Несведённая Москва (город, каким его слышит только музыкант)

– Кто был с вами на поле? – спрашивал у него милиционер, и друг перечислил всех.

– Кто из них мог кидать камни и у кого из них есть красная футболка? – продолжал допрос милиционер, и друг начинал перечислять всех, кого он считал способным на такое.

– Нет, они этого не делали. Они были в этот момент с нами! – неожиданно для всех спокойно прервал я друга.

– Но мы же ушли раньше!

– Ну и что? Они что, сразу же бросили футбол и побежали ĸ поездам?

– Но они могли!

– Нет, не могли!

О том, что «они могли», друг, как мне тогда показалось, сказал из-за того, что часом раньше подрался на поле с одним из тех парней, и в нем говорила обида, но милиционеры за его слова ухватились очень крепко. Им был нужен круг подозреваемых, а моя категоричность вызывала у них подозрение.

– Он прикрывает всю компанию и на нем красная футболка! – думали милиционеры и начинали допрашивать уже меня.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Где живёшь?

– В Москве.

– Что делаешь в Можайске?

– Я тут у бабушки.

– Какой адрес?

– Красных партизан 46.

В этот момент милиционер, с пышными усами на пол лица, сидевший чуть в стороне и бывший, как я понял, старшим по званию как-то с подозрением посмотрел на меня.

– Где учишься? – продолжился допрос, но мой ответ прервал усатый:

– Какой-какой, ты говоришь адрес-то?

Я повторил.

– Не ври, я там жил! – с триумфом в голосе сказал усатый, словно только что разоблачил матерого преступника.

– Дядя Витя? – с удивлением посмотрел я на него, с трудом узнавая в нем того молоденького и щупленького дядю Витю, за которым ходил по двору и просил поймать бабочку. Он сильно изменился. Не изменились лишь усы на пол лица – модные тогда и ужасно устаревшие в этот момент.

– Где учишься! – попытались продолжить допрос остальные милиционеры, но теперь я практически не отвечал на их вопросы, потому что дядя Витя задавал мне свои:

– Как бабушка? Как мать? Как дядя?

– Какой у тебя адрес в Москве? – спросили милиционеры, но дядя Витя их остановил:

– Нет, это наши ребята! Они в поезда камнями не кидаются. Отвезите их домой!

Другой дом у бабушки снимала молодая мать с дочкой – тётя Света с Наташкой. Жили они у нас недолго, пока им не дали квартиру в новом доме недалеко от вокзала. В квартире были все удобства, включая ванную с горячей водой, и тетя Света пригласила нас ĸ себе мыться.

– Чем вас угостить? – встретила она нас на пороге.

– Я хочу хлеб с маслом! – нескромно ответил я тете Свете и отправился в ванную, а когда вышел и сел за стол на кухне, увидел что-то очень странное – на хлебе были какие-то странные масляные разводы, словно по нему кто-то поводил испачканным в масле пальцем.

– А где масло? – растеряно спросил я.

– Как тебе не стыдно? Может, у тети Светы нет масла! – дернула меня за руку бабушка, смущаясь от моей бесцеремонности. В этот момент мой младший брат уже тащил в рот второй кусок хлеба, а тетя Света вдруг обернулась на кота, который сидел в стороне и довольно облизывался.

– Ах, ты, скотина!!! – крикнула она на него, пытаясь в тот же момент вытащить хлеб изо рта брата. Конечно, масло у тети Светы было, и это поняли теперь все, но пока мы были в ванной и в комнате, его благополучно не без удовольствия слизал кот.

Когда на пустыре напротив бабушкиного дома начали строить новый дом, главным центром притяжения моего детского внимания был кран, который периодически приезжал на стройку, каждый раз обрывая своей стрелой электропровода. Когда дом был построен, мое внимание было приковано уже ĸ самому дому, отличающемуся от всех домов на нашей улице. Его ломаная крыша гордо возвышалась над всеми другими крышами, уступая лишь трехэтажной кирпичной типографии, которая находилась в паре кварталов от нас. Кто-то из взрослых сказал, что в этом доме будет жить богатый врач, и эти слова подтверждала припаркованная перед домом белоснежная шестёрка Жигулей – по тем временам, по сути, Мерседес отечественного автопрома. Иногда я видел, как эта машина подъезжала ĸ самым воротам, и из нее выходил толстенький лысый дядя в квадратных очках, который не спеша подходил ĸ задней двери и за руку помогал выйти из машины молодой стройной женщине с большим животом. Этот дядя и был тем врачом, о котором говорили. Звали его Василием Александровичем, а молодая женщина была его беременной супругой. Василий Александрович то ли в силу своей профессии, то ли из-за важного статуса в обществе, пользовался уважением среди всех соседей. Все, и даже моя бабушка, обращались ĸ нему исключительно по имени и отчеству. На его супругу же все смотрели совсем иначе и часто обсуждали их разницу в возрасте. Безусловно, отныне их семья стала главным центром притяжения на нашей улице. Для всех, кроме меня. Меня же теперь интересовал кот, живший в их доме. Кота звали Мифанчиĸом. Но бабушка, то ли плохо расслышав его имя, то ли просто не выговаривая его, называла кота то Механчиĸом, то Михалчиĸом… Мифанчиĸ был обычным непородистым длинношерстным рыжим котом, очень ленивым и безумно важным, словно понимая собственный статус из-за своей прописки. Его обожала вся окрестная детвора, стремясь как можно чаще взять его на руки и потискать, но всякий раз этому мешала его хозяйка – девочка Маша, которая была на нашей улице самой старшей и самой вредной, что, однако, не мешало почти всем соседским детям стремиться подружиться с ней. Маша организовывала все наши игры, которые проходили прямо перед её домом, а, значит, и перед нашим тоже. Машина семья приехала в Можайск из Архангельска. Я слабо представлял себе, где находится этот город, но почему-то был уверен, что Архангельск гораздо меньше и скромнее Можайска, если люди решили переехать оттуда именно в Можайск. Тот факт, что я жил в Москве, Машу, кажется, очень злил, потому что она уделяла этому очень много внимания.

– Это вам не в Москве! Конечно, в Москве таких игр, наверное, и не знают. Ну, правильно, он же из Москвы! – говорила она в любой ситуации, когда я чего-то не знал или чего-то не умел. Как-то раз вся детвора встретила меня радостными криками:

– Вова, мы сейчас слышали песню, в которой поют о том, что все москвичи – дураки и козлы!

Я не поверил, и тогда Маша с торжествующей улыбкой нажала на кнопку маленького двухкассетного магнитофона, из которого запела группа «Комбинация»:

– Дорогие москвичи, сладки ваши калачи!

Я стоял перед злорадствующей оравой детей и не понимал, почему один я не слышу слово «дураки».

Летний вечер на Железнодорожной. Холст, масло

Из всех соседских детей лишь один ребёнок не дружил с Машей, и это была моя близкая подруга, жившая в соседнем доме. Мы дружили с ней, по сути, с самого рождения, потому что наши мамы дружили между собой с детства. Подруга была старше меня на один год, и часто эта разница в возрасте оборачивалась для меня ушибами и ссадинами, потому что то, что для ее возраста было нормальным, для меня становилось опасным. Например, однажды мы вместе качались на качелях в соседском саду, и подруга стремилась раскачать их как можно сильнее, а я, еще не слишком уверенно державшийся, на одном из виражей свалился в ближайший куст ĸрыжовниĸа. Подругу звали Юлька. Между нашими участками почти не было забора, лишь висевшая на нескольких столбах перекладина обозначала границы. Местами ĸ этой перекладине были прикручены железные арматурные спинки от старых кроватей, которые в свое время, видимо, решили не выбрасывать и пустить в дело. У соседей был довольно большой по меркам нашей улицы дом, на котором висела табличка «Дом образцового содержания». Одним окном дом смотрел на наш двор, и Юлька всегда знала, когда я выходил гулять. С противоположной стороны дом выходил на соседнюю улицу парадным входом и большим крыльцом, на котором мы проводили большую часть наших игр. На крыльце мы делали «заготовки на зиму», которые представляли собой маленькие баночки с рябиной, залитой водой – по примеру взрослых, которые каждое лето закатывали трехлитровые банки со смородиновым компотом. На крыльце мы играли в героев детских фильмов и мультфильмов. На крыльце Юлька показывала мне своих кукол и катала мои машинки.

– Я буду долго гнать велосипед! – в который уже раз запела Юлька, стоя на ступеньках крыльца, вглядываясь в воображаемую толпу зрителей.

– А ты какую песню будешь петь? – поинтересовалась она, повернувшись ко мне.

– Я еще не выбрал! – задумавшись, ответил я. На тот момент в моем репертуаре песен было много – от старых Машины времени и Валерия Леонтьева до совсем новой песни про Светку Соколову. До концерта, который мы решили устроить для всех наших соседей, оставалось еще немного времени, и выбор песни я отложил на самый последний момент. Куда более важным мне казалось успеть пригласить всех, кого мы хотели пригласить. А список гостей был не маленьким. Начинался он с наших родителей и бабушек. Следом шли все бабушки с нашей и соседней улиц. Кроме них мы решили пригласить семью Шаговых, живших напротив Юльки. Шаговы пользовались дурной репутацией в нашей округе. Глава семьи – дядя Вася – был немного чудаковатым коренастым мужичком, похожим на Винни-Пуха. Дядя Вася работал на почте и часто приезжал домой на грузовой почтовой машине. Его жена – тетя Вера – довольно полная женщина, похожая и внешне, и голосом на Фрекен Бок, любила поболтать со всеми соседями, проходившими мимо их дома. У дяди Васи и тети Веры было два сына. Старший был ровесником Юльки, но внешне казался гораздо младше нас – тихий и щуплый, он был полной противоположностью своему младшему брату, которого считали одним из главных хулиганов нашей улицы.

– Будешь плохо учиться, станешь, как Шагов! – часто повторяла моя бабушка, подразумевая младшего, и этот пример на меня неплохо действовал. Мне не очень-то хотелось видеть его на нашем концерте, но пригласить одних только дядю Васю с тетей Верой было невозможно. Когда все приглашения были разосланы, мы занялись подготовкой зрительного зала, которым должен был стать соседский двор перед крыльцом. Юлькина бабушка – тетя Маруся – щедро выделила нам все свободные стулья и лавочки, которые мы расставили по всему двору. Последним этапом подготовки были наши наряды. Юльку одели в праздничное платье, меня в белую рубашку и большой синий бант, который мама повязала мне вместо бабочки. Всё было готово. Когда мы весело вышли на крыльцо, то не поверили своим глазам – все места во дворе были заняты. Пришли абсолютно все, кого мы пригласили. Зрителей было столько, что нам мог бы позавидовать любой муниципальный духовой оркестр. Нас встретили овациями, и когда они стихли, Юлька запела:

– Я буду долго гнать велосипед…

Кто-то из бабушек ей подпевал, кто-то просто одобрительно кивал, кто-то хлопал в ладоши. Когда Юлька закончила петь, все устремили взгляды на меня, а я, насупившись и спрятав нос за своим синим бантом, промычал:

– А я не буду петь!

Наши игры в саду или на крыльце тянулись до вечера, а вечером мы выходили на улицу вместе с родителями, чтобы покататься на велосипедах и поиграть в мяч. Эти летние вечера я особенно любил. То, что Юлька не дружила с Машей, в какой-то момент стало для меня большой проблемой. Если Маша приходила ĸ нам во двор, и Юлька видела это в окно, она переставала со мной разговаривать. Если мы играли с Юлькой, разговаривать со мной переставала Маша, не пуская меня во все игры, которые проходили с ее участием. Женская ревность, которую я познал в столь юном возрасте, ставила меня перед выбором, который я не хотел делать. Решение этой проблемы я видел в том, чтобы подружить Юльку с Машей. Однажды мне это удалось, но с той минуты они обе перестали дружить со мной. Я же в свою очередь стал дружить с Машиным родственником, который был моим ровесником и жил через пять домов от нас. Звали его Сережей. У него была светлая кудрявая голова, с которой очень редко пропадала улыбка. Сережа всегда был опрятен и аккуратен, не в пример мне. Моя бабушка всегда ставила мне его в пример:

– Посмотри, Сережа в рубашке, а ты куда собрался в этой футболке?

– Сережа в брюках, а ты в шортах!

Сережа, и в правду, всегда был в брюках и рубашке, словно кроме них у него больше ничего и не было. Хотя в бедности его вряд ли можно было заподозрить – он жил в хорошем доме, родственники были зажиточными, кроме того у него был крутой по тем временам велосипед – «Десна». Когда Сережа разговаривал, у него очень забавно получалась буква «ш», словно он произносил ее вместе с «ф». Дружба с Сережей сильно отличалась от дружбы с Юлькой. Мы уже не были так сильно привязаны ĸ дому, часто уезжали на велосипедах либо ĸ оврагу, либо ĸ железной дороге, не смотря на то, что и то, и другое было для нас под запретом. У оврага мы любили сидеть на закате и любоваться золотым небом, под которым в вечернем летнем мареве скучала Октябрьская улица – один из самых провинциальных районов нашего провинциального города. На железной же дороге мы занимались очень важным делом – раскладывали на рельсах крышечки от бутылок из под молока в ожидании поезда. Когда поезд проходил, крышечки превращались под его колёсами в самодельные монетки. Если же на улице шел дождь, мы часами сидели у меня дома за шахматами или конструктором. Так мы провели не одно лето, но со временем мы стали общаться реже. В какой-то момент мы совсем не виделись, и когда встретились спустя несколько лет, Сережу было не узнать. Из скромного щупленького аккуратного кудрявого мальчика он превратился в огромную скалу, потому что увлёкся культуризмом. Но что меня удивило больше всего, так это резкая перемена в отношении ĸ нему взрослых. Если раньше Сережа был для меня примером, то теперь Сережа был лентяем. И, что еще смешнее, Сережа в тот момент перестал носить рубашки, а я, наоборот, начал!

Наша улица жила ровной и спокойной жизнью, которую, казалось, не трогали перемены, происходившие вокруг. Разница чувствовалась лишь в мелочах – вместо рисования мелом на асфальте любимым детским занятием теперь были игры с брызгалками. Эти игрушки делались самостоятельно из двухлитровых бутылок новых в те времена Кока-Колы и Фанты. В крышечках гвоздем пробивалась маленькая дырочка, через которую можно было брызгаться водой. Кто-то из детей экспериментировал, пытаясь усовершенствовать свое оружие, вставляя в дырочку корпус от шариковой ручки, рассчитывая, что с ее помощью струя воды станет длиннее, хотя на деле ничего не менялось. В мокрых баталиях очень часто принимали участие чуть ли не все дети ближайших улиц, но мне долгое время приходилось наблюдать за ними со стороны. Колу родители нам не покупали, считая, что привычный лимонад из стеклянных бутылок гораздо лучше «этой химии», поэтому у меня не было столь заветной пластиковой бутылки. И лишь спустя год мамина тётка, приехав как-то в гости, спросила:

– Что вы хотите, газировку или мороженое?

А поскольку родителей в тот момент рядом не было, мы выбрали газировку и показали в ларьке, какую именно – как сейчас помню – полуторалитровая пластиковая бутылка с каким-то ярко-оранжевым напитком. Сказать, что я в тот момент был счастлив, значит не сказать ничего. В тот же вечер я уже носился по соседней улице весь мокрый, но счастливый. Кроме детских игр можно было заметить еще одно изменение – у некоторых соседей появились иномарки. Это были Форды, Ауди и Мерседесы 80-х годов, которые до того момента я мог видеть лишь на вкладышах жвачек. Но таких машин было очень мало. Однако, перемены были близко.

Никто не знал откуда на нашей улице появился маленький светловолосый мальчик. В первый раз я увидел его, когда мы шли домой от электрички – он стоял совершенно один посреди дороги прямо напротив нашего дома, держа в руке палку. Когда мы приблизились ĸ нему, он неожиданно спустил штаны, сел и навалил там же посреди дороги огромную кучу, после чего натянул штаны обратно и убежал на соседнюю улицу, весело крича:

– Аыыыы!!!

На вид ему было около трех лет. Семья этого мальчика незадолго до этого поселилась в новеньком большом доме на соседней улице. Мальчика звали Никитой, все вокруг называли его Никиткой. Он был очень шустрым и хулиганистый парнем, но не умел разговаривать, и «Аыыы» было его единственным словом, которым он объяснял абсолютно все. Родители Никитки работали в торговле и жили по тем временам очень не бедно.

Кроме Никитки у них был еще один сын – старший, которого звали Стасом. С ним мы довольно быстро нашли общий язык, хотя общих интересов у нас практически не было. Стасу не хватало общения, потому что он никого вокруг не знал, а многие соседи не очень охотно пускали его ĸ своим детям, видимо, относясь с большим недоверием ĸ его семье. Мне же очень нравилось у него дома. Комната Стаса занимала половину мансарды и была по нашим меркам просто огромной. Из всего, что в ней было, меня больше всего привлекал видеомагнитофон – в те годы мечта очень многих. Целыми днями мы смотрели фильмы и мультфильмы, и это казалось чем-то очень крутым. Периодически в комнату заглядывала мама Стаса, принося нам то жареную курицу, то большую бутылку обожаемой Фанты, то целую тарелку бананов и киви, которые дома мы видели нечасто. Когда бабушка узнала, с кем я провожу время, она была недовольна.

– Не водись с ним! – просила она, но я не слушал ее. Хотя уже ĸ концу лета из-за отсутствия общих интересов мы практически перестали общаться. Какое-то время мы просто здоровались, но не общались. Потом Стас все больше стал общаться с гораздо более старшей компанией. Для него это было, как какое-то признание, как какой-то статус. Для компании же было очень удобно держать у себя парня, который мог в любой момент принести для них из дома все, что угодно – от сигарет до коньяка. В какой-то момент эта компания стала вести себя достаточно агрессивно, и многие старались держаться от них подальше, хотя без драк все же дело не обходилось. Так продолжалось два лета, а потом бабушка как-то между делом рассказала мне, что Стаса застрелил из ружья собственный отец. С тех пор их дом опустел.

Компания старших ребят редко когда лезла ĸ младшим. В те годы они само утверждались, гоняя по нашей улице на мотоциклах, получая в след кучу проклятий от бабушки, и лишние взаимоотношения с «мелкими», как нас называли, были для них неинтересны. Единственным, кто нарушал этот нейтралитет, был толстый парень, живший на углу нашей и соседней улиц. Парень любил цепляться ко мне из-за моих занятий музыкой, а я вел с ним весьма дерзко, потому что мне в те годы очень нравилась его младшая сестра. Что его удерживало от того, чтобы не надавать мне по голове, я не знаю, ведь он был гораздо старше меня, а в размерах я был меньше вдвое, но картина для всех остальных ребят из нашей компании была странная – огромный парень, сидя на мотоцикле, угрожает худому прыщавому подростку, что если тот не перестанет «дуть в свою дуду», он засунет ему ее в одно место, а подросток деловито складывает руки на груди и говорит:

– А будешь возникать, я буду заниматься еще чаще!

И огромный парень почему-то уезжал.

Компания, с которой я общался в те годы, была чуть младше меня – это были друзья моего младшего брата, с которыми в какой-то момент стал общаться и я. Все лето напролет мы катались на велосипедах и играли в карты. Когда я увлёкся футболом, вся компания последовала моему примеру, и теперь уже вместо велосипедов у нас был один мяч, который мы гоняли с утра до ночи по нашей улице. Одного из ребят звали Андреем. В компании он всегда любил кривляться и шутить. У него была очень живая мимика и напрочь отсутствовало чувство неловкости – он мог запросто очень громко рыгнуть и потом еще несколько раз повторить это на бис. Когда чуть позже я увидел фильмы с Джимом Керри, то понял, что Андрей старался его во всем копировать. А внешне он был похож на бразильского футболиста Рональдо. Сходство усиливали бритая наголо голова и почти черный загар, который прилипал ĸ нему в самом начале лета и держался до осени. Другого парня звали Пашей. Он был на год младше Андрея, и большинство своих шуток и подколов Андрей отрабатывал именно на Паше. Паша всегда очень серьезно относился ко всему, что мы делали. Например, когда мы начали играть в футбол, он тут же записался в можайскую футбольную школу. А любой карточный проигрыш переживал гораздо сильнее, чем остальные, хотя, вероятно, причиной этому были вечные подколки Андрея. Третьим в компании был тот самый парень, с которым мы попали в милицию. Звали его Сережей. В Можайск он приезжал ĸ своей бабушке откуда-то издалека. Сережа был немного толстоват, говорил с белорусским акцентом и лучше остальных играл во все наши игры.

Наша улица, хоть и считалась одной из главных и центральных в Можайске, тянулась до самой окраины города, упираясь в железную дорогу. В самом конце улицы стоял большой двухэтажный дом, о котором даже во времена моего детства ходили легенды. Дом, хоть и был жилой, находился в стадии строительства, которое тянулось, если верить моей маме, не один десяток лет. Хозяином дома был столь же легендарный человек, которого звали Колей, но практически никто на нашей улице не называл его по имени. Для всех он был Прониным. Пронин очень много пил, настолько много, что трезвым я его, кажется, не видел ни разу в жизни. Каждый вечер он выходил на улицу с большим железным рупором и развлекал всех соседей, декламируя в рупор:

– Жители Красных партизан, все спокойно, все хорошо!

Когда нужно было привести в пример кого-то ну очень отрицательного, бабушка вспоминала Пронина:

– Будешь себя плохо вести, Пронин придет!

Зачем он ĸ нам придет я не понимал, но эти слова на меня действовали. Правда, иногда Пронин ĸ нам, действительно, приходил, и бабушка ĸ этому не имела никакого отношения – с ним общался дядя Женя. Каждый такой визит сопровождался детскими слезами, и Пронин искренне не понимал, почему дети шарахаются от него, как от лешего. В один из таких визитов моя младшая сестра набралась невиданной смелости, подошла ĸ Пронину и прошипела на него:

– Ты!!! Пронин!!!

Когда Пронин умер, практически никто из соседей этого даже не заметил. Улица продолжала жить своими заботами, словно Пронин никогда тут и не жил, и никто по вечерам не успокаивал соседей, декламируя в свой рупор:

– Жители Красных партизан, все спокойно, все хорошо!

Строительство дома ĸ тому моменту так и не закончилось.

В каждой деревне раньше были дома, в которых жили затворники – старики, которых практически невозможно было увидеть на улице. За жизнью в деревне они наблюдали из окна, и, зачастую, вызывали неподдельный интерес у детей. В прочем, если почитать Харпер Ли, то таких затворников можно найти и в США, и не обязательно стариков. Вспомните "Убить пересмешника" и Страшилу Редли.

Летний вечер в Верее. Бумага, акварель

На нашей улице такой затворницей была худощавая и очень бледная старушка – бабушкина подруга, которую все звали не по имени, а по отчеству – Адамовна. Адамовна целыми днями сидела у окна, словно призрак. Мы часто играли перед этим окном, потому что наш дом был почти напротив, и мне казалось, что она все время за нами смотрит. Я помню, как однажды бабушка пошла ĸ ней в гости и взяла меня с собой. Идти было страшно, и, оказавшись на кухне у Адамовны, я старался держаться от неё подальше, но меня очень манило её окно, хотелось взглянуть на нашу улицу через него. И я взглянул. И страх волшебным образом исчез. С тех пор я всегда просился взять меня с собой, когда бабушка шла ĸ Адамовне, и так продолжалось до тех пор, пока однажды среди зимы мама не сказала мне, что Адамовна умерла. Она больше не смотрела через своё тёмное окно на наши детские забавы, и мне стало не хватать её взгляда. А через пару лет бабушка начала снова брать меня с собой "ĸ Адамовне", но вместо Адамовны нас встречал Андреич – ее родственник – добрый и веселый старичок с озорным почти детским смехом. Андреич был очень хозяйственным. В его саду росло очень много цветов, ĸ которым вели деревянные дорожки, немного приподнятые над землей. Таких дорожек я не видел больше ни в одном саду. К Андреевичу часто обращались за советом, если нужно было что-то посадить или что-то починить, и он никому не отказывал в помощи.

За водой. Бумага, акварель

В детстве я очень не любил деревенские двухэтажные дома. Мне всегда казалось, что они очень хрупкие, что во многом было обусловлено состоянием этих домов в Можайске – слегка покосившиеся, с отъезжающей в сторону террасой. Такие дома в России начали строить при Екатерине – с каменным первым этажом и деревянным вторым – они лучше противостояли городским пожарам. У нас в Можайске таких домов было много – в начале 20 века их строили очень много, и большинство из них пережили войну и оккупацию. Только на нашей улице их было 4 или 5. Один из них стоял напротив типографии, окружённый с двух сторон магазинами: слева – книжным, справа – новым – ферменным, который я по незнанию такого слова считал "фирменным", что для конца 80-х и начала 90-х было вполне естественным. На первом этаже этого дома жила большая семья, второй же этаж занимала одинокая старушка – бабушкина подруга. Звали её Алевтина. Она вела довольно замкнутый образ жизни, с людьми общалась мало, но моей бабушке всегда была рада и они часто проводили за беседой не один час. Алевтина любила курить и очень часто моргала глазами, что на меня производило огромное впечатление. Казалось, что глядя на неё, я сам начинал моргать чаще. Помню, как зимой 97-ого года мы с бабушкой, как обычно, гостили у Алевтины и засиделись до темна. За окном на небе ярким пятном висела комета Хейла Боппа (висела уже третью неделю), и мне хотелось поскорей идти на улицу, чтобы понаблюдать за ней, но бабушка всё не уходила, а Алевтина каждый раз, когда я спрашивал у бабушки, когда же мы пойдём домой, наливала мне свежего чая и подсыпала в вазу мои любимые сушки. А спустя несколько месяцев я узнал от мамы, что этот дом полностью сгорел вместе с Алевтиной. По удивительному совпадению примерно в те же времена сгорел соседний ферменный (или фирменный) магазин.