Записки грешника

ПЕТЯ-НЕМЕЦ

Будучи подростком, я любил на каникулах помогать бабушкиным односельчанам пасти коров. Вся деревня по очереди пасла коров – хата за хатой. Однажды я пас коров вместе с Петей-Немцем. «Немец» было Петино деревенское прозвище.

Немец, небритый худощавый мужичонка лет сорока, пас коров в старом свадебном костюме, засаленный пиджак был надет поверх серой майки, брюки заправлены в кирзовые сапоги. Петя постоянно курил газетные самокрутки из махорки. Однако вонючий дым махорки все равно не мог перебить Петиного перегара. Все коровы слушались Петю-Немца. Применять хлыст ему не было необходимости. Один Петин окрик: «Куда пошла, блядь!» повергал буренку в послушный ужас, и она быстро возвращалась в стадо.

Вечером я спросил бабушку, почему Петю все зовут Немцем.

– Яго матка с немцем в войну нагуляла. Боялась, каб ен по-немецки не заговорил. Абашлося.

ДОНЕЦКИЕ РОДСТВЕННИКИ

Так случилось, что моя крестная, тетя Аня, приютила в своей хате очень дальних родственников, приехавших в Беларусь не из-за ностальгии по исторической родине, а по более уважительной причине: их дом разбомбили. Вот они и приехали в деревеньку на востоке Беларуси в конце августа. Тут когда-то жили их родители. Теперь осталась лишь тетя Аня.

Тетя Аня готовила ужин вместе со своей племянницей из Донецка Светой, а Николай, ее муж, и двое их взрослых сыновей сидели на веранде, курили и беседовали со мной под монотонный шелест дождя. Николай всю свою жизнь проработал на шахте. Заработал на хорошую трехкомнатную квартиру в Донецке.

– Я не за белых и не за красных. Мы просто хотим, чтоб нас оставили в покое. Чтоб мы жили сами по себе, спокойно работали – и все. Пусть они у себя в Киеве устраивают свои эти майданы-хуяны вместе со своими нациками и «Правым сектором», пусть делают что хотят. А мы чтобы сами по себе.

– Что значит «сами по себе»?

– Донецкой республикой. На хуя нам кормить этих нациков? Чего они к нам приперлись? Мы к ним не лезем. Мы ж не лезем в Киев или во Львов и не указываем им, как им жить. Пусть оставят нас в покое. Так нет же. Шлют этих юнцов на убой. А что он сможет, восемнадцатилетний пацан, против матерых взрослых мужиков? Это ж пушечное мясо, их Порошенко и этот очкатый кролик (Яценюк) на убой бросают. У нас хоть в армию отбор, там смотрят, можно тебе автомат в руки дать или нет. И сразу в бой не бросают, а сначала человек проходит подготовку в специальном лагере два месяца.

– Где?

– Не знаю точно. Говорят, под Ростовом.

– А кто воюет за ДНР?

– Сейчас уже 50 на 50. 50 процентов местные – шахтеры, ну и Россия помогает.

– А много людей за ДНР?

– Да все шахтеры. Все поголовно. 80 процентов населения Донбасса – за ДНР. И я пошел голосовать за ДНР. И никто меня насильно не заставлял. Мы хотели спокойно жить на своей земле. Это наша земля. И нам надоело кормить Киев. А этот клоун Тарута где? Губернатор хуев – в Киев давно съебал. Траншей понарыл, оборону устраивал. Кучу денег истратил на траншеи и съебал. Защитник. Вместе с Ахметовым теперь сидят там в Киеве, миллионы свои защищают…

Сергей замолчал, выстраивая домик из пачек сигарет.

– Как мне теперь пенсию оформить? Звонил на шахту, там никто трубку не берет…

Тобик, рыжий блохатый песик, посмотрел умными глазами на Николая и сочувственно завилял хвостом.

– А ну пайшоу двору! – грозно прикрикнула тетя Аня.

Тобик жалостливо посмотрел на хозяйку и еще сильнее завилял хвостом.

– Хатели яго у лясу оставить селита.

– Зачем?

– А ен старый ужо, скоро памреть. Сенька паехау у Мстислау, кинув яго каля дароги, а тады на другой день возращауся дамоу, а я ен там стаить бедный пад дажжом. Во який сабака верный… А ну пайшоу у сенцы! Каб табе пярун забиу!

Тобик послушно вышел.

– Еле выбрались из Донецка, – продолжал Николай. – Нацгвардия на блокпосту еще пропустила, а потом как нарвались на проверку у этих наемников Коломойского, у бандеровцев этих, которые вместе с «Правым сектором», так они тут же мордой в асфальт, автомат наставил и давай оскорблять матами: «Признавайся, шахтеры?». У них если шахтер – значит сразу враг, за ДНР и в ополчении служил. Потом на допрос потащили: «Кто в ополчении? Сдай своих знакомых, кто в ополчении». Серега одного назвал (уже погибшего одного шахтера) через два часа допроса с угрозами, его отпустили. А я, хули, старый уже – 50 лет, говорю: «Я сторожем работал, никого не знаю, я сторож». Руки посмотрели – пиздишь, говорят. А я на своем стою, говорю, сторож я – и все тут, ничего не знаю. Через час допросов отпустили. «Смотри, – говорят, – не дай бог узнаем, что врешь, пизда тебе, понял?»

Николай выходит на улицу под навес и жадно курит. На улице свинцовые облака – под цвет щетины на морщинистом лице Николая, льет дождь и дует холодный ветер. Лето закончилось. На худом теле Николая – старая военная рубашка, которая велика на два размера, и брюки с пятнами от солидола, которые уже никогда не отстирать. Деревенская гуманитарная помощь. Кажется, эта одежда раньше принадлежала пугалу на огороде, а до пугала – покойному супругу тети Ани, который работал комбайнером и трактористом в колхозе. Николай жадно затягивается и дрожит от холода. Он перехватывает мой взгляд и улыбается:

– У нас там жара была, я в тапочках, трико и в майке одной приехал – и все. Из всего нашего девятиэтажного дома там человек пять всего осталось! Представляешь, пять человек из 136 квартир! А что нам оставалось делать – ни воды, ни света. И только ночью градами туда-сюда. Наши нациков долбят, а нацики наших. В подстанцию попали, и свету хана.

– А кто попал?

– А кто его знает. Наверно, нечаянно. Вон к знакомой в комнату снаряд залетел, а она в это время на кухне была. Все разнесло в гостиной и в спальне… Хорошо, что она на кухню отошла. А так бы и ей хана была бы тоже. Как нашему соседу Володе. Парень – 28 лет, по утрам к нам приходил чай пить. Я ему говорю: «Володя, уезжай отсюда, тут жопа полная. У тебя есть куда уезжать». Он из Мариуполя родом, у него там родители, бабки, дедки. А он говорит: «Нет, Донецк – это мой город, никуда не поеду». И буквально на следующий день – соседка вся в слезах, идите, смотрите, Володя на улице лежит без головы. Мы пошли, а он в луже крови – 100 метров от дома. Возвращался с рынка, а тут обстрел из минометов, башку снесло осколком – и все. И кому жаловаться, и куда писать? Надо было ему уезжать в Мариуполь, у него там вся его родня и там спокойно. Мы поехали туда, мол, как беженцы от войны, а там – как узнают, что шахтеры с Донецка, так все – на работу не берут, на работу не устроиться. Говорят, есть негласный приказ – шахтеров на работу не брать. А без работы как? Жить же как-то надо на что-то…

Теперь хоть все нормально. Вчера ходил в сельсовет, берут на работу пастухом. Обещали два с половиной – три миллиона белорусских рублей (250 долларов). И хату дать. И дров на отопление. Хаты есть... Старики вымирают… Ничего… В 44-м, наверно, хуже было…

– А шахтером сколько получал?

– Семь-восемь листов (тысяч, донецкий сленг) в месяц выходило. У нас шахта взрывоопасная была. Но уголь хороший, и угля много. А сейчас, наверно, туда только два человека спускаются, газ откачивать и воду. Соседнюю шахту уже затопило. А газ надо откачивать. Если его не откачивать, он же взорваться может. Там же столько шахт. Донецк весь на шахтах стоит. Если газ ебанет, от Донецка ничего не останется.

– Как вы думаете, кто победит? – спрашивает Света, жена Николая, – наши или нацики?

– Не знаю. Америка и Евросоюз на стороне Украины.

– Так неужели Путин нас бросит?

– Не знаю. Как договорятся.

– Если Путин нас бросит, то наших там всех побьют… А как вы думаете, правда, что квартиры шахтеров потом бандеровцам с западной Украины отдадут?..

БЫЧКИ

Катался на велосипеде по сельской местности. По родным местам. Я знал, что мой маршрут будет пролегать рядом с фермой, где выращивают бычков, поэтому прихватил для них немного хлеба. Когда подъехал к ферме, то увидел, что бычкам не до меня – они носились по загону, а глаза их были наполнены ужасом. Несколько их собратьев уже загнали на прицеп, где они жалобно мычали.

– Куда их? – спросил я водителя, который попыхивал цыбаркой в пшеничных усах.

– Как куда? На бойню. Куда еще, – сказал мужчина, дружелюбно улыбаясь и вытирая со лба пот. – Погода сегодня хорошая, солнышко. Сейчас бы на речку…

Когда я возвращался, оставшиеся бычки уже успокоились и с удовольствием съели мой хлеб.

Чем-то мне все это напомнило рассказы о сталинских временах. Чекисты расстреляли одного моего прадеда за отказ вступать в колхоз, а другого сослали в Сибирь, где он сгинул. Интересно, как их арестовывали? Как это происходило? Как с бычками?

ДЕД ЛЯКСЕЙ КАРПОВИЧ

Дед Ляксей Карпович сворачивает газетную самокрутку из домашней табаки и зычно покрикивает на свою 80-летнюю супругу, которая расставляет угощения:

– Машка, еп твою мары! Ходи ровно! Что ты дыбаешь согнумши? Ходи ровно, как я! Учу ее ровно ходить, – сообщает мне Карпович. – Учу-учу, а толку никакого. Потому что все бабы – дуры. А ты, деточка, значит, в Ленинграде учишься? Глядел передачу по телевизору про твой Ленинград… Там эти, как их, еп их… Ну он сюды сабе укол, и тады як пьяный… Как же их, еп их мать! А! Во – аркаманы!!! А нашто это они? Тий-та у вас в Ленинграде гарелки нема?

– Да вроде есть.

– А нашто это яны тогда? Наверно, дренная гарелка у вас там… А ты, деточка, не аркаман?

– Нет, что вы, дедушка!

– Гляди! А то не дай бог узнаю, так тады кляуцом в лоб как ебну! И не посмотрю, что ты ученый! Гляди мне, деточка, не будь аркаманом – пей гарелку! Да! Деточка, бери бидон! У меня три останется. Мне не жалко. Три бидона мне хватит. Машка не пьет…

– Спасибо, дедушка, не возьму.

– Ты что, думаешь, что у меня гарелка как у Ивана Тарасенка – из свеклы? Деточка, да разве ж я табе гауно предложу? Бери! Мою гарелку даже батюшка пьет! Разве батюшка пиу бы гауно?

Дедушка Карпович горячится и настаивает до тех пор, пока я не соглашаюсь взять бидон самогонки в Санкт-Петербург.

БЕЗВОДИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ

– Дедушка! – кричу я. – А церковь в Безводичах была деревянная или каменная?

– Большая была церковь, – говорит дед Анатолий Павлович, – и народу всегда много молиться приходило. Со всей округи приходили. И при немцах приходили. И молились. Немцы церковь не возбраняли. Молись на здоровье. Это после войны партия видит – много верующих. После войны вообще – на воскресной службе люди на улице стояли. Войти нельзя было. Партия видит такое дело – тогда ж коммунизм строили… Значит надо церковь разрушить… Люди такие паскудные были. Они всегда предавали. При Сталине доносы писали, потом при немцах доносы писали. Потом немцы ушли – они опять доносы пишуть. Сыманок на твоего прадеда донос написал и на батьку майго написал – и их сослали в Сибирь из-за этого доноса. Одно-единственное письмо получили от батьки: «Прибыли на конечную станцию Тында». Это в Сибири. И больше писем не было. А потом Сыманок в полицаях служил, а потом, еще при немцах, на железную дорогу устроился. А потом, когда освободили, всех мужиков поголовно – в Красную армию. А кто на железной дороге – тому открепление от армии. Вот моего брата забрали в армию, 18 гадоу ему было, и все. И не вернулся. А Сыманок потом в управу на работу устроился, начальником стал…

– А церковь каменная была? – кричу я вопрос еще раз.

– Ково? Церковь? Кирпичная. Крепкая была. Долго не могли разбурить. При царе на совесть строили. И дома, и церкви. Тросами цепляли стены и трактором тянули. Мне говорят: завтра пойдешь ломать церковь. Я говорю: не могу. Грех. Они к напарнику – тот: за бесплатно ломать не буду. Платите. Они видят – деваться некуда. Ладно, говорят, заплатим. Ну, он и ломал. А я не ломал. Люди возмущались, а председатель колхоза говорит: мы из церковных кирпичей дорогу улучшим. Вот они дробили эти кирпичи и раскидывали их по дороге по Безводичам, каб грязи не было и можно проехать. Дорогу они так делали, каб им чума якая нехай! Где эта дорога?

– А немцы церковь не трогали?

– Немцы? Боже упаси. Они наоборот – молитесь, пожалуйста. Немцы и колхозы сохранили. Все работали в колхозе при немцах и получали даже троху больше, чем при советской власти. Не намного, конечно. Война все ж.

– А когда сломали церковь?

– В 53-м году, когда Сталин умер. А напарник мой потом пьяный утонул в речке. Тогда в Безводичах большая речка была. Столько рыбы было. О-ой! Все ловили: и щуки, и караси, и плотва, и окуни, и мянтузы, о-ой! И голавль даже водился. А потом – мелиорация, и речке пиздец. Тяперя в ней захочешь – не утопишься…

САРАЙ

– А этот сарай мы с тобой скоро сносить будем, сынок.

– Зачем? Он прекрасно выглядит!

– Он старый. Весь прогнил уже. Ты знаешь, сколько ему лет?

– Понятия не имею. Сколько?

Папа задумывается, скребет пятерней затылок, затем долго смотрит вверх и задумчиво сообщает мне возраст сарая:

– Так, этот сарай дед Пхырь поставил, когда Люська родилась.

– А кто такая Люська?

– Бабушка Люда, в желтой хате живет. Так! Этому сараю… Этому сараю… Ты знаешь, сынок, по-русски говоря, этому сараю пиздец.

ПСИХИЧЕСКАЯ ТРАВМА

Перестилали настил в погребе вместе с Титычем. Вспомнили, как 15 лет назад меняли доски вместе с героем войны, местной знаменитостью, дедом Иваном Палычем.

– Помню, как он меня козьим молоком угощал. Он ведь коз держал, хотя и жил один. «Пей, – говорит, – Вовка, козье молоко, каб хрен стоял!» Шустрый такой был. Юморной. Он ведь орденом Ленина был награжден, правда?

– И не только. У него и орден Славы был, и медалей много. Всю войну прошел в разведке – это тебе не того, не хрен собачий! Лучшая в деревне самогонка у него была! Потому что для себя гнал, а не на продажу!

– Да, напивался он иногда крепко. Неделями, помню, пил. Наверно, посттравматический синдром.

– Чаго?

– Войну забыть не мог. Разведка. Он мне рассказывал, как брал языков, как снимал фрицев финкой. Это ведь страшно. Ты своими руками человека убиваешь. Это ведь большая психическая травма.

– Какая травма? Нет, пил он не из-за войны, а потому, что жонку свою убил. Жонка ему изменила, а он узнал. Ну и дал ей выспятком в лантушша, а жонка и померла. Убивать, конечно, не хотел… А отмудохать, чтоб урок, это да… Любил ее очень... Прямо по-дикому… Хотел проучить, а видишь, как вышло... Мдаа… Не все, Вовочка, в этой жизни выходит так, как ты хотел...

ЕВА АДАМОВНА

Август 93-го в Чечевичах. Каждое утро мы с Вадиком пили чай со сгущенкой, сидя в трусах на нагретом утренним солнышком крыльце деревенского дома. Крыльцо смотрело на восток и на озеро. Мы пили чай сидя на крыльце и смотрели на обрамленное соснами озеро, которое искрилось в лучах утреннего солнца.

– Я – прогорклый сибарит. Это лучше всякой медитации и духовной практики. Духовные практики – это для наивных одиноких девушек. Какой тут воздух удивительный, – сообщил Вадик, закуривая сигарету. – Дышишь – и не надышишься. Помнишь мой финский освежитель воздуха?

– Не помню.

– Не суть. Он пахнет соснами. Я им в туалете брызгаю. Люблю запах сосен. А тут – как будто освежителем попшикали. Такой запах свежий. Ну прямо живые сосны…

После чая к нам приходил соседский бычок, которому мы скармливали огрызки и яблоки. Яблоки мы покупали у Евы Адамовны, которая жила в соседней хате. По ведру в день. Нам с бычком хватало. Еве Адамовне было 77 лет, и у нее никого не было. Ни детей, ни внуков, ни мужа. Но она совсем не была озлобленной бабулькой с комплексом жертвы. Она всегда встречала нас улыбкой, и голос у нее был молодой и приветливый.

Сегодня мы не пили чай, сидя на крыльце, потому что с утра моросил дождь. В конце августа теплые дни могут смениться холодными и зябкими после одного дождливого дня. И все. Унылая пора. Пытаешься найти очарованье очам в серо-желтом пейзаже, и ничего не получается. Дождь навевает тоску.

– Давай вина накатим, – предложил я Вадику.

– Рано еще, 10 утра. Давай потерпим хоть до 12.

– Тоска зеленая. Кажется, осень пришла.

– Пошли за яблоками к Еве Адамовне, – предложил Вадик.

Ева Адамовна сидела в телогрейке на лавочке и смотрела на водную гладь озера.

– Здравствуйте, хлопчики, – как всегда приветливо сказала старушка, шмыгнув носом.

У нее была гладкая белая кожа, синие глаза и белоснежно седые волосы. Старческие морщины отсутствовали.

– Холодина какая сегодня, – сказал Вадик. – Мы за яблоками опять.

– Берите – вон ведро, я вам приготовила. Белый налив – это самые мои любимые яблоки!

– И мои! У вас что – сопли? Простыли, что ли?

– Вода сегодня холодная, вот я и простыла немного.

– Вы что, купались сегодня?

– А я каждый день купаюсь. Люблю воду. Плавать люблю.

– Но ведь холодина!

– Ой, хлопчики, разве это холодина? Вот когда немцы отступали и деревню жгли – вот был страх и холодина. Ой, страх. Страх такой, что ратуйте мяне. Сутки в камышах сидела. Всю деревню спалили и всех людей побили. Двоих деток моих побили. А я в камышах успела сховаться и сидела. Во страх был. И холодно. Ночью только вышла из воды. Так что сегодня – это совсем не холодина. Вода даже теплая была. Как заходишь – так холодная, а потом, как расплаваешься, так теплая становится. Даже на берег выходить не хочется. Я купаюсь каждый день. В сентябре обычно прекращаю. Ну, как холода наступают.

Ева Адамовна смотрела на озеро и улыбалась.

– Вот так, Вадик. А мы с тобой – два старпера. Завтра, бля, идем купаться с утра. Будем закаляться, как сталь.

Следующий день, к счастью, выдался солнечным. Как и вся последняя неделя августа. Просто благодать. Уезжать не хотелось. Каждый день мы приходили к Еве Адамовне за божественными яблоками, сливами, огурцами и помидорами. Она стеснялась брать у нас деньги.

В день уезда мы зашли к Еве Адамовне. Скамейка была пустой.

– Ева Адамовна! Мы уезжаем! Вы дома?

– Ой, хлопчики, прабачте, не могу выйти, нешта мне млосна. Лежу я.

– А что случилось?

– Сердце нешто болить.

– Может, скорую вызвать?

– Да не, я таблетку выпила, сейчас все пройдет.

– А мы уезжаем, спасибо вам за яблоки, Ева Адамовна! Попрощаться пришли. Не болейте!

– Приезжайте на будущий год, хлопчики! Буду ждать вас.

– А вы не болейте!

– Не буду, не буду.

…

– Какая светлая старушка!

– Вообще нежадная.

– В молодости, я думаю, была красивая чикса.

– Ну даже сейчас ни одной морщины.

– Купается в озере каждый день, хули, в отличие от некоторых.

– И не бухает, в отличие от некоторых.

– И не курит, в отличие от некоторых.

– Хорошая бабулька. И яблоки у нее супер. Какие тут сосны! Надо будет на следующий год с телками сюда приехать.

– На хуй телок. Они все испортят.

– Да не испортят.

– Давай не будем…

Она умерла на следующий день.

ХОДИКИ

Помню, успел я посетить моего двоюродного деда. Ему было 85 лет. Пили чай с крыжовниковым вареньем и говорили, что лето выдалось засушливым. Согласились, что дождя завтра не будет. За окном шелестели березы. Я люблю слушать шелест берез – он погружает в мечтания. Но мешали ходики. Они очень громко тикали.

У всех стариков, которых я навещал, у всех громко тикали часы. У молодежи в квартирах часов вообще не слышно.

СЛУЧАЙ НА РЫНКЕ

На рынке в Шклове аккуратная седая старушка продает рассаду.

– Ах, какие у вас огурцы хорошие!

– Женщина, лучше гуркоу вы на етом рынке не найдете!

– Это правда, я уже все обошла, у вас самые лучшие. Ну и сколько они стоят?

– Пять тысяч (30 центов) штука. Продаю восемь горшочков – все, что в коробке. Берите, женщина, не пожалеете. За все – 40 тысяч (2,5 доллара).

– А что так дорого? У меня столько грошей нема. Давайте за 35 (2,34 доллара)!

– Женщина, давайте, ни вам – ни мне: 37 тысяч!

– За 36 куплю.

– Ну ладно, женщина, берите.

– Во спасибочки вам. Пересчитайте гроши.

Бабулька-продавец пересчитывает деньги и говорит:

– А я вот мужа недавно похоронила. 40 дней вот недавно было.

– Пил?

– Что вы, женщина, и не пил, и не курил, и ни разу руку на меня не поднял!

– Вы – счастливая женщина, я вам скажу! Это большая редкость – такой муж! Чтоб не пил, и не бил, и не курил!

– А у вас – живой?

– Не, памер дауно.

– Пил?

– Ну выпивал. Ну не так чтобы, напивался, как латрыга, разума не терял, работящий был. Ну как все. Так что вот так.

– Ну, приходите еще. У меня еще хорошие помидоры есть. Перцы надо? Кабачки, петрушка, гарбузы…

– А у меня уже все это есть.

– Жалко…

НУ ЩАСЬЛИВО

Удим рыбу с моим дядькой на живописной белорусской речке. Мимо проплывает мужик на резиновой лодке. Он узнает моего дядьку.

– Ти поймали чаго?

– Та так. Троху поймали.

– Чаго поймали?

– Пару плоток, окунька, уклейку.

– А где Иван?

– Так ен жа памер неделю назад.

– Иди ты! Я ж с ним рыбу лавиу дней десять назад… В позапрошлое воскресенье… Ен жаж ня пиу. Год до пенсии…

– Во памер. И ня пиу, и ни на что не жаловался. Вот так бывает…

– Жалко… А я щуку поймал только что в соседнем виру на спиннинг.

– Большую?

– С кило. Можа больше. Попробую на фидера половить в соседнем виру. Там хлопцы ладных лещей тягали.