Дело чести Алексея и Софьи

Вместо вступления.

Заметка из газеты «Вчера, около трёх часов пополудни, на Невском проспекте, близ Пассажа, произошёл прискорбный случай. Неизвестный господин, назвавшийся князем Мышкиным-вторым, был уличён в мошенничестве коллежским регистратором П. И. Курочкиным. Господин Курочкин, человек почтенный, но, по всей видимости, несколько доверчивый, утверждал, что сей "князь" неделю назад выманил у него триста рублей под предлогом родственных чувств. Полиция, прибыв на место, не нашла в происшествии состава преступления, ибо "князь" предъявил документы, удостоверяющие его личность, а господин Курочкин не смог представить ни расписки, ни свидетелей. Дело было закрыто. Господин Курочкин удалился в расстроенных чувствах, грозясь "дойти до самого генерал-губернатора". Редакция же напоминает читателям: будьте бдительны, ибо мошенники не дремлют».

На Хитровке — этом чреве Петербурга, где ночлежки теснились друг к другу, как сельди в бочке, где воздух был пропитан запахом щей, водки и немытого тела, — новость о Курочкине разнеслась быстрее, чем пожар по сухой траве.

— Слышал, братцы? Опять эти «князья» объявились, — говорил рябой мужик с перебитым носом, по кличке Кирпич, сидя на корточках у ночлежки «У Кулака». — Регистратора какого-то обчистили. Триста рублей! Да за такие деньги я бы сам кого хошь обчистил!

— Триста рублей — тьфу, — сплюнул худой человек с бегающими глазами, по кличке Шмыга. — Вот ежели бы ты, Кирпич, знал, какие дела у Ланского бывают... Там не триста рублей, там тыщи летят. Вдовы, генеральши, княгини... Все плачут, все дают. А почему? Потому что ум у них есть. Не то что у нас, грешных.

— А кто такой Ланский? — спросил молодой парень, только что попавший на Хитровку и ещё не потерявший надежды вырваться отсюда.

Кирпич и Шмыга переглянулись. Шмыга наклонился к парню и прошептал:

— Ты, малый, помалкивай. Ланский — это не человек. Это... система. Понял? Система. И ежели ты в неё попадёшь — не выберешься.

Парень ничего не понял, но на всякий случай кивнул.

А на другом конце Хитровки, в трактире «Три пескаря», сидел человек в тёмном сюртуке и читал ту самую заметку из «Ведомостей». Человек улыбнулся. Улыбка была холодной, как петербургский ветер в январе.

— Курочкин, — произнёс он вслух. — Пётр Иванович. Надо запомнить.

Он достал из кармана маленькую записную книжку в сафьяновом переплёте, открыл её и записал: «Курочкин П. И., коллежский регистратор. Склонен к скандалам. Потенциальная угроза. Наблюдать».

Человека этого звали Михаил Ланский. И он был не просто мошенником. Он был художником. Художником обмана.

Пётр Иванович Курочкин родился в семье мелкого чиновника, который всю жизнь мечтал о генеральском чине, но дослужился лишь до титулярного советника и умер, так и не увидев желанного мундира. Пётр Иванович унаследовал от отца три вещи: ветхий сюртук, вечное перо и мечту о лучшей жизни.

Служил он в канцелярии Министерства путей сообщения, в самом дальнем углу, за шкафом, где пахло пылью и мышами. Жалование — сорок два рубля в месяц. На эти деньги можно было снять комнату в доходном доме на Лиговке, пообедать в дешёвой столовой и раз в неделю выпить рюмку водки в трактире. О богатой невесте Пётр Иванович мог только мечтать.

Он мечтал. Долго. Каждую ночь, лёжа на продавленном диване под тулупом, он представлял себе, как входит в бальный зал, как дамы в кружевах смотрят на него с восхищением, как он говорит: «Позвольте пригласить вас на мазурку», и как самая красивая, самая богатая, самая недоступная девица отвечает: «С удовольствием, Пётр Иванович».

Мечты были сладкие, как сахарная голова. Реальность — горькая, как хина.

В то утро, Пётр Иванович шёл по Невскому проспекту. Был он в своём единственном приличном сюртуке, вычищенном до блеска, но с заплатой на локте, которую он тщетно пытался скрыть, прижимая руку к телу. Настроение было скверное: вчера он получил выговор от начальника отделения за то, что перепутал номера дел. Тридцать копеек вычета из жалования. Обидно.

Он остановился у витрины ювелирного магазина на углу Невского и Большой Морской. За стеклом — золотые кольца, серьги с рубинами, брошь с изумрудом. Цены — как звёзды на небе: далеко и недостижимо. Пётр Иванович вздохнул.

— Милостивый государь!

Голос был мягкий, вкрадчивый, как бархат. Пётр Иванович обернулся.

Перед ним стоял господин лет сорока, высокий, стройный, в чёрном цилиндре и пальто с бобровым воротником. Лицо — благородное, с тонкими чертами, с лёгкой сединой на висках. Глаза — серые, умные, с искоркой. Улыбка — обезоруживающая.

— Простите, что беспокою, — сказал господин, — но вы поразительно похожи на моего покойного брата. Прямо как две капли воды. Позвольте представиться: князь Мышкин-второй, Лев Николаевич. А вас как величать?

Пётр Иванович растерялся. Князь? Настоящий князь? К нему, коллежскому регистратору, обращается настоящий князь?

— Курочкин, — пролепетал он. — Пётр Иванович. Коллежский регистратор.

— Пётр Иванович! — воскликнул князь, и в глазах его заблестели слёзы. — Какое совпадение! Моего брата тоже звали Петром. Петром Ивановичем. Он умер три года назад. Тиф. В Сибири. Я до сих пор не могу прийти в себя.

Пётр Иванович почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он тоже терял близких. Он знал, как это больно.

— Соболезную, — сказал он тихо.

— Спасибо, голубчик, — князь промокнул глаза платком. — Спасибо. Вы так похожи на него... И лицом, и манерами. Даже голос похож. Позвольте угостить вас обедом? В «Дюме»? Там готовят отличные устрицы. Я сегодня один, и мне так тоскливо...

Пётр Иванович колебался. С одной стороны — неудобно как-то. С другой — «Дюме»! Это же ресторан для богатых! Он там никогда не был. И устрицы... Он никогда не пробовал устриц.

— Ну что вы, право, — сказал князь, беря его под руку. — Пойдёмте. Один обед — что тут такого? Мы ведь почти родственники. Вы — как мой брат. Пойдёмте!

И Пётр Иванович пошёл.

Ресторан «Дюме» на Мойке был местом, где собиралась петербургская знать. Зеркала, хрусталь, ковры, лакеи во фраках. Пётр Иванович вошёл и оробел. Он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Князь, напротив, чувствовал себя как рыба в воде. Он заказал отдельный кабинет, устриц, шампанского, рябчиков, ананасы в шампанском. Лакеи сновали вокруг, как пчёлы.

— Кушайте, голубчик, кушайте, — говорил князь, подкладывая ему устриц. — Вы такой худой. Это от бедности, да? Я знаю, что такое бедность. Я сам был бедным. Потом разбогател. Теперь помогаю людям. Вот вы ведь нуждаетесь?

Пётр Иванович покраснел.

— Ну, не то, чтобы нуждаюсь... — пробормотал он. — Живу скромно. Но не жалуюсь.

— Скромно! — князь всплеснул руками. — Это ужасно! Молодой человек, полный сил, и живёт на сорок рублей в месяц! Это возмутительно! Вы должны жить лучше. Вы должны блистать. Вы должны...

Он наклонился ближе и прошептал:

— Я могу вам помочь. У меня есть связи. Есть знакомые. Богатые вдовы, которые ищут... компаньонов. Умных, порядочных, обходительных. Вы — именно такой. Хотите, я вас познакомлю?

Пётр Иванович замер. Богатые вдовы? Компаньоны? Это то, о чём он мечтал!

— Но у меня нет приличного костюма, — сказал он упавшим голосом. — И манер... Я не умею...

— Пустяки! — князь махнул рукой. — Костюм я вам дам. Манерам научу. Всё будет хорошо. Только...

Он замолчал. Лицо его стало печальным.

— Что? — спросил Пётр Иванович.

— Только у меня самого сейчас трудная ситуация, — князь вздохнул. — Я в Петербурге проездом. Деньги должны прийти из имения, но задержались. Мне нужно триста рублей. До завтра. Вы не могли бы одолжить? Я верну с процентами. Клянусь честью!

Пётр Иванович задумался. Триста рублей — это всё, что у него было. Все сбережения. Он копил их два года. Но князь... настоящий князь. Он предлагает помощь. Он вернёт. Обязательно вернёт.

— Хорошо, — сказал Пётр Иванович. — Я одолжу.

Князь просиял.

— Голубчик! — воскликнул он, обнимая Петра Ивановича. — Вы спасли меня! Завтра я всё верну. И познакомлю вас с вдовой. С генеральшей. Она богата, как Крез. И одинока. Вы ей понравитесь. Я уверен.

Пётр Иванович отдал деньги. Князь написал расписку на салфетке (настоящей бумаги не было), поцеловал его в щёку и ушёл.

Пётр Иванович остался в кабинете один. На столе — остатки ужина, пустые бутылки, счёт на сто двадцать рублей. Он заплатил и за обед. Потом пошёл домой.

Ночью он не спал. Мечтал. О богатой вдове. О новой жизни. О том, как завтра князь вернёт деньги и всё изменится.

На следующий день Пётр Иванович пришёл на условленное место — к гостинице «Европейская», где остановился князь. Портной сказал, что князь съехал ещё ночью. Куда — неизвестно.

Пётр Иванович похолодел. Он бросился в полицию. Там его выслушали, записали, зевнули и сказали:

— Расписка на салфетке? Нет, батенька, это не документ. Ищите сами. У нас дел полно.

Пётр Иванович искал. Он ходил по улицам, заглядывал в трактиры, спрашивал у извозчиков. Всё было тщетно. Князь Мышкин-второй исчез, как туман.

Через неделю, Пётр Иванович шёл по Невскому. Он похудел, осунулся, под глазами были тёмные круги. Он потерял всё: деньги, надежду, веру в людей.

И вдруг он увидел его.

Князь. В новом пальто. С новой жертвой под руку. Молодая дама в шляпке с пером, с муфтой, с бриллиантовыми серьгами. Князь что-то говорил ей, улыбаясь. Она смеялась.

Пётр Иванович бросился к нему.

— Ваше сиятельство! — закричал он. — Князь! Вы мне должны!

Князь обернулся. Лицо его осталось спокойным. Он посмотрел на Петра Ивановича, как на незнакомца.

— Простите, — сказал он холодно. — Вы меня с кем-то путаете. Я — князь Мышкин-второй. А вы, простите, кто?

— Как кто?! — Пётр Иванович схватил его за рукав. — Вы! Вы одолжили у меня триста рублей! В «Дюме»! Вы сказали, что я похож на вашего брата!

Князь брезгливо отстранился.

— Милостивый государь, — сказал он, — вы, вероятно, пьяны или безумны. Я вас впервые вижу. Извольте отпустить мой рукав, или я позову полицию.

Дама в шляпке испуганно отшатнулась. Прохожие начали оборачиваться. Пётр Иванович почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Но — лепетал он. — Расписка... Я...

— Какая расписка? — князь усмехнулся. — У вас есть бумага? Свидетели? Нет? Тогда прощайте, милостивый государь. И советую вам лечиться. У вас, очевидно, расстройство ума.

Он повернулся и пошёл прочь. Дама поспешила за ним. Пётр Иванович остался стоять посреди Невского, как столб. Вокруг шумела толпа, ехали экипажи, светило солнце. А он стоял и чувствовал, как внутри что-то умерло.

Вечером Пётр Иванович сидел в трактире на Лиговке. Перед ним стояла бутылка водки, наполовину пустая. Он пил, но не пьянел. Горе было слишком сильным.

— Эй, барин, — окликнул его сосед, мужик в рваном тулупе. — Ты чего такой кислый? Деньги потерял?

Пётр Иванович поднял на него мутный взгляд.

— Потерял, — сказал он. — Всё потерял. И деньги, и веру в людей.

— А кто обманул-то?

— Князь. Мышкин-второй. Сказал, что я похож на его брата. Обещал познакомить с богатой вдовой. А сам...

Мужик вдруг расхохотался.

— Князь! — закричал он. — Мышкин! Ой, барин, насмешил! Да это же Ланский! Михаил Ланский! Он не князь. Он мошенник. Самый известный в Питере. Уже пять лет промышляет. И вдовы у него есть, и генеральши. Только не для тебя, а для себя. Он их обирает, а ты просто очередной дурак.

Пётр Иванович замер.

— Ланский? — переспросил он. — Не князь?

— Какой там князь! — мужик махнул рукой. — Сын портного. Из Одессы. Приехал сюда, назвался князем, и пошло-поехало. У него целая шайка. Шустов, Гришка-Косой, ещё кто-то. Они вдов обирают. Тех, что побогаче. И таких, как ты, дураков, тоже. Только ты для них — мелкая сошка. Тьфу.

Пётр Иванович слушал, и в голове его что-то щёлкало. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Как счётчик в канцелярии.

Ланский. Шайка. Система.

Он вспомнил всё: обед в «Дюме», слёзы князя, его рассказы о брате, его обещания. Всё было ложью. Всё было спектаклем. И он, Пётр Иванович Курочкин, коллежский регистратор, был в этом спектакле не зрителем, а жертвой. Одной из многих.

Он вышел из трактира. Ночь была холодная, туманная. Петербург спал. Только где-то вдалеке лаяли собаки.

Пётр Иванович поднял голову к небу. Звёзд не было видно. Только туман, серый и бесконечный, как его жизнь.

И тогда он поклялся.

— Я найду тебя, Ланский, — прошептал он. — Я найду тебя и всех твоих подельников. Я разоблачу вас. Чего бы это ни стоило. Клянусь.

Он не знал, как это сделает. Он не знал, хватит ли у него сил. Но он знал одно: он не остановится. Потому что если он остановится, то всё, что он пережил, будет напрасным. А напрасной жизни он не хотел.

Он хотел справедливости.

Заметка из газеты «Голос», 20 октября 18-- года.

«На днях в редакцию явился господин, назвавшийся коллежским регистратором П. И. Курочкиным, и сообщил о существовании в Петербурге организованной шайки мошенников, действующих под видом титулованных особ. По словам господина Курочкина, шайка специализируется на обмане богатых вдов и одиноких дам, выманивая у них деньги путём шантажа и ложных обещаний. Редакция, проверив некоторые из сообщённых сведений, нашла их заслуживающими внимания. Мы призываем читателей быть бдительными и сообщать о подобных случаях в редакцию. Дело сие обещает быть громким».

В это время на Хитровке.

— Слышал? Курочкин-то в газету написал!

— В «Голос»? Ну, теперь держись, Ланский!

— Тише ты! Услышит кто...

— А что? Правду говорю. Курочкин — мужик упёртый. Я его видел. Он теперь по всему Питеру ходит, расспрашивает. Про Ланского. Про Шустова. Про всех.

— И что, нашли?

— Пока нет. Но найдут. Курочкин — он как собака. Ежели вцепится — не отпустит.

— А Ланский?

— А что Ланский? Ланский смеётся. Говорит: «Пусть ищет. Мне-то что? У меня связи. У меня покровители. Меня не тронут».

— Покровители? Кто?

— А кто его знает. Говорят, сам князь Бельский. Из министерства. Важная птица. Так что Курочкину не позавидуешь.

— Ну, посмотрим. Посмотрим, чем дело кончится.

— А чем кончится? Либо Курочкин Ланского за бороду схватит, либо Ланский Курочкина в сумасшедший дом упрячет. Одно из двух.

— Ставлю на Ланского.

— А я на Курочкина. Он хоть и простофиля, но честный. А честность, братцы, — сила.

— Ой ли? В наше-то время?

— В наше время, братцы, честность — это единственное, что осталось. Всё остальное продали.

Письмо Петра Ивановича Курочкина в редакцию газеты «Голос»

«Милостивые государи!

Пишу вам по совету одного знакомого, который сказал, что вы можете помочь. Меня обманул человек, назвавшийся князем Мышкиным-вторым. Настоящее его имя, как я узнал, — Михаил Ланский. Он выманил у меня триста рублей, а теперь смеётся мне в лицо. Но дело не в деньгах. Дело в том, что он и его шайка обирают вдов, сирот, людей честных и доверчивых. Я знаю, что я не первый и не последний. Но я хочу быть тем, кто остановит это.

Я не знаю, как это сделать. Я не богат, не знатен, не имею связей. Но я знаю одно: я не остановлюсь. Я буду искать. Я буду добиваться. Я буду бороться.

Прошу вас, милостивые государи, напечатать это письмо. Пусть люди знают: есть в Петербурге человек, который не боится. Пусть Ланский знает: я его найду.

С уважением,

коллежский регистратор Пётр Иванович Курочкин.

P.S. Если кто-то из читателей знает что-либо о Ланском или его подельниках, прошу сообщить в редакцию. Вместе мы сильнее».

Пётр Иванович Курочкин не был героем. Он был обычным человеком. Маленьким, незаметным, как тысячи других чиновников в тысячах канцелярий. Но в тот день, когда он поклялся разоблачить Ланского, он стал чем-то большим.

Он стал символом.

Символом того, что даже в самом тёмном городе, в самое тёмное время, найдётся человек, который зажжёт свечу. И эта свеча осветит путь другим.

Петербург был городом контрастов. Блеск и нищета, добро и зло, правда и ложь — всё смешалось здесь, как в гигантском котле. И в этом котле варились судьбы людей: мошенников и их жертв, следователей и преступников, честных и продажных.

Пётр Иванович Курочкин был лишь одним из многих. Но именно с него всё началось. Именно он зажёг ту искру, которая через годы превратилась в пламя.

Пламя правосудия.

Пламя возмездия.

Пламя, в котором сгорела шайка Ланского и все, кто им покровительствовал.

Но это было потом. А пока...

Пока Пётр Иванович Курочкин стоял на набережной Фонтанки, смотрел на тёмную воду и думал о том, что делать дальше. Он не знал, что его путь только начинается. Он не знал, что впереди — годы борьбы, опасностей, потерь и побед.

Он знал только одно: он не сдастся.

«В Петербурге туман скрывает многое. Но правда всегда найдёт путь к свету. Даже если для этого потребуется жизнь обычного коллежского регистратора, который однажды решил, что с него хватит».

Глава 1

Санкт-Петербург 1870-х годов был городом, который невозможно было постичь с первого взгляда. Он был как дорогая шкатулка с двойным дном: сверху — бархат, золото, бриллианты, а внизу — гниль, плесень и крысиные норы.

На Невском проспекте, этой главной артерии империи, по вечерам зажигались газовые фонари, и свет их дрожал на мокром асфальте, как отражение в разбитом зеркале. Экипажи катили один за другим, и в окнах их мелькали лица: бледные, нарумяненные, уставшие. Дамы в шёлковых платьях, господа во фраках, офицеры в мундирах с иголочки — все они спешили куда-то, все они что-то искали: любви, денег, забвения.

А в двух шагах от этого блеска, за углом, начинались трущобы. Лиговка, Хитровка, Сенная площадь — там не было газа, там были керосиновые лампы, чадившие и коптившие. Там жили те, кто не мог позволить себе даже приличного обеда. Там торговали краденым, продавали себя, умирали от чахотки и голода. И там, в этой тьме, находили себе приют те, кто жил обманом: мошенники, воры, шулеры, аферисты всех мастей.

Петербург был городом контрастов, но не только социальных. Он был городом контрастов моральных. Здесь добро и зло не просто сосуществовали — они переплетались, как нити в гобелене, и порой невозможно было отличить одно от другого. Честный чиновник мог оказаться взяточником. Блестящий офицер — трусом. Благородная дама — содержательницей притона. И наоборот: вор мог проявить благородство, а мошенник — щедрость.

В этом городе всё было возможно. И всё было обманом.

Был октябрь 1876 года. Осень в Петербурге — это не просто время года. Это состояние души. Небо затянуто серой пеленой, из которой день и ночь сеет мелкий, противный дождь. Ветер с залива пронизывает насквозь, и никакое пальто не спасает. Туман поднимается с каналов и каналов, окутывая улицы, скрывая лица, стирая границы между реальностью и кошмаром.

В такой вечер хорошо сидеть дома, у печки, с чашкой горячего чая и книгой. Но не у всех был дом. И не у всех была печка. И не у всех был чай.

Алексей Дмитриевич Воронов, титулярный советник, возвращался домой с работы. Он шёл пешком — на извозчика не было денег — по набережной Фонтанки, и дождь хлестал его по лицу, как плёткой. Воротник пальто намок, ботинки промокли, и в них хлюпало. Алексей Дмитриевич не замечал этого. Он думал.

Думал о том, что сегодня опять получил выговор. Думал о том, что жалование его — шестьдесят рублей в месяц — не хватает даже на приличную комнату. Думал о том, что ему двадцать восемь лет, а он всё ещё никто: не женат, не богат, не знатен. Думал о том, что жизнь проходит мимо, а он стоит на месте, как столб, вкопанный в землю.

Он остановился у перил набережной и посмотрел на воду. Фонтанка была тёмной, как чернила. В ней отражались огни фонарей, и казалось, что там, в глубине, живёт другой город — перевёрнутый, искажённый, но, может быть, более справедливый.

Он вздохнул. Вздох получился горьким, как полынь.

Алексей Дмитриевич Воронов родился в семье мелкого чиновника, служившего в Сенате. Отец его, Дмитрий Петрович, был человеком честным, но бедным, и всю жизнь мечтал о том, чтобы сын его пошёл по его стопам: стал чиновником, дослужился до приличного чина, женился на дочери коллеги, жил тихо и умер в кругу семьи.

Алексей Дмитриевич не хотел такой жизни. Он хотел большего. Он хотел славы, богатства, приключений. Он хотел, чтобы его имя знали, чтобы его уважали, чтобы дамы падали в обморок от одного его взгляда. Он хотел жить, а не существовать.

Но реальность была беспощадна. Окончив юридический факультет Петербургского университета с отличием, Алексей Дмитриевич поступил на службу в Министерство юстиции. Жалование — шестьдесят рублей. Перспективы — туманные. Начальство — тупое и самодовольное. Коллеги — серые и безликие.

Алексей Дмитриевич снимал комнату в доходном доме на углу Гороховой и Садовой. Комната была маленькая, с одним окном, выходившим во двор-колодец. В комнате стояли: железная кровать, стол, два стула, шкаф для одежды и этажерка с книгами. На стенах — ничего. На полу — вытертый коврик. На окне — горшок с геранью, которую он забывал поливать.

Алексей Дмитриевич был высок, строен, с тёмными волосами и серыми глазами. Черты лица — правильные, но не запоминающиеся. Он не был красавцем, но и не был уродом. Он был обычным. Именно это его и угнетало больше всего: он был обычным, как тысячи других, и ничего не мог с этим поделать.

Он был честен. Не потому, что был святым, а потому, что не умел врать. Врать было противно. Он пробовал — в детстве, в юности, — но каждый раз краснел, путался, и всё выходило наружу. Так что он бросил это дело и решил: буду честным. Не потому, что это выгодно, а потому, что это проще. И, может быть, потому что в глубине души он верил: честность когда-нибудь вознаградится.

Пока что она не вознаграждалась.

В тот вечер, 12 октября, Алексей Дмитриевич решил зайти в трактир. Не потому, что хотел пить, а потому, что не хотел идти домой. Дома было холодно, пусто и тоскливо. В трактире — тепло, шумно, и можно было на время забыться.

Трактир назывался «Три пескаря». Он находился на углу Садовой и Никольской, в подвальном этаже старого дома. Это было заведение средней руки: не для аристократов, но и не для босяков. Здесь собирались чиновники, купцы, мещане, студенты — все те, кто не мог позволить себе ресторан, но не хотел пить водку в подворотне.

Алексей Дмитриевич вошёл, стряхнул воду с пальто, повесил его на гвоздь у входа и сел за свободный столик в углу. Заказал щи, пирог с капустой и чай. Не водку — водку он не любил. Она туманила голову, а он хотел ясности.

Трактир был полон. За столами сидели люди: кто-то ел, кто-то пил, кто-то спорил, кто-то смеялся. Пахло щами, кислой капустой, табаком и потом. Где-то в углу кто-то играл на гармони — тоскливо и фальшиво.

Алексей Дмитриевич ел щи и думал. Думал о том, что завтра опять на службу. Думал о том, что начальник отделения — дурак. Думал о том, что жизнь не удалась. Думал о том, что хорошо бы выиграть в лотерею. Или получить наследство. Или найти клад.

Он так задумался, что не заметил, как за соседний столик сел человек.

Человек был элегантен. Даже слишком элегантен для этого трактира. На нём было пальто с бобровым воротником, цилиндр, трость с серебряной ручкой. Лицо — благородное, с тонкими чертами, с лёгкой сединой на висках. Глаза — серые, умные, с искоркой. Улыбка — обезоруживающая.

Он сел за столик, снял цилиндр, положил его на стол, заказал устриц и шампанского. Лакей вытаращил глаза: в «Трёх пескарях» устриц не было. Но человек только усмехнулся и сказал:

— Тогда принесите что-нибудь поприличнее. И бутылку мадеры.