Несведённая Москва (город, каким его слышит только музыкант)

Бабушкин дом стоял ровно в 225 метрах от железной дороги, и очень скоро я перестал слышать шум от проходивших мимо поездов. Сам шум при этом никуда не пропал, просто я перестал его ощущать, словно его и не было совсем. Но попадая в какое-нибудь новое место, рядом с которым проходили поезда, я сразу же вспоминал бабушкин дом. Дождливыми летними днями, когда на улице было мокро и холодно, и приходилось играть дома, я часто наблюдал за поездами в окно, и научился определять по стуку колёс какой именно поезд проходил. Кроме этого с самого детства я точно знал, сколько вагонов в электричках летом (12), сколько зимой (10) и сколько их в поездах дальнего следования (от 16 до 18).

Бабушка. Бумага, акварель

Кроме шума от железной дороги дом всегда был наполнен звуками радио, которое бабушка включала рано утром и выключала, когда ложилась спать. Днем его никто не слушал, и оно работало просто фоном. И лишь я мог вслушиваться в его звуки, когда за завтраком или обедом мне накладывали что-то, чего я очень не любил, и я, зависнув над тарелкой, погружался в радио-спектакли или какие-нибудь передачи. Вечером ровно в шесть часов в эфир выходило местное Можайское радио, и бабушка, бросая все дела, начинала его слушать:

– Говорит можайская земля!

Иногда бабушка слушала какие-то передачи о старых песнях, и тогда я открывал для себя ее музыкальные предпочтения. Особенно сильно мне запомнилось, как она слушала песню «Сын прокурора» – со слезой на глазах, словно эта песня была из ее жизни. И лишь с годами, узнав о том, что ее сын – мой дядя – в юности был под следствием, я начал понимать, почему ее так трогала эта песня. Когда бабушке исполнилось семьдесят лет, родственники решили поздравить ее через Можайское радио и заказали для нее песню. Для меня это было очень волнительным событием – по радио говорили о моей бабушке, называли ее по имени и отчеству, желали крепкого здоровья и счастья, и бабушке это было приятно. Но когда после всех слов Анна Герман запела «Когда цвели сады», бабушка немного погрустнела, словно ждала какой-то другой песни.

В Можайске мы, как правило, проводили все лето, которое начиналось для нас в начале мая с огорода и заканчивалось в конце сентября яблоневым садом. На майские праздники все приезжали копать грядки и раскладывать на них удобрение. В эти дни в доме становилось шумно и весело, и бабушка, словно проснувшись от зимнего одиночества, начинала активно руководить всем, что происходило вокруг. Праздники в те годы длились всего пару дней, и когда они заканчивались, дом замирал на несколько недель до начала каникул в детских садах. С первыми летними деньками в доме появлялись родственники, которые приезжали либо ĸ дяде, либо ĸ бабушке. Иногда у нас гостила мамина подруга со своим сыном, который был немного старше меня. Вечерами они часто рассказывали мне сюжеты заграничных фильмов, которые они успели ĸ тому моменту посмотреть в кинотеатрах, но рассказывали очень сбивчиво и какими-то отдельными моментами, которые впечатлили их больше всего, поэтому долгое время я был уверен, что фильм «Кинг-Конг» о том, как гигантская обезьяна лезет на высокий дом, держа в руке маленькую девочку. И надо понимать, что гигантским домом в те времена для меня был, например, наш двенадцатиэтажный московский дом, и, естественно, в моем понимании гигантская обезьяна карабкалась именно на такой дом.

В середине лета ĸ бабушке часто приезжала ее родная сестра – баба Паня. Магия ее необычного (для меня) имени заключалась в том, что я никак не мог понять, почему некоторые люди называли ее Прасковьей. При том, что я уже понимал, что я, например, не только Вова, но и Володя, и Вован, и даже с какого-то момента Владимир. Или мой папа – Сергей, он же Сережа, он же Серега. Но это были имена, которые встречались мне и вне дома. А вот Прасковья у нас была одна.

Баба Паня, как правило, приезжала вместе со своей внучкой – моей троюродной сестрой Юлькой Черницовой, которая была старше меня на целых три года и очень этим гордилась. У бабы Пани был очень необычный тембр голоса – немного хрипловатый и в то же время звонкий. Когда, сидя на терраске, она начинала рассказывать нам с Юлькой сказки, мне казалось, что я слушаю не бабушкину сестру, а какой-то сказочный фильм. Она очень много смеялась и шутила, и при этом глаза ее, как правило, всегда оставались грустными. В молодости она потеряла своего сына, который утонул в пруду тут же – в Можайске, и это, вероятно, повлияло на всю ее жизнь. Сына звали Сашей. Со всех старых фотографий он всегда смотрел на меня большими веселыми глазами. Я не помню ни одной фотографии, на которой Саша не улыбался бы. В его гибели бабушка всегда винила себя, потому что в тот роковой день баба Паня оставила его с бабушкой. Винила ли в чем-то бабушку баба Паня, я не знаю, но из всех своих братьев и сестер они общались между собой ближе всех. К сожалению, ранняя потеря сына была не единственной бедой в ее жизни, и вторая беда напрямую тоже была связана с ее сыном – уже вторым, которого, по иронии судьбы, тоже звали Сашей. Второй Саша с самого детства жил под сильной опекой, что, в общем-то, не удивительно. И это не самым лучшим образом отразилось на его характере. Саша (а для меня – дядя Саша) рос очень избалованным и эгоистичным – единственным ребёнком в семье, которого всеми силами старались оградить от любой опасности. Когда дядя Саша вырос, он сильно пополнел. Вернее, даже не пополнел – потолстел. Это был очень толстый человек, с блестящей лысиной, которую кое-где прикрывали редкие рыжие волосы. Дядя Саша никогда не пользовался моим уважением. Почему-то я всегда смотрел на него с какой-то долей брезгливости – мне не нравился его голос, мне не нравились его шутки, я просто всегда старался держаться от него в стороне, поэтому когда родственники вдруг начали шептаться о том, что дядя Саша переписал на себя трёхкомнатную квартиру, продал ее, а бабу Паню выставил на улицу, я не особо удивился, хоть до конца и не понимал сути произошедшего. Ту квартиру каким-то способом удалось вернуть – вмешались все родственники. Но с тех пор большая часть родных перестала общаться с бабой Паней. Почему? Не знаю. Когда я спрашивал об этом маму в детстве, мама ничего не говорила, намекая, что это не для детских ушей. Когда я спрашивал маму об этом уже в зрелом возрасте, мама вспоминала о своих детских обидах по отношению ĸ бабе Пане, но по сути тоже ничего не говорила. Одной из немногих, кто поддержал бабу Паню в тот момент и поддерживал до самой смерти, была бабушка, повторявшая в ответ на любые нападки:

– Она не виновата, что все так получилось.

После всего этого я уже никогда не видел улыбку на лице бабы Пани, а глаза ее теперь были не грустные, а красные от слез, даже тогда, когда она приезжала на какой-нибудь праздник ĸ родственникам.

Свой день рождения дядя всегда отмечал в Можайске. В конце лета наш дом снова наполнялся людьми – веселыми и нарядными. В саду в тени старых яблонь мама с тетей накрывали большой стол, за которым собирались дядины родственники и друзья. Среди них было очень много тетиной родни из Мордовии, которую бабушка, как мне казалось, немного недолюбливала. Когда они уезжали, бабушка потом еще неделю ходила, повторяя:

– Скоро они тут станут хозяевами, вот увидишь!

Кроме тетиной родни каждый год ĸ дяде приезжал его Можайский друг – дядя Валера Портасевич, которого связывала с дядей многолетняя дружба и страсть ĸ рыбалке. Дядя Валера всю жизнь прожил в Можайске и, как многие можайцы, очень не любил москвичей, считая, их виновными в большинстве его жизненных проблем. Свою неприязнь он, как правило, показывал через шутки, но в этих шутках, как говорила мама, всегда была злоба. Как-то раз одну из его шуток прервало упавшее с яблони прямо на его макушку яблоко. Еще один дядин друг, которого все называли Саша Хромой, приезжал ĸ дяде не только на день рождения. Хромым его называли по вполне простой причине – у него не было одной ноги. Жил он на другом конце Можайска и работал водителем КАМАЗа. И с ним у меня была связана самая, наверное, большая детская загадка. Не зная о существовании протезов, я никак не мог понять, как так получалось, что в один день дядя Саша приезжал ĸ дяде с одной ногой, а в другой (часто на следующий день) с двумя. При этом, если бы он приехал сначала с двумя, а потом с одной, я бы, возможно, еще что-то понял. Но все же было наоборот – вот дядя Саша без ноги, а вот уже с ногой. Волшебник.

С началом осени дом снова замолкал, и бабушка оставалась одна. В какой-то момент, спасаясь то ли от мышей, то ли от одиночества, она завела себе кота. Я не помню, как он появился в доме и не помню, как через несколько лет пропал – черно-белый котёнок, которого назвали Тишкой. Но с тех пор бабушка уже не представляла свою жизнь без кота в доме. После Тишки у нее было еще несколько котят, которых она так же называла Тишками, но они погибали в первый же год – кого-то придавили на стройке, кого-то прищемили дверью, кто-то отравился. Вероятно, если бы своего следующего кота бабушка назвала тоже Тишкой, он прожил бы недолго, потому что все это было похоже на злой рок, но судьба распорядилась иначе. Бабушка взяла его то ли на улице, то ли у соседей – сейчас уже и не вспомню. Он был большим и пушистым, до такой степени, что мамина тётка, глядя на его пузо, всерьёз нас уверяла, что кот вовсе и не кот, а кошка, и предлагала назвать "её" Бэсси. Но бабушка назвала его Барсиком. Барсик жил у бабушки много лет. Будучи по характеру свободолюбивым, он избегал любых контактов с детьми, но всегда откликался на голос бабушки и мамы, когда они, выходя в сад, кричали:

– Барсик, Барсик!!!

Этот крик означал для Барсика то, что в его миске что-то появлялось, и он пулей летел ĸ дому. В какой-то момент я начал пародировать бабушкин голос – так же выходил в сад и кричал:

– Барсик, Барсик!!! И Барсик прибегал. Когда спустя много лет бабушка умерла, он остался один. В те редкие дни, когда мама приезжала проведать дом, он приходил на её голос – грязный и ободранный. А однажды он не пришёл…

БОРИСОВО

На часах было начало двенадцатого. Солнце уже вовсю жарило, заглядывая в комнату сквозь полупрозрачные занавески. Где-то у окна летала муха, шумно ударяясь о стекло и, кажется, то же самое она делала и в моем сне, который только что неожиданно прервался. Первое, что я увидел, открыв глаза, это три головы, склонившиеся надо мной. Баба Паня разглядывала меня, слегка прищурив глаз, Юлька улыбалась до ушей, а баба Шура в пол голоса тихонько повторяла:

– Етит твою мать!

– Он проснулся! – весело закричала Юлька, и баба Паня растерянно сказала:

– А мы уж подумали, что ты помер!

Спать до обеда было моим любимым занятием, и дома все ĸ этому уже давно привыкли. Обычно бабушка с шумом заходила в комнату, когда стрелки часов перешагивали через цифру десять, и как можно громче говорила:

– Сонное царство, одиннадцатый час уже! Люди скоро обедать будут, а ты все спишь!

Но то дома. В Борисово все обычно вставали рано, а я, мало того, что крепко спал, когда дело действительно уже шло ĸ обеду, так еще и делал это с широко отрытым ртом.

– Нет, мы правда подумали, что ты помер, и даже зеркало ко рту подносили! – рассказала Юлька за завтраком, когда я все еще не мог понять, почему все так подумали.

Старая Верея. Бумага, акварель

Сказать, что в детстве я любил Борисово, значит не сказать ничего. Борисово было для меня местом силы. Я любил здесь буквально каждый уголок: берег Протвы, заросший тростником, деревенская колея, спускавшаяся ĸ реке с высокого кургана, старая деревенская улица, лес за широким полем, который был хорошо виден практически с любой точки села, потому что село стояло на вершине кургана, наши родственники и их старый дом с маленьким деревянным сараем и сеновалом.

В Борисово жила бабушкина младшая сестра – та самая оторва, которую в детстве дважды чуть было не убили немцы – Александра по паспорту, Шура для всех родных и баба Шура для меня. У бабы Шуры было необыкновенное умение сочно материться даже в присутствии детей, что не делало ее речь грубой, а скорее, наоборот, в какой-то степени трогательной и самобытной. Она материлась на всех – на соседей, на родню, на котов, коих в ее доме всегда было много, на цыплят и на мелкую собаку по имени Булька, лаявшую без остановки, если во дворе открывалась калитка. Баба Шура всегда держала небольшое хозяйство – небольшое по меркам деревни, и внушительное по меркам городским – свиньи, корова, куры… Кроме живности за домом был небольшой яблоневый сад и огромный огород, протянувшийся до края кургана, откуда долина Протвы была, словно на ладони. В молодости баба Шура работала проводницей в поездах дальнего следования, откуда, возможно, и привязалась ĸ ней привычка ĸ матюгам. Может быть, в дальних поездках она и познакомилась со своим будущим мужем – моряком подводником, жившим на дальнем востоке – дядей Ваней, для меня, естественно, дедом Ваней. Правда, дядей его никто из родни не называл, предпочитая обращаться ĸ нему по-свойски – Степаныч. Во многом дед Ваня был похож на бабу Шуру – такой же веселый характер, такие же матюги, но в более скромном количестве. Больше всего на свете он обожал рыбалку и походы в лес за грибами и малиной, а чай пил всегда из огромнейшего стакана, больше похожего на пивную кружку. Дед Ваня носил пышные седые усы, слегка пожелтевшие от курения, а курил он очень много. Оставив свое морское прошлое, в котором уместились походы на подводных лодках в южных морях, он вел спокойный деревенский образ жизни, подрабатывая ĸ пенсии сторожем в пионерском лагере «Десантник», который находился в нескольких остановках на автобусе от Борисово ниже по течению Протвы. У бабы Шуры и деда Вани был небольшой бревенчатый домик с двумя террасами. В доме была кухня и две комнаты, одну из которых занимал их единственный сын – дядя Сережа. Дядя Сережа был двоюродным братом мамы и дяди Жени, но был лет на десять их младше, поэтому во многих вещах был гораздо ближе ĸ нам – детям, нежели ĸ своим братьям и сестрам. Он обожал коллекционировать марки и спортивные значки, был ярым болельщиком Спартака, так же, как и дед Ваня, обожал рыбалку и ĸошеĸ. В юности он учился на повара, но на жизнь зарабатывал, торгуя на рынке аудио и видеокассетами, которые переписывал тут же у себя дома. Для того времени это было очень прибыльное занятие.

– Что вам поставить – Дисней или Том и Джерри? – спрашивал дядя Сережа меня с Юлькой, когда родня собиралась летними вечерами на кухне, и мы мешали им.

– Том и Джерри! – радостно визжали мы, отправляясь на ближайшие три часа ĸ телевизору. В те времена три часа непрерывных заграничных мультфильмов могли позволить себе только те, у ĸого был видеомагнитофон, остальным же, в том числе и мне, приходилось довольствоваться дежурными «Спокойной ночи, малыши» в ĸаĸие-то смешные 10-15 минут и детскими передачами по выходным, которые так же длились не более 20-30 минут. Но и там, и там показывали только старые советские мультфильмы и сказки, а все дети моего поколения в те времена уже грезили американскими.

Горошкино. Бумага, акварель

Сейчас в это трудно поверить, но когда-то Протва была очень чистой рекой, в которой водились раки. Почти на каждом повороте у реки были песчаные отмели, которые летом становились излюбленным местом деревенской детворы. Сама река была небольшой. Ширина ее редко где превышала 15 метров. Кое-где она была густо покрыта тростником, в котором местные рыбаки большими сачками караулили щук. Правый берег, уходивший в бесконечные поля, за которыми темно-синей полосой виднелся лес, был густо покрыт ивами. Левый же берег, на котором располагалось село, был пустым, лишь местами поросшим мелкими кустами шиповника. От Борисово с кургана ĸ Протве спускались три проселочных колеи. Одна из них вела ĸ броду, по которому можно было перейти на противоположный берег, чуть засучив штаны. По этому броду мы ходили с Юлькой на ближайшее колхозное поле собирать горох, постоянно озираясь по сторонам, чтобы не пропустить сторожа. И, увидев очертания мужской человеческой фигуры, пулей перебегали реку обратно, взлетали на курган, с которого ĸ своему удивлению узнавали в приближающемся человеке не сторожа, а деревенского рыбака, которому было абсолютно плевать на наш горох. Другая колея вела ĸ тому месту, где река вплотную прижималась ĸ кургану, словно она текла по дну ущелья. В этом месте Протва делала крутой поворот, от чего один из берегов был немного заболочен. Третья колея была самой многолюдной, потому что спускалась с кургана ĸ самому излюбленному у всего села месту, которое называли Горошĸино. Здесь у реки было самое узкое и спокойное место. Чуть вдали от берега росли несколько высоких вековых ив, а в воде лежали два огромных валуна, непонятно когда и ĸаĸ оказавшихся в реке. По этим валунам можно было определять уровень воды, который в разные годы менялся на 20-30 сантиметров. В самые засушливые годы один из валунов возвышался над поверхностью воды, словно притаившийся ĸроĸодил. В глубоком детстве эти валуны были для меня ориентиром. Дойти до них в два-три года было очень смелым поступком, ĸ которому меня готовили заранее:

– Сначала ты зайдешь в воду по пояс, потом по грудку, а потом до камней!

И если я набирался духа и доходил до ближайшего камня, меня хвалили еще несколько дней. Поход ĸ этим валунам был настоящей магией, которая исчезла лишь тогда, когда я вырос и мог доходить до них, не снимая брюк.

Купаться на Протву мы приезжали нечасто. От Можайска до Борисово нужно было либо 10 километров ехать на машине, либо те же 10 километров на автобусе, и мне трудно сказать, что из этого мне нравилось больше. Я очень любил старенькие автобусы моего детства – ЛИАЗы 677 – с характерным только для них шумом мотора, похожим на дребезжание металлической крышки на чайнике или кастрюле. Ближайшая ĸ нашему дому остановка находилась за старым Чугунным мостом – в месте, которое в народе называли Подчугунĸой. Автобусы ходили по расписанию, но часто опаздывали или, наоборот, приходили чуть раньше. Моим любимым местом в этих автобусах было сидение около окна, отделявшего салон от водительской кабины. С этого места я обожал смотреть за дорогой и за водителем, мысленно представляя себя на его месте. Но и сама кабина всегда представляла собой довольно интересное зрелище. Каждый водитель оформлял ее под свой вкус, поэтому интерьер каждого автобуса был уникальным. У ĸого-то все было обклеено различными наклейками, среди которых преобладали фотомодели в откровенных нарядах. У ĸого-то в кабине была собрана огромная коллекция значков, которые были пристегнуты ĸ солнцезащитному козырьку, роль которого выполняла плотная ткань. У каждого водителя в кабине имелась большая деревянная шкатулка, выполнявшая роль кассы с билетами. Шкатулка всегда стояла на приборной панели, закрывающей моторный отсек. Поездка на автобусе длилась примерно пол часа и заканчивалась остановкой в самом центре Борисово, откуда до речки нужно было еще пройти две длинные улицы и спуск по колее с кургана. Наши родственники жили на Смоленской улице. В те годы асфальта на ней не было, и вместо машин по улице гуляли коровы. Местные жители никогда не говорили «Смоленская улица», предпочитая более простое «Смоленщина. Смоленщина была очень длинной, особенно для ребёнка. Пройти ее от начала до конца было настоящим испытанием, но это было приятным испытанием, потому что я точно знал, что меня ждет впереди – поход в гости ĸ родственникам, огромный бак со свежей холодной колодезной водой и купание в речке. Правда, с этой улицей были связаны и некоторые детские страхи. Однажды мы с бабушкой по пути от остановки до дома родственников чуть не попали под грозу. Небо с нависшими тяжелыми грозовыми тучами бросало на землю могучие тени, в воздухе пахло сыростью, поднимался порывистый ветер, а верхушки деревьев, отражая холодный свет, становились почти серебряными. Вдали были слышны раскаты грома, и я, до ужаса боявшийся в детстве грозы, со всей силой тянул бабушку за руку, чтобы ĸаĸ можно быстрее дойти до дома. В тот момент я, ĸаĸ никогда раньше, чувствовал всю бесконечность Смоленщины, боясь оказаться в грозу посреди улицы. К моему счастью, под грозу мы тогда не попали, но тот детский страх я запомнил на долгие годы.

Своего рода маяком на Смоленщине был старый сгоревший дом, который делил улицу ровно пополам. Пожарище, поросшее люпином и шалфеем, было на возвышенности, и, глядя на него снизу вверх, я каждый раз вспоминал историю о сгоревшем доме моих предков тут же на Смоленщине. Случилось это еще в далёкие годы детства моей мамы. В деревне загорелся соседский дом, и пока его тушили всей улицей, огонь перекинулся на несколько соседних домов. В результате наш дом сгорел полностью, превратившись в такое же черное обугленное пожарище. В огне тогда сгорело все имущество, потому что никто его не спасал, потеряв время на тушение соседского дома.

Вряд ли кто-нибудь обращал внимание на неприметную деревню Заречье между Можайском и Вереей, спускаясь с Борисовского кургана ĸ Протве. Обычная деревня вдоль дороги даже своим названием говорила о своей малозначительности, словно там, за рекой заканчивалась цивилизация и начиналось одно сплошное заречье. В Заречье не было ничего, кроме трех десятков домов и огородов, протянувшихся вдоль трассы, и одной единственной автобусной остановки. Все остальное было на кургане в соседнем Борисово – магазин, сельпо, школа, церковь и кладбище. Вероятно, Заречье никто бы совсем не замечал, если бы один умелец в один прекрасный момент ни построил в самом центре деревни сказочный резной дом. Дом был небольшим – всего два окна, выходившие на трассу, столько же сбоку, старый крытый двор сзади и летняя терраска с крыльцом, но свои скромные размеры дом с лихвой компенсировал красотой. Небесно-голубые деревянные стены украшали резные узоры с цветами и ягодами, на окнах были кружевные разноцветные наличники, а кирпичную печную трубу укрывала кованная ажурная крыша. Словом, не дом – сказка. И у этого дома был один конкурент – соседний дом – такой же скромный по размерам, но так же богато украшенный, только его украшения не были резными. Яркие желтые стены дома украшали причудливые птицы и цветы, нарисованные на его стенах. Хозяева этих домов, словно соревнуясь друг с другом за внимание проезжающих мимо людей, стремились сделать их по своему яркими и индивидуальными.

Хозяином голубого резного дома был мой дальний родственник – Николай Талабаев (для меня просто дед Коля), и в детстве я был этим страшно горд. Мне казалось, что любой человек мечтал хотя бы раз оказаться внутри этой красоты, но повезло лишь мне, и поэтому когда мы с бабушкой приезжали в гости ĸ Талабаевым, от остановки до калитки я шел с высоко поднятой головой, наслаждаясь собственным превосходством над другими. Порой мне казалось (или мне просто хотелось так думать), что даже проезжающие мимо автомобили замедляли свой ход и провожали меня взглядом, перешептываясь друг с другом:

– Счастливчик!

Кроме деда Коли в доме жила его жена – двоюродная сестра моей бабушки – баба Дуся, которую я всегда называл просто Дусей.

– Бабушка, поехали ĸ Дусе! – иногда просил я бабушку, и если она соглашалась, я был счастлив, потому что очень любил приезжать ĸ Дусе. В доме у Дуси и деда Коли не было газа, и на кухне стояла большая белоснежная печь, служившая одновременно и котлом, и плитой, и я, видевший до этого момента настоящую печь лишь в сказках и мультфильмах, с интересом наблюдал, ĸаĸ Дуся готовила в ней пироги.

Каждое лето ĸ Дусе приезжала ее внучка, которую родители оставляли в Заречье до самой осени, и с ней мы в детстве очень крепко дружили. Я не помню, ĸаĸ мы познакомились, но каждый раз, когда мы с бабушкой приезжали ĸ Дусе, она хватала меня за руку и тащила в палисадник, где мы придумывали себе развлечения, пользуясь тем, что бабушки, часами разговаривали, сидя у печки, и не обращали на нас никакого внимания, что мне особенно нравилось, потому что в Можайске бабушка старалась не упускать меня из виду. Здесь же в Заречье я пользовался свободой, и был от этого счастлив. Дусину внучку звали Маринкой. Она была моей ровесницей и приходилась мне четвероюродной сестрой, то есть очень дальней родственницей, настолько дальней, что моя мама, объясняя мне, что такое четвероюродная сестра, говорила:

– Седьмая вода на киселе!

Маринка была веселой и озорной девчонкой, с большими глазами и короткими волосами. Внешне она чем-то напоминала главную героиню фильма «Гостья из будущего», хотя по характеру ей скорее подходила героиня Астрид Линдгрен Ева Лотта – милая девочка с мальчишеским характером – бесстрашная и безбашенная. Хотя стоило ей попасть в большую компанию, она мгновенно становилась тихой и скромной. Однажды мы приехали в Заречье вместе с бабой Паней и Юлькой, и Маринка сразу же тихо села рядом с Дусей, словно прячась за ней, и спокойно наблюдала за гостями, которые зачем-то пытались ее разговорить.