Дело чести Алексея и Софьи

Лакей убежал. Человек огляделся по сторонам и остановил взгляд на Алексее Дмитриевиче.

— Простите, — сказал он, — вы не подскажете, который час? Мои часы, кажется, отстают.

Алексей Дмитриевич вздрогнул от неожиданности. Он вынул из кармана свои часы — старые, серебряные, доставшиеся от отца, — и посмотрел на них.

— Половина восьмого, — сказал он.

— Благодарю, — человек улыбнулся. — Позвольте представиться: Михаил Александрович Ланский. К вашим услугам.

— Воронов, — ответил Алексей Дмитриевич. — Алексей Дмитриевич.

— Очень приятно, Алексей Дмитриевич. Вы позволите? — Ланский указал на стул напротив.

Алексей Дмитриевич растерялся. Он не привык к такому обхождению. Обычно с ним никто не заговаривал, а если и заговаривал, то только чтобы попросить закурить или одолжить гривенник. А тут — элегантный господин, с тростью, с манерами. И хочет сесть за его столик.

— Пожалуйста, — сказал Алексей Дмитриевич.

Ланский сел. Лакей принёс мадеру и закуску. Ланский налил себе и Алексею Дмитриевичу.

— За знакомство, — сказал он, поднимая бокал.

Алексей Дмитриевич выпил. Мадера была хороша — он такой никогда не пробовал.

— Вы, я вижу, человек служивый? — спросил Ланский, оглядывая его сюртук.

— Да, — ответил Алексей Дмитриевич. — В министерстве юстиции.

— Юстиция! — Ланский просиял. — Прекрасно! Значит, вы человек закона. А я, представьте, тоже имею дело с законом. Я — коммерсант. Веду дела с разными людьми. И часто мне нужны... консультации. Юридические. Вы не могли бы мне помочь? Разумеется, не бесплатно.

Алексей Дмитриевич насторожился. Он не любил таких предложений. Обычно они заканчивались либо взяткой, либо подлогом.

— Я не знаю, — сказал он осторожно. — Я всего лишь титулярный советник. Мой опыт...

— Опыт — дело наживное, — перебил его Ланский. — Главное — голова. А голова у вас, я вижу, светлая. Вы, простите, давно служите?

— Четыре года.

— И много зарабатываете?

Алексей Дмитриевич покраснел.

— Шестьдесят рублей.

— Шестьдесят! — Ланский всплеснул руками. — Это же нищета! Как можно жить на такие деньги? Вы, верно, снимаете комнату в каком-нибудь доходном доме? Едите щи в трактирах? Носите заплатанное пальто?

Алексей Дмитриевич молчал. Всё это было правдой. И от этого было ещё горше.

— Я могу вам помочь, — сказал Ланский тихо. — У меня есть знакомые. Богатые вдовы, одинокие дамы. Они ищут... компаньонов. Умных, порядочных, обходительных. Вы — именно такой. Хотите, я вас познакомлю? Разумеется, за вознаграждение. Но поверьте: оно того стоит.

Алексей Дмитриевич замер. Богатые вдовы? Компаньоны? Это... это то, о чём он мечтал!

— Но я не умею... — начал он.

— Научитесь, — Ланский улыбнулся. — Это проще, чем кажется. Главное — быть внимательным. Слушать. Кивать. Сочувствовать. Женщины любят, когда их слушают. Особенно одинокие. Особенно богатые. Они готовы платить за это. Много платить.

Алексей Дмитриевич колебался. С одной стороны — это было нечестно. С другой — а что, собственно, нечестного? Он будет просто слушать. Сочувствовать. Составлять компанию. За это платят. Разве это плохо?

— А что нужно делать? — спросил он.

— Ничего особенного, — Ланский пожал плечами. — Знакомиться. Общаться. Быть обаятельным. Узнавать их тайны. Семейные истории. Слабые места. А потом... — он сделал паузу, — потом мы вместе решим, как это использовать.

Алексей Дмитриевич нахмурился.

— Использовать? Как?

— Ну, — Ланский усмехнулся, — есть разные способы. Можно попросить денег взаймы. Можно напомнить о старой дружбе. Можно намекнуть на что-то. Главное — не перегибать. Женщины должны думать, что они сами хотят нам помочь. Что это их решение. Тогда они дадут всё: деньги, обеды, одежду. И даже не заметят, что их обобрали.

Алексей Дмитриевич похолодел.

— Это... это же мошенничество, — прошептал он.

— Мошенничество? — Ланский поднял бровь. — Нет, голубчик. Это бизнес. Мы не крадём. Мы берём то, что нам дают. Добровольно. Разве это преступление?

Алексей Дмитриевич молчал. Логика Ланского была ужасной, но в ней что-то было. Что-то, что цепляло. Что-то, что говорило: а ведь он прав. В конце концов, никто их не заставляет. Никто не приставляет нож к горлу. Они сами дают. Сами.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

— Подумайте, — Ланский кивнул. — Но недолго. У меня есть на примете одна дама. Генеральша Соколова. Вдова. Богата, как Крез. Одинока, как перст. Ищет компаньона. Вы — идеальный кандидат. Если согласитесь, завтра же я вас познакомлю.

Он встал, надел цилиндр, взял трость.

— Вот моя карточка, — сказал он, кладя на стол визитку. — Если надумаете — приходите. Я живу в гостинице «Европейская». Номер двенадцать. Буду ждать до пятницы.

И ушёл.

Алексей Дмитриевич остался сидеть. Перед ним стояла недопитая бутылка мадеры и тарелка с остатками закуски. На столе лежала визитка: «Михаил Александрович Ланский. Коммерсант». И телефон (которого в то время в Петербурге ещё не было, но в книге можно обыграть как «адрес для корреспонденции»).

Алексей Дмитриевич взял визитку и повертел её в руках. Потом положил в карман. Потом вынул. Потом снова положил.

Он не знал, что делать.

Было около десяти вечера. Трактир постепенно пустел. Алексей Дмитриевич расплатился и встал, чтобы уйти. Но не успел он сделать и двух шагов, как путь ему преградил человек.

Это был офицер. Молодой, красивый, но пьяный. Очень пьяный. Глаза его налились кровью, мундир был расстёгнут, на груди — пятно от вина. Он покачивался и смотрел на Алексея Дмитриевича злым, ненавидящим взглядом.

— Ты, — прошипел он. — Ты на меня смотрел?

Алексей Дмитриевич опешил.

— Простите?

— Ты смотрел! — заорал офицер. — Я видел! Ты смотрел на меня! Как на дерьмо! Ты, штафирка, смотрел на меня, поручика Ржевского, как на дерьмо!

Он схватил Алексея Дмитриевича за грудки и притянул к себе. Изо рта его разило водкой.

— Отпустите, — сказал Алексей Дмитриевич, стараясь сохранять спокойствие. — Я на вас не смотрел. Я вас вообще не заметил.

— Не заметил?! — заревел офицер. — Меня? Поручик Ржевский — и не заметил?!

Он замахнулся, чтобы ударить. Алексей Дмитриевич закрыл глаза, ожидая боли. Но боли не последовало.

Он открыл глаза. Офицер стоял, но рука его была перехвачена. Перехвачена человеком в цилиндре. Ланским.

— Господин поручик, — сказал Ланский мягко, но с металлом в голосе. — Вы, кажется, устали. Вам нужно отдохнуть. Пойдёмте, я провожу вас.

Офицер попытался вырваться, но Ланский держал крепко. Он что-то шепнул офицеру на ухо, и тот вдруг обмяк, побледнел и позволил увести себя к выходу.

Ланский вернулся через минуту.

— Всё в порядке, — сказал он, улыбаясь. — Поручик ушёл. С ним всё будет хорошо. А вы, Алексей Дмитриевич, целы? Не ушиблись?

— Спасибо, — пробормотал Алексей Дмитриевич. — Вы меня спасли.

— Пустяки, — Ланский махнул рукой. — Я всегда рад помочь хорошему человеку. А вы — хороший человек, Алексей Дмитриевич. Я это вижу. Таких, как вы, мало. Очень мало.

Он помолчал.

— Так что? Вы подумали над моим предложением?

Алексей Дмитриевич смотрел на него. В голове его всё смешалось: страх, благодарность, сомнение, любопытство. И что-то ещё. Что-то, что говорило: а может, это шанс? Может, это судьба?

— Я согласен, — сказал он.

Ланский просиял.

— Вот и отлично! — воскликнул он. — Завтра в семь вечера. Генеральша Соколова. Я заеду за вами. Адрес знаете?

Алексей Дмитриевич кивнул.

— Тогда до завтра, — Ланский пожал ему руку. — И не волнуйтесь. Всё будет хорошо. Я о вас позабочусь.

Он ушёл. Алексей Дмитриевич остался стоять посреди опустевшего трактира. В голове у него шумело. Он не знал, правильно ли поступил. Но что-то подсказывало ему, что назад дороги нет.

На следующий день, ровно в семь, Ланский стоял у подъезда дома Алексея Дмитриевича. Он был в том же пальто с бобровым воротником, с той же тростью. Рядом с ним стояла карета — настоящая, с гербом на дверце.

— Садитесь, — сказал Ланский, открывая дверцу. — Нас ждут.

Алексей Дмитриевич сел. Карета тронулась. Они ехали по Невскому, потом свернули на Сергиевскую, потом ещё куда-то. Алексей Дмитриевич не запоминал дорогу. Он волновался.

— Кто она? — спросил он. — Генеральша Соколова?

— Вдова генерала Соколова, — ответил Ланский. — Умер пять лет назад. Оставил ей дом на Сергиевской, имение в Тверской губернии и капитал в банке. Она одна. Детей нет. Родственники — дальние, в Москве. Она ищет... друга. Компаньона. Кого-то, кто будет рядом. Кто выслушает. Кто посочувствует.

— И что я должен делать?

— Ничего особенного. Быть обаятельным. Говорить комплименты. Слушать её истории. Сочувствовать. Она любит рассказывать о муже. О том, как они жили. О том, как он умер. Это её слабое место. Если вы проявите интерес — она ваша.

Алексей Дмитриевич кивнул. Внутри у него что-то сжалось. Это было неправильно. Он чувствовал это. Но отступать было поздно.

Карета остановилась у особняка на Сергиевской. Двухэтажный, с колоннами, с лепниной, с окнами, залитыми светом. Алексей Дмитриевич вышел и посмотрел на него. Он никогда не бывал в таких домах.

— Идёмте, — Ланский взял его под руку. — И помните: улыбайтесь. Кивайте. Слушайте. И ни слова о деньгах. Пока.

Они вошли.

Генеральша Соколова оказалась женщиной лет пятидесяти, полной, с добродушным лицом и усталыми глазами. Она сидела в гостиной, в кресле у камина, и вязала. Рядом лежала книга — растрёпанная, с закладками. На столике — чашка чая, остывшего. В комнате пахло лавандой и пылью.

— Ах, Михаил Александрович! — воскликнула она, увидев Ланского. — Наконец-то! Я вас заждалась!

— Простите, Анна Петровна, — Ланский поцеловал ей руку. — Дела. Всё дела. Позвольте представить вам моего друга: Алексей Дмитриевич Воронов. Титулярный советник. Умница, добрейшей души человек.

Алексей Дмитриевич поклонился.

— Очень приятно, — сказала генеральша, оглядывая его. — Молодой, симпатичный. Садитесь, голубчик. Расскажите о себе.

Алексей Дмитриевич сел. И начал рассказывать. О службе. О семье. О мечтах. Генеральша слушала, кивала, вздыхала. Ланский сидел в стороне и улыбался.

Через час Алексей Дмитриевич понял, что генеральша рассказывает ему о муже. О том, как они познакомились. Как он ухаживал. Как они жили. Как он умер. Слёзы текли по её щекам, и она вытирала их платком.

Алексей Дмитриевич слушал. И чувствовал, как что-то в нём меняется. Он видел перед собой не просто богатую вдову, а одинокую женщину, которая хочет, чтобы её выслушали. Которая хочет тепла. Которая готова платить за это тепла.

И он давал ей это тепло. Искренне. Потому что ему самому было одиноко.

После знакомства с генеральшей Ланский предложил Алексею Дмитриевичу поехать в ресторан. Тот согласился. Они сидели в отдельном кабинете, ели рябчиков, пили шампанское.

— Ну как? — спросил Ланский. — Понравилась?

— Она... несчастна, — сказал Алексей Дмитриевич. — Одинока.

— Именно, — Ланский кивнул. — И поэтому она заплатит. За внимание. За тепло. За то, чтобы кто-то был рядом. Это её цена. И мы её возьмём.

Алексей Дмитриевич поморщился.

— Не говорите так. Это... цинично.

— Цинично? — Ланский усмехнулся. — Алексей Дмитриевич, голубчик, вы ещё молоды. Вы думаете, что мир — это сказка. А это не сказка. Это рынок. Здесь всё продаётся и покупается. Любовь, дружба, внимание. Всё. И если вы не научитесь продавать — вы будете покупать. Всю жизнь. Как сейчас. На шестьдесят рублей. В комнате с геранью. В заплатанном пальто.

Алексей Дмитриевич молчал. Он знал, что Ланский прав. И это было самое страшное.

— Вот, — Ланский достал из кармана конверт и положил на стол. — Здесь двести рублей. Это ваш аванс. За то, что вы будете навещать генеральшу. Раз в неделю. Слушать её. Сочувствовать. Она будет давать вам деньги. Подарки. Может быть, даже одежду. Вы будете жить на её содержании. А я буду забирать половину. Идёт?

Алексей Дмитриевич смотрел на конверт. Двести рублей. Это больше, чем он зарабатывает за три месяца. Это... это целое состояние.

— Идёт, — сказал он.

И взял конверт.

Шли дни. Алексей Дмитриевич навещал генеральшу Соколову. Слушал её истории. Сочувствовал. Она платила ему: деньгами, подарками, обедами. Он купил новое пальто. Переехал в лучшую комнату. Начал обедать в приличных ресторанах.

Но что-то его настораживало. Что-то, что он не мог понять сразу. Что-то, что сидело внутри и скребло, как мышь под полом.

Во-первых, Ланский. Он был слишком обаятельным. Слишком гладким. Слишком идеальным. Как будто играл роль. И Алексей Дмитриевич заметил: когда Ланский думает, что его не видят, лицо его становится другим. Жёстким. Холодным. Безжалостным.

Во-вторых, другие «клиенты». Ланский познакомил его с несколькими: Шустов, Гришка-Косой, ещё кто-то. Все они были неприятными. Грубыми. Жестокими. Они смеялись над жертвами. Называли их «дурами» и «клушами». Алексей Дмитриевич не любил это. Но молчал.

В-третьих, генеральша. Она была доброй. Искренней. Она верила Алексею Дмитриевичу. Доверяла ему. Рассказывала ему то, что не рассказывала никому. Свои тайны. Свои слабости. Свои страхи. И Алексей Дмитриевич понимал: он предаёт её. Каждый день. Каждую минуту. И это было невыносимо.

Однажды вечером, возвращаясь от генеральши, он увидел Ланского. Тот стоял на углу, с кем-то разговаривал. Алексей Дмитриевич подошёл ближе и услышал:

— ...завтра. Она даст ему деньги. Он передаст мне. А потом мы её... — Ланский провёл пальцем по горлу.

Собеседник засмеялся. Алексей Дмитриевич похолодел.

«Мы её...» Что это значит? Убийство? Или что-то другое? Он не знал. Но понял: он вляпался. По самые уши.

Ночью Алексей Дмитриевич не спал. Он лежал на кровати в своей новой комнате — просторной, с окном на улицу, с мягкой мебелью — и смотрел в потолок. В голове крутились мысли.

Он предатель. Он мошенник. Он обирает вдову. Он участвует в чём-то тёмном. И он не знает, как из этого выйти.

Он вспомнил отца. Честного, бедного, но гордого. Он вспомнил мать. Она говорила: «Алёша, будь честным. Что бы ни случилось». Он вспомнил себя. Молодого, наивного, мечтающего о справедливости.

И он понял: он не может так больше. Не может.

Но что делать? Идти в полицию? Его засмеют. У него нет доказательств. Ланский — уважаемый коммерсант. У него связи. У него деньги. А он, Алексей Дмитриевич, — никто.

Он должен бороться. Но как? Один он не справится.

И тогда он вспомнил о ней. О Софье. О своей старой подруге. О женщине, которая всегда его понимала. Которая всегда помогала.

«Я напишу ей», — подумал он. — «Завтра же».

Он встал, подошёл к столу, взял перо и бумагу. И начал писать.

«Милая Софья Андреевна!

Пишу вам, потому что больше некому. Я попал в беду. Страшную. Я связался с людьми, которые... которые занимаются тёмными делами. Я не знал. Я думал, это просто. Но теперь я вижу: это не просто. Это преступление. И я в нём участвую.

Я не могу рассказать всё в письме. Это слишком опасно. Но я прошу вас: приезжайте. Как можно скорее. Мне нужна ваша помощь. Ваш совет. Ваша поддержка.

Я знаю, я не имею права просить. Я знаю, я виноват. Но я не знаю, к кому ещё обратиться. Вы — единственный человек, которому я доверяю.

Жду вас. Приходите в трактир «Три пескаря» завтра, в семь вечера. Я буду ждать.

Ваш друг,

Алексей Воронов.

P.S. Не говорите никому. Даже брату. Это слишком опасно».

Алексей Дмитриевич закончил письмо, запечатал его в конверт, оделся и вышел на улицу. Был третий час ночи. Петербург спал. Только где-то лаяли собаки, да изредка проезжали запоздалые извозчики.

Он шёл по улицам, и туман окутывал его, как саван. Он думал о том, что будет дальше. О том, что его ждёт. О том, что он, может быть, совершает ошибку. Но он не мог иначе.

Он опустил письмо в почтовый ящик на углу Невского и Малой Морской. Потом постоял немного, глядя на тёмную воду канала. Потом пошёл домой.

Утром он пойдёт к генеральше. Будет улыбаться. Слушать. Сочувствовать. А вечером придёт Софья. И, может быть, всё изменится.

Он не знал, что будет. Но он знал: он не сдастся.

Он вспомнил Курочкина. Того самого коллежского регистратора, о котором писали газеты. Того, кто поклялся разоблачить Ланского. Того, кто не боялся.

«Я не один, — подумал Алексей Дмитриевич. — Нас двое. А может, будет больше. Мы справимся. Мы обязательно справимся».

Он поднял голову к небу. Звёзд не было видно. Только туман, серый и бесконечный.

Но где-то там, за туманом, был свет. Алексей Дмитриевич верил в это. Верил, потому что иначе было невозможно жить.

Глава 2

Письмо, опущенное в почтовый ящик на углу Невского и Малой Морской в третьем часу ночи, начало свой путь по Петербургу раньше, чем Алексей Дмитриевич проснулся. Почтальон в поношенной шинели, с сумкой через плечо, выгреб его из ящика вместе с десятком других конвертов, бросил в общую кипу и повёз на почтамт. Там письма сортировали, штемпелевали, раскладывали по районам. К полудню оно уже лежало в кожаной сумке другого почтальона, который шагал по Садовой, сворачивал в переулки и разносил конверты по адресам.

Софья Андреевна Лисицына получила своё письмо в половине второго. Она как раз отложила в сторону очередную шляпку — соломенную, с лентой цвета увядшей розы, — и вытирала руки о передник, когда в дверь мастерской постучали.

Мастерская её помещалась в первом этаже небольшого дома на углу Вознесенского проспекта и Екатерининского канала. Вывеска над входом гласила: «Шляпы и дамские уборы. С. А. Лисицына». Вывеска была старая, краска на ней облупилась, но буквы ещё читались. Софья Андреевна сама следила за тем, чтобы вывеска не потускнела совсем: раз в год подкрашивала буквы золотой краской, стоя на табурете и ругаясь на ветер, который сдувал краску с кисти.

Она взяла конверт, распечатала, пробежала глазами. Потом села на табурет — прямо, не сгибая спины, как учила её мать. Потом перечитала. Потом ещё раз. И только тогда позволила себе вздохнуть.

Алексей. Мальчик, с которым она играла в казаки-разбойники на задворках Семёновского полка, где стояли казармы и где жили их семьи. Мальчик, который в двенадцать лет разбил коленку, упав с забора, и она, четырнадцатилетняя, тащила его на себе до дома, потому что он не мог идти. Мальчик, который в семнадцать лет читал ей стихи Пушкина и краснел, когда она смеялась. Мальчик, который вырос в мужчину, но остался таким же наивным.

Попал в беду. Страшную.

Софья Андреевна отложила письмо. Руки её были спокойны, но внутри что-то сжалось, как пружина. Она знала этот тон. Так пишут люди, которые стоят на краю и не знают, куда шагнуть. Так писал её покойный муж, когда понял, что чахотка неизлечима. Так писал брат, когда проиграл в карты всё, что имел, и думал о петле.

Она поднялась, сняла передник, повесила его на гвоздь. Крикнула в глубину мастерской:

— Глаша! Принимай работу! Я ухожу!

Из-за занавески высунулась голова молодой помощницы — курносой, веснушчатой, с вечно испуганными глазами.

— Куда вы, Софья Андреевна? А заказчица придёт в четыре!

— Придёт — прими. Скажи, что я вернусь к шести. Или к семи. Или завтра. Пусть оставит записку.

— А если она будет ругаться?

— Пусть ругается. Скажи, что я уехала по важному делу. По очень важному.

Глаша хотела спросить, по какому, но не решилась. Софья Андреевна уже накинула пальто — тёмно-серое, с меховым воротником, сшитое ею самой три года назад и всё ещё выглядевшее прилично. Надела шляпку — свою собственную работу, чёрную, с маленькой вуалью. Взяла зонт. И вышла.

Ей было тридцать четыре года. Она была вдовой уже шесть лет. Муж её, поручик Лисицын, умер от чахотки в военном госпитале в Крыму, куда его отправили с фронта. Она получила письмо о его смерти в тот же день, когда родила сына. Сын умер через три дня. Она осталась одна.

Но она не сломалась. Не потому, что была сильной от природы, а потому, что не могла себе позволить сломаться. У неё были долги — муж оставил их в наследство вместе с фамилией. Была свекровь — старая, больная, требовавшая ухода. Была необходимость жить. И она начала жить.

Она открыла шляпную мастерскую. Не потому, что любила шляпы, а потому, что умела шить. Мать её была портнихой, и Софья с детства сидела с иголкой в руках. Она шила платья для соседок, потом для знакомых соседок, потом для знакомых и их знакомых. Постепенно у неё появились клиентки. Потом постоянные клиентки. Потом клиентки, которые платили вперёд и рекомендовали её подругам.

Через три года мастерская стала приносить доход. Небольшой, но достаточный. Она расплатилась с долгами мужа. Похоронила свекровь. И осталась одна — в мастерской, с иголкой, с лентами, с соломкой для шляп и с ощущением, что жизнь прошла мимо.

Она была умна. Умна не благодаря книгам, а благодаря опыту — книг она читала мало, всё больше по хозяйству да по шитью, — а умна по-житейски. Она знала людей. Знала, кто из клиенток чем дышит, кто с кем ссорится, кто кому должен, кто кого обманывает. Она знала Петербург не с парадной стороны — не с Невского и не с Дворцовой, — а с изнанки: через кухни, через чёрные лестницы, через сплетни горничных и рассказы извозчиков. Она знала полгорода. И полгорода знало её.

Она не была красавицей. Лицо — простое, с широкими скулами, с чуть вздёрнутым носом, с веснушками, которые не сходили даже зимой. Волосы — русые, густые, которые она укладывала в тугой узел на затылке. Глаза — серые, внимательные, с лёгкой насмешкой. Фигура — ладная, крепкая, как у женщины, которая много работает руками. Руки — грубоватые, с мозолями на подушечках пальцев, с вечно обломанными ногтями. Она стеснялась своих рук и часто прятала их в карманы или под передник.

Но в ней было что-то, что притягивало людей. Что-то, что заставляло их доверять ей. Может быть, спокойствие. Может быть, честность. Может быть, то, что она никогда не притворялась. Она была такая, какая есть. И это было редкостью в Петербурге, где все носили маски.

Алексей Дмитриевич пришёл в трактир за час до назначенного времени. Он сидел за тем же столиком в углу, где неделю назад познакомился с Ланским, и нервно крутил в руках пустой стакан. Он заказал чай, но не пил его. Чай остыл, утратив всякий жар, и сверху покрылся тонкой, чуть перламутровой плёнкой.

Он не спал всю ночь. Написал письмо Софье, потом вернулся домой, лёг, но не мог сомкнуть глаз. Ворочался, вставал, ходил по комнате, снова ложился. Перед глазами стояло лицо Ланского — то обаятельное, то жёсткое. И лицо генеральши — доброе, доверчивое. И лицо Шустова — грубое, смеющееся. И слова: «А потом мы её...» Что это значило? Что они собираются сделать?

Он думал о том, что скажет Софье. Как объяснит? Как признается в том, что стал мошенником? Как попросит помощи, не потеряв остатки достоинства?

Он не знал. Он просто ждал.

Дверь трактира открылась. Вошла женщина в тёмно-сером пальто, в чёрной шляпке с вуалью. Она огляделась, нашла его взглядом и пошла к нему. Шла она уверенно, не спеша, как человек, который знает, куда идёт.

Алексей Дмитриевич встал.

— Софья, — сказал он.

Она остановилась в двух шагах от него. Смотрела на него сквозь вуаль. Потом подняла вуаль на шляпку и посмотрела прямо.

— Здравствуй, Алёша, — сказала она. — Ты плохо выглядишь.

Он попытался улыбнуться.

— Спасибо. Ты, как всегда, прямолинейна.

— Я не умею иначе. Садись. Рассказывай.

Она села напротив него, сняла шляпку, положила её на стол. Лакей подбежал, она заказала чай и пирог с яблоками. Потом сложила руки на столе и посмотрела на Алексея Дмитриевича.