волчонка, и он, потершись о ее ноги, лег в истоме, подставив бочок солнечным лучам.
Близился вечер, и летний дневной зной уступал место прохладе, которая наполняла небольшие овражки, поросшие мхом и папоротником. Умолкали птицы, лишь голос кукушки эхом прокатывался по лесу да мошкара звенела в лесной тиши. Деревья приобретали серые тона, и Матерый, вытянув шею, гулким, с хрипотцой голосом начинал свою волчью песню. «Нас почти не осталось. Но и сейчас мы сильны. Творец создал наш род, значит, мы нужны ему». Волчонку нравилась песня Матерого. Он тихонько поскуливал, согретый в логове телами своих братьев и сестер. От блаженства он закрыл глаза и, предаваясь неге, провалился в небытие.
* * *Выхожу за деревню, по разбитой дороге иду к орешнику, надо сделать удилище. Молодой орешник больше всего подходит для этого, его побеги без сучков, прямые и упругие, хоть в кольцо сгибай. Сворачиваю с дороги, осторожно пробираюсь через заросли лопуха. Ветки орешника растут веером, слегка наклонены, отчего на земле под ним образуется тень, но свет пробивается сквозь его широкие листья, бликами танцуя на траве. Два побега причудливо срослись, переплетаясь стволами, напоминая вытянувшееся человеческое тело. Трогаю их, несмотря на зной, они прохладные, мои ладони чувствуют живительную силу в них. Где-то недалеко слышны голоса. Там пасека, мы частенько захаживали туда с теткой, когда ходили за грибами. Пасечник, даже увидев нас, не сразу отрывался от своих насущных дел, он поочередно открывал крышки уликов и, нагнав мехами дымаря едкого дымку, внимательно осматривал их содержимое. Не поднимая головы, он громко говорил.
– Вы в дом проходите, ек-макарек, я сейчас управлюсь.
Он неспешно перемещался между ульями и, рассматривая рамки с сотами, разговаривал с пчелами.
– Николаш, мы пойдем, – кричала ему тетка, – а не то твои жужалки нас покусають. Да сколько ж его ждать, – сетовала она, – копуша, ей-Богу!
Николаша-Ек-Макарек, смешно переваливаясь с ноги на ногу, направлялся в нашу сторону, неся в руках металлическую тарелку, доверху наполненную сотами.
– Вот расшумелась, пчелы суеты не любят, а ты все гонишь. Отдохните с дороги-то.
– Да какой отдых, пора идти, грибы поклекнут на пекле.
– Да погоди ты, дай мальцу медку попробовать. Да ты не стой, посиди вон, небось, ноги-то набил? – Он отрезал ножом со сточенным лезвием от сот большой кусок и протягивал мне. – На-ка эликсир бодрости! – Я, побаиваясь круживших над тарелкой с медом пчел, втягивал шею и прятал руку. – Не боись, пчела первой не жалит, руками тока не размахивай попусту.
Я набивал рот медом, усердно жевал воск.
– Ну как?
– Пить охота, – выдавливал я.
– Погоди с водой, ты вкус почувствуй. На что похож?
– Сладкий очень.
– Да я тебя не спрашиваю, сладкий он или кислый, я же тебе толкую, вкус-то чей?
– Похоже на траву какую-то.
– Отгадал, – говорил Ек-Макарек, глядя на тетку, – травный мед, с луговых цветов. Ты в школе учишься?
– Угу.
– Тогда вот ответь, почему пчела летает? Как она на себе тащит груза в двадцать раз больше, чем сама весит? Вот задача! А?
– Да что ты, Коля, к парню пристал со своими расспросами, не смущай ты его.
– Надо же, смущаю, он же не дева красная, чтобы смущаться. Ну, чего молчишь?
– Летает, потому что маленькая, – ответил я.
– Не совсем так, – крякнул Ек-Макарек. – Тут другая загвоздка. Загадка природы, можно сказать, для нас почти неразрешимая. Домой она летит без всяких приборов, даже под угрозой погибели летит и мед несет в свой улей. Вот такие дела. Ты медок-то кушай, а на досуге обдумай мой вопрос. Ты, я смотрю, смышленый парнишка. А что, интересно тебе на пасеке? Можа, пчеловодом будешь?
– Не, я пчел боюсь.
– Да его прошлый год твои труженицы покусали так, что глаз не видно, как раз вот недалеко, – сказала тетка, показывая на гречишное поле. – Они как в космы залезли, мы потом еле их вычесали. Так что охотку по пасеке ходить надолго отбили.
– Да будет тебе, пчела умнее нас с тобой, а уж про то, что трудолюбивее, и вовсе молчу. Иной вон только и знает что красуется да цельный день баклуши бьет и водку жрет. Зато, ек-макарек, гордится: «Я – человек!» А от него человечьего-то осталось: макушка, да два ушка!
* * *С удилищем, пытаясь увернуться от веток молодых березок, направляюсь на лужайку. Она освещена ярким солнечным светом, так, что видна издалека. В тени под кронами деревьев папоротник заполнил все пространство, его зонтики еле колышутся, вздрагивают от прикосновения ласкового июльского ветра. Комары то и дело осаждают меня, я отмахиваюсь от них хворостинкой. Быстрей, быстрей на заветную лужайку.
Мастерю поплавок из нехитрого набора – пробки от бутылки да гусиного пера. Самое драгоценное, крючок и леску, тетка привезла из райцентра.
– На что тебе сдалась эта рыбалка, одни растраты, оборвешь свою удочку, опять подавай тебе снасть, – ворчала она.
– Они же копеечные, крючки-то, – отвечал я.
– Так ведь копейки надобно заработать, а не проматывать, а у тебя крючки твои, как в бездну, не напасешься. Сколько уж я тебе их привозила, столько рыбы не видала. Разоритель! – Приехав домой с покупками, аккуратно выкладывая их из сумки, она звала меня. – На-ка, посмотри, то или нет, я же в этом деле ничего не смыслю.
– Да то, конечно! – радостно говорил я, делая вид, что внимательно разглядываю леску и крючки. – Кто же лучше тебя может знать!
Тетка будто не слышала, громко говорила:
– Чего ты там бурчишь, отвернись еще, так я вообще не разберу, что ты лепечешь.
– Спасибо, теть, все то, что надо, – кричал я. – А что там в центре?
– Да что там может быть, суета одна! А вообще-то, ничего, люди все опрятные, одеты прилично. В сапогах по улице не ходят, как у нас.
– Так у нас без сапог как ходить? Дорогу размоет, хоть караул кричи.
– Это верно. Да любому человеку хочется быть красивым, костюм надеть, туфли на каблуке. – Тетка оторвалась от покупок и посмотрела в зеркало. – Прическу сделать, – поправляя локон, мечтательно сказала она. – Ай, да ладно, что-то я не по делу разговорилась. Ты-то что в этом смыслишь?
– А в деревне говорят, что ты красивая, только невезучая в личной жизни.
– Это ж как понимать? – она улыбнулась и посмотрела на меня.
– Не знаю, наверное, я не совсем путевый. Хвостиком везде за тобой.
– Это ж кто тебе так сказал?
– Это я так думаю, – опустив глаза, резко отрезал я.
– Да ты больше слушай пустобрехов, им бы помусолить кого-нибудь. Да завидно им, как мы живем, вот и весь сказ. Ты бы лучше удочку наладил да свежей рыбки принес. Рыбки жареной захотелось, прям невтерпеж.
* * *У «Быка» лучше всего ловилась плотвичка. Валун еще холодный и влажный от утренней росы. Вода стремительно несется по камням, оставшимся от мельницы, образуя небольшие буруны. Но если забраться на «Быка», можно забросить удочку прямо в небольшую заводь, где река тихая. Поплавок, отражаясь в зеркальной глади, покачивается от легкого дуновения ветерка. От напряжения и отражения в воде солнца в глазах начинает рябить. Но вот поплавок слегка накренился, нырнул, леска натянулась. Подсекаю, чтобы рыбка не сорвалась с крючка. Улов не богат – небольшая плотва, но и та дорога.
Время летит быстро. Близко к полудню становится жарковато, надо идти, да и клев уже не тот, что утром. С десяток рыбешек нам с теткой за глаза хватит. Чтобы сократить путь, направляюсь к полю. Трава примята недавними дождями, поэтому идти нетрудно. Небо высокое, бездонное. Жаворонок парит, заливается трелью, да так сладко поет и жизни радуется, что внутри все пробирает. Умеет же птах невидимые струны души затронуть. Для кого поет? Нет вокруг зрителя, куда ни глянь, поля, леса да овражки. А ведь выкладывается на полную, потому что не может иначе. И не всегда нам, людям, разумом понять это, лишь сердцем можем почувствовать через его песню божье прикосновение.
Вот и дорога. Желтой лентой она режет зеленую гладь и, уходя в перспективу, на горизонте становится тонюсенькой ниточкой. До меня донеслись голоса. Недалеко появились силуэты. Это были мальчишки, видимо, из какой-то соседней деревни. Один, долговязый, шел, широко размахивая руками, а его попутчик, рыжий и небольшого роста, с глубоко впалыми, острыми и неприятными глазами, опережая длинного, мелкими перебежками направлялся ко мне.
– Здоров живешь, – сказал рыжий, слегка запыхавшись. – А чой-то ты от нас сиганул? Мелкий, а прыткий какой. Да ты постой, поговорим маленько. Ты с выселок, что ли? О-па, да ты с рыбалки, где ловил? – тараторил он, не дожидаясь ответа.
– Надо очень от вас бегать, – ответил я. – Домой спешу.
– Слышь, Витек, ему домой надо, – усмехаясь, обратился он к дылде, при этом втягивая шею в плечи и озираясь по сторонам.
– А то, что он на нашем месте всю рыбу выловил, это тебе как? Давай, пацан, делись, а то нечестно как-то получается. – Он смотрел своими бесцветными глазами, будто старался пробуравить насквозь. – А ну-ка дай-ка посмотреть, чего там у тебя.
После этих слов он схватил ведерко с рыбой и потянул к себе. Я бросил удочку и обеими руками вцепился в ведро.
– Ты че, не понял, пацан, – кряхтел рыжий, рывком пытаясь вырвать у меня ведро. Он вдруг внезапно отпустил его, и я, опрокидывая его содержимое на себя, упал на дорогу.
– Жмотяра, ни себе, ни людям, – крикнул рыжий и, подлетев, ударил меня кулаком в лицо. Набрав пригоршню песка, я бросил ее в рыжего и отполз в сторону.
– Да я щас в тебе дырку сделаю, – сплевывая через щербатый зуб, зашипел он, доставая небольшой сточенный ножик.
– Да ладно тебе, Миня, будя с него, – кричал дылда, оттаскивая рыжего от меня. – Чо раздухарился, хорош, говорю!
Но рыжий, вырвавшись из объятий своего попутчика, с налету ударил ногой ведро, так, что оно отлетело в траву, дернул меня за ворот, и добрая его половина осталась у него в руке.
– Ну что, половил рыбку? Приходи еще, можа, чего наловишь. Ну, бывай, повезло тебе, я сегодня добрый, кто ниже меня, не трогаю, – злорадствуя, крикнул он напоследок, выглядывая из-за спины длинного.
– А это тебе сопли подтереть. – Он кинул в меня оторванный воротник.
Я сидел на дороге с разбитым носом, кровь тонкой струйкой капала на рубаху, оставляя багровые пятна. Боли не чувствовалось, только горькая обида комом подкатывала к горлу. Слезы сами собой навернулись на глаза, когда я представил, как тетка сидит у дома и ждет меня с рыбалки, а я иду с пустым ведром в разорванной рубахе. В той рубахе, которую она штопала вечерами своими теплыми натруженными руками. Она ловко продевала нитку в иголку, поправляла прядь волос, упавшую на лицо. Стежки аккуратно ложились один к одному, и на тех местах, которые еще недавно красовались рваной бахромой, возникали узоры, похожие на снежинки. «Ну, вот и порядок, – говорила она, подавая мне рубаху. – Еще месячишко обманем, жалко рубаху на тряпки изводить, вон, ей сносу нет».
– Кого обманем? – спрашивал я, глядя на нее.
– Как кого? Себя надеждами потешим. На тебе вон все огнем горит, чего не надень. Сорванец ты мой ненаглядный! – смеялась она.
Но я, не до конца понимая слова тетки, надевая на себя латаную рубаху, вспоминал чучело на огороде. Оно стояло в старом-престаром плотно набитом соломой пиджаке с вывернутыми карманами. Остатки шляпы, привязанные веревкой к шесту, напоминали оттопыренные уши. Вороны, давно уже привыкшие к нему, совершали налеты на огород, совершенно не обращая никакого внимания на его устрашающий вид. Вот его-то, по моему умозаключению, и надо обманывать, чтобы, не дай Бог, чучелу досталась моя рубаха.
Шмыгая носом, я собрал свои пожитки, разбросанные на дороге. Зачем-то пытался приладить оторванный воротник. Недоумевая над случившимся, побрел домой. Почему этот рыжий набрался наглости так поступить со мной? Ведь рыбу на «Быке» я ловил, сколько себя помню, и никогда никто даже не намекал, что это делать нельзя. Потом, река же общая, размышлял я, даже мосточками по берегу, которые каждый делал под себя, пользуются все. Тетка белье полощет на Блонином, он и слова поперек никогда не говорил. Пользуйтесь на здоровье. Почему я не ответил обидчикам, ведь надо стоять за себя. Но все пронеслось так скоротечно, будто я находился совершенно в другом измерении. Ну, ничего, надо набраться силенок и дать достойный отпор этой парочке. Илюха, вот кто меня научит драться, он и ножа не боится.
Тетки дома не оказалось, и я быстро умылся из рукомойника. Переносица побаливала. Взглянув на себя в зеркало, стоящее на старом теткином комоде, увидел, что нос слегка вспух, а под глазом появлялась сизая отечность. Но это неважно. Надо скорее починить рубаху. Я впопыхах стал искать нитки и иголки. Металлическая коробочка, в которой когда-то лежали леденцы, стояла на подоконнике. Именно в ней хранилось то, что сейчас так необходимо. Но открыв ее, я с ужасом обнаружил в ней только катушку с черными нитками с огромной цыганской иголкой, которой обычно тетка чинила старые валенки.
Ничего не оставалось делать, как пришить воротник этими нитками. Провозившись с шитьем довольно долго, я осмотрел свою работу. Воротник, притороченный огромными стежками, предательски торчал, предавая мне еще более жалкий вид. Ну, ничего, успокаивал я себя, тетка придет к вечеру, уже будет темно, и она сразу не заметит мои художества. Покормив кур и уток замешанными в эмалированном тазу птичьими яствами, я старательно подмел двор, предполагая, что это смягчит мою вину и не даст расстроиться тетке, если вдруг придется рассказать ей о моих похождениях.
К вечеру меня от бурно проведенного дня и всех переживаний разморило, и я решил полежать на сеновале. Забравшись в сарай, улегся на старое стеганое одеяло. В сарае пахло соломой, стояла духота. От палящего солнца за день крыша раскалялась, но, благодаря большим щелям в стенах, между потемневшими от времени досками в сарай проникал свежий воздух.
От этого естественного проветривания сено в сарае никогда не прело. Отгородившись от внешнего мира стенками сарая, я лежал, прикрывши глаза, мысли, цепляясь одна за другую и воплощаясь в какие-то образы, проносились в моей голове.
Мои ухищрения не попадаться тетке на глаза к желаемому результату не привели. Как назло, в этот день в деревенский магазин завозили товар. Надо идти занимать очередь. Утром, спохватившись, что меня нет дома, тетка прямиком отправилась к сараю, в котором в теплые деньки я иногда ночевал.
– Да где же этот сорванец, – в сердцах говорила она. – Вот уж нетужилка уродилась. Ох, останемся без запасов. – Отворив дверь в сарай и увидав меня с подбитым глазом, она прищурилась, сделала важное лицо и строго спросила: – А чой-то у тебя под зенками твоими бесстыжими? Чего мычишь, как телок? Я говорю, под глазом-то что?
– Да это я на сук напоролся вчера по темноте, – пролепетал я, шмыгая носом и усердно натирая кулаком глаз.
– Вот на ремень-то уж ты точно напоролся. А ну давай быстро одевайся да бегом очередь занимай в магазин, там уже, наверное, не протолкнуться. А потом поговорим, какой такой сук тебя пригрел.
Я схватил рубаху и, отвернувшись к тетке спиной, стал медленно натягивать рукав, пытаясь скрыть мой шитье.
– Поживей-то можешь? – возмутилась она. Увидев огромные стежки на воротнике, она охнула, прикрыв лицо руками, и почти шепотом спросила: – Это что?
– Чо?
– Ты не чокай, я спрашиваю, ты где, шельмец, рубаху разодрал? Ой, да чего-то я такие вопросы задаю, наверное, об сучок злополучный? А чего молчишь-то, как сыч надулся? Ну да ладно, беги домой да сыми рвань эту, не позорь меня перед людями, а вечером разберемся.
* * *Каждый день Волчонок открывал для себя окружающий мир. Он уже прекрасно знал все места рядом с логовом, запахи для него – главный ориентир. Почувствовав незнакомый запах, Волчонок не осторожничал, он принимал угрожающую позу, чтобы в его душе не поселился страх, и шел вперед. Любопытство и жажда жизни для него – движущая сила. Он не совсем понимал, что толкало его к незнакомому, а порой, может быть, и опасному для него. Да и задумываться нет времени, ведь в диком мире действовать надо стремительно, иначе не выживешь.
Это случилось под вечер. Волчонок позволил себе отойти от дома дальше обычного. Постепенно наступала темнота, это то время, когда умолкали неугомонные лесные птахи, и в лесу воцарялась ночная тишина. Но ночное спокойствие обманчиво. Любое неосторожное движение в тишине, сломанная сухая ветка, шуршание травы привлекали к себе внимание других обитателей леса, которые так же, как Матерый и Волчица, искали пищу для своего потомства. Но Волчонок, увлеченный поиском дороги домой, не думал об этом. Да он и не знал всех тех опасностей, которые могут подстерегать его в лесу. Ведь окружающий мир для него представлялся игровой площадкой и не более того. Играя со своими братьями и сестрами, он никогда не кусался всерьез, все его воинственные па служили всего лишь своеобразным предостережением для них. Он даже не страшился Матерого. Когда вся поросль дружно принималась играть и переходила рамки дозволенного, взрослый волк начинал сердиться. Оскал действовал на волчат отрезвляюще, они, слегка оторопев, поглядывая на Матерого, сбивались в кучку. Но через несколько мгновений опять принимались за свое. Волчонок спешил к логову. Он ушел не так далеко, чтобы заблудиться. Но в сумерках найти дорогу сложнее. Он настойчиво пробирался сквозь побеги молодых березок. Но упругие деревца затрудняли ему движение. А тут, некстати, на его пути оказалось старое поваленное ветром дерево. Пытаясь перелезть через него, волчонок не удержался и свалился, потащив за собой кусок прогнившей бересты. Сделав еще несколько попыток и изрядно устав, он стал искать проем под деревом. Дерево лежало под наклоном, огромный корень удерживал его на весу, и волчонок сунул мордочку под корневище. Упираясь передними лапками, он уже почти вылез из-под дерева, как почувствовал жгучую боль, пронзившую все тело. Страшная сила тянула его наверх. Молодой филин, ухватив волчонка за складки шкурки на шее, рывками тащил его к себе. Волчонок жалобно закричал и попытался убрать голову под дерево. Стало еще больнее, но это давало ему шанс освободиться. Филину мешали торчащие корни, и он не мог использовать силу своих могучих крыльев. Борьба продолжалась недолго. Филин, вырвав клок волчьей шерсти, остался без добычи. А волчонок, дрожа от боли и страха, забивался под спасительное дерево. Он поскуливал, внутри его клокотало, отчего жалобная песня напоминала курлыканье. Кровь сочилась из раны, волчонок пытался освободиться от назойливой боли и достать язычком ранку. Коряги ограничивали его движения, ему оставалось только сжаться в комочек и ждать, когда улетит филин. Но филин и не думал улетать. Он сидел у наваленного кучей хвороста, изредка ухая, отчего у волчонка еще сильнее билось сердце. Хворост служил филину укрытием, в котором он прятался от дневного света. Ведь волчонок, не желая того, блуждая в поисках логова, вторгся на территорию ночного охотника, за что чуть не поплатился жизнью. Ему повезло, что филин сыт. После удачной охоты он восседал как раз на том поваленном дереве, через которое волчонок пытался перелезть. И шум, поднятый им, естественно, привлек внимание филина, который не упустил случая наказать дерзкого нарушителя границ его пространства.