Волчий ветер

© Бирюков, В.Н., 2026

Дела человеческие ненадолго остаются в одном положении.

Волчий ветер

Я шел по лугу, пряный запах травы витал в воздухе, стрекотали кузнечики. Небольшими стайками перепархивали лесные птахи. Я смотрел на солнце, щурился от его лучей и прикрывал глаза ладонями, босыми ногами чувствовал тепло земли, и не было для меня большего блаженства оставаться наедине с этим миром. Я знал не много усилий, сжать только свое тело и оттолкнуться от земли. И обрету я способность парить, и увижу землю с высоты птичьего полета. От этих мыслей вдруг стало легко и благодатно на душе. Вот несколько шагов и… Я лечу, пусть еще невысоко, но уже не чувствую землю ногами, а вижу ее, постепенно удаляющуюся от меня. Нет страха перед высотой, а есть ощущение полной свободы…

Но зазвенел колокольчик, и виденье как рукой сняло. Его голосок мелодично растекался по лесу, звали мужиков с покоса на обед. Эко разморило тебя, брат! Нехотя открываю глаза, передо мной облака. Они летят, повинуясь ветру, принимая чудные очертания. Вон то облако похоже на вздыбленного коня, а может, и на дракона, раскинувшего крылья, точно такого же, как в книге с необычным названием «Жизненная сила зверей и растений», той, что сосед наш, дед Мишка Блоня, как-то подарил мне. Когда же это случилось? Да, пожалуй, год уже прошел. Подозвал к себе скрюченным пальцем и загадочно так сказал: «На-ка тебе, сынок, кладезь знаний, дерзай, покуда тебе все интересно». И поковылял к лавочке, на которой обычно от солнца прятался. Книгу я принес домой, а как тетка узнала, что книжка от Блони, погнала меня из дому: «Тащи свою книгу подальше от нашего двора, не хватало нам в доме колдовской литературы!»

Вся беда в том, что Блоню в деревне считали колдуном, а прозвище дали острые языки, когда после войны он вернулся домой весь израненный да седой в двадцать пять лет, белый, будто блондин. Раньше, говорят, статный был парень. Но война искорежила его и спустя годы не давала ему покоя. Раны выворачивали деда Мишку наизнанку. Выйдет, посидит на скамейке и, превозмогая боль, прихрамывая, ходит вокруг своего дома. Стонет, а иной раз и в голос кричит, адовы муки терпит. В отличие от других мужиков, Блоня никогда махорки не пробовал да от самогона с водкой начисто отказался. Вот и закрепилось за ним колдовское ремесло, мол, ходит, наговоры шепчет, нечистый дух призывает, а чтобы силы свои колдовские не растратить попусту, не курит и не пьет. А иные, чтобы страху напустить, поговаривали, что на крыше его дома однажды козу видели. Где же видано, чтобы у нормальных людей козы по крышам разгуливали!

После теткиных пожеланий спрятал я Блонину книгу в амбаре, иногда картинки разглядывал да пытался их копировать. Слюнявил химический карандаш, переводил волшебных зверей на листы ученической тетради, но, как ни силился ее прочитать, не поддавалась она мне. Уж больно научно все изложено, заумно как-то.

– Ну что, сорванец, проснулся, давай-ка на обед! – увидев, что я открыл глаза, крикнул мне дядька Илья, наш лесник.

Это он деревенским делянки и площади для косьбы определял. Люди постепенно стали приходить к месту сбора, негромко обсуждали прожитый день, я сидел в стороне и смотрел на их натруженные руки с вспухшими венами, уставшие лица, разгоряченные косьбой.

– Хорошая трава сегодня, еще бы постояла погодка да подсушила бы ее. Ворошить сухое все ж сподручнее будет.

– Бог даст сена, в достатке будет кормилицам нашим.

– Уберечь бы скотину, а то, по разговорам, волки опять появились. Серенькины дня два назад в ночном вой слыхали, видать, жрать неча, вот они к деревне и лезут.

– Ух, Блоня, волчара старый, наверняка, он накаркал. С неделю как за керосином ходил с ним, так он возьми да ляпни: «Что-то заяц пропал, в лесу один барсук, а зайца не будет, волк к нам пойдет».

– Хватит вам кости мыть, давайте-ка собираться. А пастухам ружьишко неплохо бы с собой на выпас брать, – прервал беседу Илья. – Страшного в этом ничего нет. Охотников в деревне много, если что, отгоним серого от деревни.

Собрав небогатые пожитки, люди неспешно пошли в направлении дороги. Хотя виду не показывали, но новость о волках встревожила всех.

Уже под вечер подошли к деревне. Вброд перебрались через речку. Вода как парное молоко, и я не отказал себе в удовольствии посидеть на берегу, окунув в воду гудящие от ходьбы по горячей земле ноги. Из головы не выходили разговоры про Блоню да про волков. «Неужто и впрямь колдун?» – думал я, озираясь на его дом. Да нет в нем ничего страшного, обыкновенный дед, не может он зла желать другим. Мне все про жизнь втолковывает. Ведь не зря же в мае он упросил тетку, чтобы я ему помог по хозяйству, поговорить ему хочется, детей и внуков нет, так он и рад уму-разуму поучить.

– Ты вот что, малец, кобылку с бороной поводи вот тута, – показывал он на вспаханный участок за его домом. – Тебе это не в тягость, а я уже не боец, силенки не те, уставать стал быстро. А потом я тебя чаем угощу, старуха хлеб испечь обещалась.

К вечеру, когда я закончил работу, он позвал меня в дом. В сенях стоял огромный жбан с ключевой водой, алюминиевая кружка с ручкой в форме крючка висела над ним, пахло кислым молоком и свежей выпечкой.

– Ты заходи, не робей, – слегка подтолкнув меня, сказал Блоня.

На полу лежали самотканые дорожки, в красном углу над лампадкой – небольшая икона. В доме чисто и уютно. На стенах красовались самодельные рамки с пожелтевшими от времени фотографиями. С них на меня глядели лица из прошлого. Одни из них позировали, другие непринужденно смотрели из-за потускневших стекол рамок. Все они из другой, не знакомой мне жизни. С которой уже никогда не соприкоснуться. Все они остались там, по ту строну фотографических рамок, со своими чувствами, волнениями, счастьем и потрясениями. По ним, как по летописи, можно прочитать судьбы многих поколений. Может, это желание выставить напоказ свою судьбинушку, пусть даже запечатленную на фотоснимках? Смотрите, мол, вот вся моя жизнь. Коли пришел в мой дом, знай, кто здесь живет. Весь перед тобой, как на ладони.

– Вот это я после войны, – сказал Блоня. – Что, не похож? А это родители мои, вот этот с краю, видишь? Это тоже я, самый младший в семье, теперь один из всех остался в этой жизни.

Мы стали пить чай.

– Ты книгу-то мою читаешь?

– Читаю, – ответил я. – Только не все понимаю.

– Ничего, время подойдет, поймешь, оно ведь готовым надо быть, понять-то, разложить все по полочкам. Не только ты в рост идешь, и твоя душа тоже растет, обогащается, но только это руками не пощупать.

– А я вот, дед, и не знаю, где она у меня, душа-то. Тетка особо не поясняет: «Вырастешь – узнаешь!» Вот и весь разговор! А Серенькин говаривал, что на войне фельдшером сколько людей резал да зашивал, а душу ни разу не видел.

– Брешет твой Серенькин. Душа, паря, это промысел божий. Пока ты в утробе у своей мамки зарождался, боженька в тебя жизнь и вдохнул. Так и любая тварь на земле без души не пребывает. Вот камень взять, казалось, ничего в нем живого нет, холод один. Ан нет, он мудрее всех нас вместе взятых, он с самого зарождения землицы нашей существует, и мудрость его в гармонии со всем сущим. И зверь так же живет, без излишеств, по законам божьим. А ежели законы эти не соблюдать, то равновесие нарушится, жизнь прекратится. Вот ты давеча кузнечиков зачем отлавливал да ножки им откручивал? – спросил Блоня с прищуром. – Ради забавы, наверное?

– Для плотвички прикорм промышлял, – оправдывался я.

– Ну, для плотвички куда ни шло. Негоже попусту над живым глумиться. Раньше как родную сторону называли? Матушка, земля, кормилица… Дети мы ее. Дети, а не хозяева! Ты, прежде чего сотворить, сто раз подумай, правильно ли делаешь, к совести своей обратись, душе.

Правда, не каждому ее дано иметь-то, совесть. Иной жизнь загубит и глазом не моргнет, и муки душевные его не донимают, а другой все оставшиеся дни кается из-за дурного поступка. Вот такие, сынок, дела. Да ты пей чай-то, а то я баснями своими тебя все кормлю. Поди, утомился на работе.

– Дед, а ты дай мне на завтра кобылку, к реке ее свожу, она ведь тоже отдых заслужила!

– А почему бы и нет? Только уговор, помощником мне будешь, когда сено ворошить время придет.

– А то!

– Ну, тогда валяй!

Следующий день стал настоящим подарком. Тетка, довольная тем, что получила от Блони небольшую плату за мою работу, отпустила меня на вольные хлеба. И я, окрыленный свободой, кинулся на поле искать Блонину лошадку. Увидев ее невдалеке, я приблизился к ней со стороны, чтобы не вспугнуть, и осторожно подошел к животному. Освободив ноги и накинув путы ей на шею, тихим шагом повел ее к реке. Лошадь в деревне – рабочая сила, и отношение к ней далеко от сентиментального. Но что-то тянуло меня к этим животным. О чем они думают? Как воспринимают мир вокруг? Ведь жизнь у них нелегкая. Иногда, наблюдая за ними, нутром своим понимал, что не животина это бессловесная, а чуткое существо, способное, наверное, как мы, любить и, как некоторые из нас, быть преданным. Жили у нас две лошаденки в деревне, обыкновенные, беспородные, крестьянские. Трудились всегда вместе, паслись тоже. Встанут, бывало, одна другой на холку морду положит, так и стоят, как влюбленная пара. Словом, неразлучные. Сподобилось кому-то продать гнедую, так другую силы покинули, работать не могла больше. Съездили, забрали лошаденку, деньги все вернули до копеечки, извинились. Люди там тоже с пониманием оказались, не воспротивились.

Верхом осторожно пробираюсь к воде через заросли осоки, спина у кобылки горячая, она останавливается и жадно пьет, а я ее не тороплю. Прижимаюсь грудью к ней, слышу, как пульсирует сердце – большое, доброе. Сползаю, держась за холку, беру охапку травы и растираю ей спину. Она отрывается от воды, смотрит на меня своими выразительными глазами, фыркает от удовольствия, губами касается моей руки. Я обнимаю ее за шею…

Очнувшись от размышлений, подумал, а не пойти ли к Блоне да рассказать ему про опасения дядьки Ильи, по поводу появления рядом с деревней волков. Как он оценит это, может, совет какой дельный даст. Мишки в доме не оказалось.

– А, это ты! – сказала бабка Тоня. – А дед-то поленницу кладет, ты глянь за домом.

Блоня, кряхтя, выравнивал поленницу, будто не дрова укладывал, а кирпичную стену возводил, и, не оборачиваясь, словно ожидал меня, промолвил: «С чем пожаловал, соседушка?»

– Дед, говорят, волки объявились, – едва отдышавшись, ответил я.

– Волки?

– Сегодня мужики на сенокосе разговор вели, промеж собой обсуждали.

– Волки, – задумчиво протянул он, – видать, волчий ветер подул, коли так.

– Что за ветер, дед?

– Да люди раньше старые сказывали, я еще мальцом по земле бегал, вроде тебя. Не знаю, правда или нет, может, со страху выдумывали. Волк, говорили, к человеческому жилью приходит только тогда, когда волчий ветер дует. Начинает он куражиться, вроде как обезумленный становится, боли не чувствует, на человека нападает, собак в клочья рвет. Но я такого не помню, давно уже волк в чащу ушел. Правда, заяц пропал нынче.

– Заяц?

– Ну да. Ему ж питаться надобно, как ты думаешь? Волк-то всеяден, может лягушкой не побрезговать, и ягода в ход идет. Другое дело, когда волчата появляются. На таком пайке они не выживут. Да ты не бойся, мало ли о чем в деревне языками чешут!

– А я не боюсь, вон, к тебе же хожу!

– Вот тебе раз! Так чем же я ужасен?

– Да говорят, что ты колдун!

– Ах, вон оно что, а ты уши-то и развесил! Все мое колдовство тута, под навесом висит, сушится, иди погляди.

– Так это трава какая-то?

– То-то и оно, трава. Лекарство это мое. За счет целебной травы и живу покуда. Если бы не она, лежал бы давно в сырой земле. Лес и луга наши меня оберегают, не дают загнуться. Война свое дело сделала, да, слава Богу, живой остался, с тобой вот беседую, – заулыбался Блоня.

В это время стукнула калитка.

– Кого это еще на ночь глядя несет? – С этими словами Блоня, опираясь на клюку, поплелся к калитке. На пороге, не решаясь войти, стояла Куколка, бабка Марфуша, одинокая женщина, коротавшая свой век на краю деревни. Дразнили ее Куколкой за маленький рост да почти детское личико. И только глубокие морщины, со временем обезобразившие лицо, выдавали ее возраст. Куколка носила косу, которую аккуратно укладывала бубликом на голове и тщательно прятала под платок. Тетки в деревне, несколько завидуя ее крепким волосам, с издевкой говорили: «Маруся, ты бы голову хоть открыла!» На что та отвечала: «А меня матушка приучила, что негоже девице ходить с непокрытой головой!»

Когда-то в детстве перестала Марфуша расти, так и осталась ребенком, наивным и добродушным. Кто называл ее блаженной, кто жалел за то, что жизнь так потешилась над ней. А Марфуша несла свой крест, не роптала. Злобы на людей не держала. Недаром лицо ее детским оставалось. Дом ей всей деревней ставили, да только необычное в нем все – маленькое. Дверь входная и та меньше обыкновенного, поэтому люди не особенно жаловали ее своими посещениями. Зато она каждый вечер к кому-либо наведывалась в гости, скромно присаживалась к столу и, свесив ножки, пила чай. Со свойственной ей наивностью уж очень обижалась, когда ей намекали, что час-то поздний, пора и честь знать. Марфуша дула щеки и говорила: «А вот вчерась я гостевала у Царевых, так мы зараз двенадцать стаканов пили, да с конфетами». Но никто не гнал ее со двора, прижилось в деревне неписанное правило: не обижать Марусю-Куколку.

– Заходи, Марфуша, заходи, – увидев ее нерешительность, сказал Блоня, – чайку попьем, у нас вон еще гость томится, – кивком указывая на меня.

– Спасибочки, – пропела Куколка, – я, Миша, хотела у тебя попросить того сбора, что мне прошлый раз давал. Помог он мне, руки перестали болеть, огород собираюсь полоть, силы нужны.

– А че ж ты в ночь-то пошла, завтра днем и приходила бы, я б тебе и собрал, что надо, сейчас под навесом глаз выколи, ничего не видать.

– Да днем уж больно жарко, а я, пока дойду, так вся иссохну под солнцем. А лекарство твое с вечеру приму, как ты советовал.

– Ну, что с тобой делать, ожидай тогда. – Блоня не спеша пошел к навесу с травами.

– А ты чей, малец? Никак, Филатовых? Знавала я твою маменьку, добрый человек, меня к себе в гости приглашала. Детей она уж больно любила, все мне поговаривала: «Дети – это ангелочки, они всей душой любят, и к ним без любви никак». – Куколка замолчала, а потом, погладив меня по голове, пропела своим детским голосочком:

– Никак без любови-то, никак.

Появился Блоня, с пучками травы в руках.

– Ну, куда тебе их положить?

– Да я так донесу, храни тебя Господь, Мишенька, пойду я, пожалуй.

– Ну, раз так, доброго пути.

Блоня проводил Куколку до калитки, а вернувшись, тяжело вздыхая и глядя в землю, уселся на скамейку. Потом, вдруг оторвавшись от своих дум, из-под бровей посмотрел на меня и спросил:

– Тебя-то дома не хватятся?

– Да я еще чуток, и побегу, – ответил я. – А почему, дед, люди разные? Вон Куколка – старая, а ростом как я, маленькая совсем!

– Маленькая, – повторил за мной Блоня. – Уж больно ты любопытный да наблюдательный не по годам. Ладно, ладно, не обижайся, это я так, в сердцах разворчался, – успокоил меня Блоня, увидев, что я потупил глаза. – Господь, сынок, нам испытания посылает, кого умом награждает, а кого глупостью. И смотрит, как ты справишься с баклажкой своей. Ведь иной и от ума сгинуть может. Дурное дело, оно ведь, как трясина затягивает, и не каждый из нее выползает. Вот, к примеру, надел ты портки новые, идешь по полю да нечаянно в грязь залез, запачкался. А потом еще и еще, уже не замечаешь, что в грязном белье разгуливаешь. Кажется, вроде бы как обычное дело. С тем, что Господь нам посылает, справиться можно, а вот свою дурь и невежество исправить ой как тяжело! А Марфуша-Куколка богом меченная, не от мира сего, как говорят. За глаза над ней, может, и потешаются, что не такая, как все, ростом не вышла, а в душе все равно жалеют. Да ты не равняйся со всеми, свою башку на плечах имей. Понял?

– Понял!

– Ну, тогда ступай, а то тетка тебе нагоняй даст за то, что припозднился.

– А с волками как быть-то?

– А про волков мы потом поговорим, бывай!

Волчонок появился на свет в конце апреля, когда в лесу еще местами лежал снег. С каждым днем снег темнел. От его таянья на земле оставались небольшие лужицы, сквозь спрессованную временем пожелтевшую хвою пробивались небольшие зеленые ростки. Река, освободившись от ледового панциря, вышла из берегов, разлилась больше обычного, затопив прибрежные луга. Волчица обустроила логово недалеко от реки, в том месте, где сваленные когда-то ураганным ветром деревья образовали что-то вроде навеса, а весенние паводки нанесли земли и песка, прочно закрепив конструкцию.

Он родился первым и некоторое время своего существования на белом свете не подавал никаких признаков жизни. И лишь когда волчица несколько раз толкнула его своим носом и стала старательно облизывать, волчонок начал дышать. Он инстинктивно тянулся к матери, чувствовал ее горячее дыхание, изо всех сил карабкался к ней. Запах материнского молока – его ориентир, потому как глаза волчонка еще закрыты. Жажда насытиться была настолько сильной, что он, расталкивая своих братьев и сестер, пробирался к волчице, повизгивая, тыкался головой ей в живот в поисках груди.

– Это ты, шельмец? – крикнула тетка, когда я звякнул черпаком, набирая воду в жбане. – Поешь картошку на столе да за водой сходи, вишь, воды-то нет в доме. Давай поживее, завтра рано вставать, пойдешь с Царевыми на выпас. Хлеб весь не съедай, на завтра себе оставь, а я тебе с утреней дойки молока в бутылку налью.

Тетка немногословна. Жизнь приучила ее к бережливости, даже в словах. Она старательно трудилась, ежедневно выполняя крестьянскую повинность. Удивляюсь, как этой хрупкой женщине удавалось содержать все хозяйство в идеальном порядке. Днем она позволяла себе немножко отдохнуть, уходила на свою, отделенную побеленной перегородкой, половину комнаты и ложилась на любимую перину. Ее кровать в доме пользовалась особым статусом неприкосновенности, не дай Бог, если я усаживался на нее, даже на застеленную. В доме поднимался ураган негодования, а мне доставался подзатыльник и обещания порки ремнем.

– Да где это видано, чтобы ты своей задницей на чистое белье плюхался, – кричала она, – у меня руки вон от воды уже ломят тебя обстирывать, сорванец ты этакий!

Но потом, через некоторое время, она подходила ко мне и, прижав к себе, говорила:

– Не зашибла я тебя? Ты уж прости меня, не серчай. Но в следующий раз точно тебя крапивой отхожу, вихрастый!

Рано утром, как только забрезжил рассвет, потянулись буренки на луга с сочной травой, растянувшись по всей деревне. Илюшка Царев залихватски восседал на коне и покрикивал на коров.

– Куда, родная, куда!

Поддав лошади шенкеля, стал прижимать отставшую буренку к стаду. Она повиновалась и, подминая заросли полыни с крапивой, которые обильно покрывали откосные берега речки, неторопливо стала догонять стадо.

– А ты чо, малой, рот раскрыл! Вишь, разбредаются, кнутом, кнутом работай! А ну, дай я щелкну! – Подлетев ко мне, Илюшка схватил кнут и, крутанув петлю над головой, ударил кнутом о землю. Он «выстрелил», будто дробовик, эхом прокатившись по лесу и деревне. Коровы засеменили вперед, подталкивая друг друга выпирающими боками.

– Видал, как надо, а ты хворостинкой хлещешь. Кнут-то для чего?

– А я не могу, как ты, – ответил я.

– Во дает! Ладно, научим, а ну давай руку!

Взяв крепко за руку, он затянул меня на спину лошади, и мы продолжили путь вдвоем.

– Ты, когда кнут взял, главное, глаза береги и не одной рукой захлест делай, а всем телом. Двигайся вместе с ним. Ничо, пару раз ерзанешь себе по мягкому месту, сразу научишься. У меня вон батя, как приходит домой выпивши, так все норовит меня воспитывать да кнутом прикладывается. Так я научился от него увертываться, хоть в иллюзионе участвуй, – хвалился Илюшка. – А ну, давай, родимая, прибавь-ка, – посылая лошадь вперед, крикнул он, – держись за меня, а то потеряю тебя по дороге!

Пока коровы бродили по пастбищу, решили немного отдохнуть. Привязав коня к одиноко стоящей березе, мы побросали свои небогатые пожитки в небольшой лощине.

– У тебя пожрать есть чего-нибудь? – спросил Илюха, ослабляя подпругу. – А то в животе пусто.

– Молоко с хлебом, – ответил я.

– Пойдет, до полудня здесь побудем, а потом перейдем на другое поле, – глядя на стадо, сказал он. – Ну, давай свои припасы.

Отломав хлеба, мы по очереди опустошали бутылку с молоком.

– Вкусный у тебя хлеб!

– Тетка сама пекла, – похвалился я. – Мы покупным не пользуемся.

Тетка с вечера ставила опару, потом подошедшее тесто усердно месила припудренными мукой руками.

– Дай мне попробовать, теть, – клянчил я.

– Вот неугомонный, на, держи!

Она отрывала небольшой кусочек теста, обмакивала его в муке и давала мне.

– Мы твой хлебушек рядышком с моим выпекаться поставим, а потом попробуем, чей вкуснее будет, – улыбаясь, говорила она.

Я очень старался и копировал ее движения.

– Вот чертенок, весь в муке вывалялся, а ну давай показывай свою работу!

Она отточенными движениями на деревянной лопате погружала хлеб в печку, приговаривая:

– Ну, с Богом!

Я с нетерпением ждал исхода и, когда хлеб появлялся на столе, пытался отломить небольшую хрустящую корочку, за что получал по рукам.

– А ну не тронь, – строго говорила тетка, – хлеб должен свое постоять!

Она бережно накрывала его расшитым полотенцем и, разгоряченная печным жаром, присаживалась на скамейку у стола.

– Ну, вот и хорошо, – вздыхала она. Потом смотрела на меня и спрашивала: Чей хлеб первым будем пробовать?

– Мой, мой! – отвечал я.

– Так угощай, коли твой. Твой повкуснее моего будет, – улыбалась она, – ты, наверное, какие-то заветные слова знаешь? Не забудь хозяина угостить.

Она брала кусочек хлеба и оставляла его у печки.

– А кто он, хозяин?

– А домовенок наш. Как ему хорошо, так он и нас не забывает. И наши дела, как по маслу. Ну, а если чего недоброго он почует, жди от него сюрпризов, – серьезно говорила тетка.

Илюшка, утолив голод, растянулся на траве, сладко потягиваясь, приговаривал:

– Эх, хорошо! Ща бы вздремнуть часок-другой!

Он оторвал травинку, водрузил ее в уголок рта и задумчиво протянул:

– А в городе лучше жить, там хоть развлечения есть, не то что у нас – тоска смертная! Сел на трамвай или автобус, катайся себе целый день или в кино можно сходить, мороженое поесть! Школу кончу, в город уеду, – утвердительно заявил он, – подальше отсюда.

– А мне в городе не нравится, – сказал я, вспоминая наше с теткой путешествие в районный центр. – Зловредные там все какие-то.

Илюшка прикрыл глаза и, погружаясь в полудрему, попросил:

– Глянь, коровы не расползлись?

Я на четвереньках вскарабкался на край лощины. Наши подопечные мирно паслись, разбредясь по полю.

– Надо бы собрать, – громко сказал я.

– Чо кричишь? Не в лесу, успеем, ща немного вздремну, ты поглядывай, поглядывай.

Я подошел к лошади, она мотнула головой, отгоняя назойливых оводов. На земле, будто огромный питон, лежал кнут. «Нет, пожалуй, пока не буду его брать», – подумал я и, пытаясь сохранить равновесие, пробежался по его плетеной косичке, как по мостику.

Некоторое время спустя, решив, что Илюхе достаточно спать, я направился в лощину. Он калачиком лежал на траве, подтянув под себя длинные ноги. Мои попытки растолкать его не привели к успеху, и я уже намеревался выбраться наверх, как услышал отдаленный лай собак. Он то пропадал, то появлялся вновь. Лаяли где-то в лесу, взахлеб, звонко. И вдруг я отчетливо услышал их голос где-то рядом. Лай усиливался, свора приближалась к нам. Выскочив наверх, стал всматриваться в силуэты деревьев, как заметил какое-то движение на опушке леса.

– Илюха! Илюха! – закричал я. – Бегом сюда, кажись, собаки оленя гонят!

Появившийся рядом со мной сонный Илюха, не до конца понимая, что случилось, сладко зевал, тер глаза кулаками.

– Чего ты такой горластый?

– Да вон, смотри, олень!

Он прищурился и, без всякого удивления, широко раскрывая рот, зевая и растягивая слова, произнес:

– Сам ты олень, лось это. А ну давай в лощину, он как раз на нас идет.

Спрятавшись, осторожно высовывая голову из травы, я увидел, как в метрах тридцати из-за холма появился огромный лось. Он бежал, высунув набок язык, задрав вислогубую морду так, что его могучие рога почти касались спины. Собаки, несколько отстав, не переставали лаять. Лось, ослабев от изнурительного бега, перешел на шаг и, когда первая собака приблизилась к нему, резко развернулся и ударил ее передними копытами. Удар был такой силы, что собака отскочила на несколько метров. Остальные, не решаясь приближаться, с остервенением лаяли на зверя.