Дело чести Алексея и Софьи

— Ну?

Он начал рассказывать. Сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. О том, как познакомился с Ланским. О том, как согласился на «выгодное знакомство». О генеральше Соколовой. О деньгах. О подарках. О том, как всё это было легко и приятно, а потом стало тяжело и страшно. О том, как услышал разговор Ланского с подельником. О том, что понял: он в ловушке.

Софья слушала. Не перебивала. Не ахала. Не качала головой. Просто слушала. Когда он закончил, она молчала ещё минуту. Потом сказала:

— Значит, ты стал мошенником.

Он вздрогнул.

— Я не хотел...

— Я знаю, что не хотел. Но стал. Это факт. Ты обирал вдову. Ты брал у неё деньги. Ты пользовался её одиночеством. Это мошенничество. Называй вещи своими именами.

Он опустил голову.

— Да, — сказал он тихо. — Я стал мошенником.

— Хорошо, что ты это признаёшь, — Софья кивнула. — Это первый шаг. Теперь второй: что ты собираешься делать?

— Я не знаю, — признался он. — Я хочу выйти из этого. Но не знаю как. Ланский не отпустит. У него связи. У него люди. Если я пойду в полицию — меня засмеют. Или убьют.

— Убьют — это вряд ли, — Софья поморщилась. — Но засмеять могут. Это правда. Полиция в Петербурге — это... — она махнула рукой. — Половина полиции сама берёт взятки. Другая половина боится тех, кто берёт. Так что на полицию надежды мало.

— Что же делать?

Софья помолчала. Потом сказала:

— Сначала — узнать, с кем ты связался. Кто такой Ланский. Кто его подельники. Кто за ними стоит. Потом — собрать доказательства. Потом — найти людей, которые помогут. И только потом — действовать. Но не в одиночку. Один ты пропадёшь.

— Ты поможешь мне? — спросил он.

Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. Как смотрят на человека, которого знают всю жизнь и который вдруг оказался в беде.

— Помогу, — сказала она. — Но не потому, что ты мне нравишься. А потому, что ты — Алёша. Тот мальчик, который разбил коленку. Тот, который читал стихи. Тот, который всегда был честным. Я не верю, что ты стал другим. Я верю, что ты запутался. И я помогу тебе распутаться.

Алексей Дмитриевич почувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел сказать что-то, но не мог. Только кивнул.

— Ешь пирог, — сказала Софья. — И перестань трястись. Мы справимся.

Они просидели в трактире до закрытия. Софья задавала вопросы — точные, конкретные, без лишних эмоций. Она хотела знать всё: имена, адреса, привычки, связи. Алексей Дмитриевич отвечал. Постепенно картина становилась яснее.

— Значит, так, — Софья подвела итог, когда лакей принёс счёт. — Ланский — главный. Шустов — его правая рука. Есть ещё Гришка-Косой и кто-то ещё, кого ты не знаешь. Они действуют по схеме: знакомятся с богатыми вдовами, втираются в доверие, выпытывают тайны, а потом шантажируют. Или просто обирают — кто как умеет. Ты — один из исполнителей. Мелкий. Но ты видел больше, чем они думают. Это твой козырь.

— И что с ним делать?

— Сначала — узнать, кто за Ланским. Я почти уверена: он не сам по себе. Такие дела не делаются без покровителей. Нужно найти, кто его крышует. Тогда мы поймём, с кем имеем дело.

— И как мы это узнаем?

— У меня есть знакомые, — Софья усмехнулась. — В Петербурге все знают всех. Я шью шляпы для жён чиновников, для дочерей купцов, для любовниц офицеров. Они болтают. Я слушаю. Иногда узнаю такое, что и полиции не снилось.

Она встала, надела шляпку.

— Завтра я наведу справки. А ты пока — сиди тихо. Не высовывайся. Не делай ничего, что может вызвать подозрение. Ходи к генеральше, как ходил. Улыбайся. Слушай. Но ничего не подписывай. Ничего не обещай. И ни слова Ланскому.

— А если он спросит?

— Скажи, что всё хорошо. Что генеральша довольна. Что ты готов работать дальше. Ври. Ты же теперь умеешь.

Алексей Дмитриевич поморщился, но кивнул.

— И вот ещё что, — Софья взяла его за руку. — Никому не доверяй. Даже мне. Пока не убедишься, что человек стоит доверия. Понял?

— Понял.

— Тогда иди. И не пропадай. Я найду тебя сама.

Она ушла. Алексей Дмитриевич остался сидеть. На столе лежал недоеденный пирог и остывший чай. Он смотрел на дверь, за которой скрылась Софья, и думал о том, что впервые за последние недели ему стало чуть-чуть легче.

У него был план. У него был друг. У него была надежда.

Брат Софьи, Николай Андреевич Лисицын, жил на Песках, в маленькой квартире на втором этаже старого дома. Квартира была холостяцкая: стол, два стула, кровать, сундук, на стене — сабля и портрет государя. Пахло табаком, кожей и мужским потом.

Николаю было тридцать восемь. Он был отставным поручиком, уволенным из армии за драку с начальством. Драка была знатная: он сломал полковнику нос и выбил два зуба. Полковник хотел отдать его под суд, но за Николая вступились товарищи-офицеры, и дело замяли. Его уволили «по состоянию здоровья» — с формулировкой, которая ничего не значила, но позволяла сохранить лицо.

С тех пор Николай жил случайными заработками: то грузчиком в порту, то охранником в трактире, то участником кулачных боёв, которые устраивались на льду Невы зимой и на пустырях летом. В кулачных боях он был знаменит. Его звали «Лисица» — за хитрость и быстроту. Он умел бить точно, не тратя сил, и умел уходить от удара так, что противник проваливался в пустоту. На его счету было больше сотни побед. И ни одного поражения.

Он был огромен: рост — два аршина и десять вершков, плечи — косая сажень, кулаки — как кувалды. Но двигался непринуждённо, с почти танцевальной грацией. Лицо — простое, с широким носом, с густыми бровями, с усами, которые он подкручивал. Глаза — серые, как у сестры, но без насмешки. В них было что-то детское, доверчивое. Он верил людям. И это было его слабостью.

Он любил сестру. Очень любил. Она была для него всем: матерью, отцом, другом. Когда он проигрывал всё в карты, она вытаскивала его из долгов. Когда он напивался, она выхаживала его. Когда он попадал в передряги, она выручала. Он платил ей тем же: защищал, помогал, был рядом. Он не мог иначе.

Когда Софья пришла к нему в тот вечер и рассказала о просьбе Алексея, он не колебался.

— Поможем, — сказал он. — Алёшка — свой. Мы его с детства знаем. Он не плохой. Он просто дурак. А дураков надо спасать.

— Ты уверен? — спросила Софья. — Это опасно. У Ланского связи. У него люди. Могут быть неприятности.

— Неприятности? — Николай усмехнулся. — Соня, я всю жизнь живу с неприятностями. Это моя профессия. Так что не волнуйся. Прорвёмся.

Он налил себе водки, выпил одним глотком.

— Что нужно делать?

— Пока — ничего. Я наведу справки. Потом позову.

— Хорошо. Но если что — я готов. В любой момент.

Он обнял сестру. Она прижалась к его плечу — широкому, надёжному, как стена. И на минуту почувствовала себя маленькой девочкой, которой ничего не страшно, потому что рядом — брат.

Едва рассвело, Софья уже держала путь к Ефиму Тарасову. Знакомый журналист мог подсказать то, что не сыщешь в официальных сводках. Сам он, не без самоиронии, величал себя мелким журналистом. Он работал в газете «Голос», где писал заметки о происшествиях: пожарах, кражах, убийствах, скандалах. Платили мало, но он не жаловался. Он любил свою работу. Любил рыться в архивах, разговаривать с людьми, находить то, что другие не находили.

Ему было двадцать шесть. Худой, сутулый, с длинными волосами, которые он забывал стричь, с очками на кончике носа, которые он постоянно поправлял. Одетый вечно небрежно: пиджак не по размеру, брюки с бахромой, ботинки стоптанные. Он выглядел как студент, который забыл, что уже не студент.

Он знал Софью через свою тётку, которая шила у неё шляпы. Софья иногда просила его помочь: найти информацию, проверить факты, написать заметку. Он делал это охотно — не за деньги, а за интерес. Ему нравилось чувствовать себя частью чего-то важного.

Когда Софья пришла к нему в редакцию — маленькую комнату на втором этаже, заваленную бумагами, газетами и пустыми бутылками из-под лимонада, — он сразу понял: что-то случилось.

— Ефим, — сказала Софья, садясь на стул, с которого он сбросил кипу старых газет. — Мне нужна твоя помощь.

— Говорите.

Она рассказала. О Алексее. О Ланском. О генеральше. О том, что нужно узнать, кто за Ланским.

Ефим слушал, поправляя очки. Когда она закончила, он сказал:

— Ланский... Михаил Александрович Ланский. Я о нём слышал. Он появлялся в газетах. Правда, всегда как «уважаемый коммерсант» или «благотворитель». Но я слышал и другое. От коллег. Говорят, он тёмная лошадка. Связи в министерствах. Дружба с сильными мира сего. Но доказательств нет. Пока нет.

— А ты можешь найти доказательства?

— Могу попробовать. У меня есть знакомый в архиве. И ещё один — в полицейском управлении. Они иногда делятся информацией. За деньги или за услугу. Но это будет не быстро.

— Сколько времени?

— Неделя. Может, две. Если повезёт — быстрее.

— Хорошо. Начинай. И вот ещё что: никому ни слова. Даже редактору.

— Понял.

Ефим встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу. Потом обернулся.

— Софья Андреевна, а вы уверены, что стоит в это лезть? Ланский — опасный человек. Если он узнает...

— Узнает — значит, узнает, — Софья пожала плечами. — Я не могу иначе. Алёша — мой друг. Я не брошу его.

— Тогда я с вами, — сказал Ефим. — Я тоже не могу иначе. Это... это же сенсация. Если мы раскроем дело Ланского, это будет бомба. Меня заметят. Меня повысят. Меня...

— Ты поможешь не ради повышения, — перебила его Софья. — Ты поможешь, потому что это правильно. Понял?

Ефим смутился.

— Понял, — сказал он. — Простите.

— Ладно. Работай. Я приду через неделю.

Она ушла. Ефим остался стоять у окна. Смотрел на улицу, на прохожих, на экипажи. Думал о том, что ввязался в опасное дело. И что, может быть, это лучшее, что случилось с ним за последние годы.

Через неделю они собрались в мастерской Софьи. Было воскресенье, мастерская не работала, и Глаша была отпущена домой. В комнате пахло лентами, клеем и новой кожей. На столе стоял самовар, лежали пироги, которые Софья испекла сама.

Алексей Дмитриевич пришёл первым. Он выглядел лучше, чем неделю назад: выспавшимся, спокойнее. Он каждый день ходил к генеральше, улыбался, слушал. Но ничего не подписывал и ничего не обещал. Ланский пока не беспокоил.

Николай пришёл вторым. Он принёс бутылку вина и коробку конфет.

— Для дамы, — сказал он, ставя конфеты на стол. — И для нас.

Ефим пришёл последним. Он был взволнован, очки съехали на нос, в руках — папка с бумагами.

— Я кое-что нашёл, — сказал он с порога. — Кое-что важное.

— Садись, — Софья указала на стул. — Рассказывай.

Ефим сел, открыл папку, разложил бумаги на столе.

— Значит, так. Ланский. Михаил Александрович. Родился в Одессе, в семье портного. В Петербург приехал в 1868 году. Сначала работал приказчиком в лавке. Потом — в конторе. Потом — открыл своё дело. Якобы торговля лесом. Но никаких следов этой торговли нет. Ни складов, ни поставок. Только деньги. Большие деньги. Откуда?

— Откуда? — спросил Николай.

— Вот тут самое интересное. Я нашёл в архиве несколько дел. 1870 год — вдова купца Смирнова. Потеряла всё состояние. 1872 год — графиня Оболенская. То же самое. 1874 год — баронесса Штакельберг. Все они были одинокими, богатыми, и все они разорились. А перед разорением с ними знакомился... угадайте кто?

— Ланский, — сказала Софья.

— Именно. Но доказательств нет. Ни одна из них не подала в суд. Ни одна не заявила в полицию. Они боятся. Или им стыдно. Или... — он сделал паузу, — или им угрожают.

— Кто за ним стоит? — спросил Алексей Дмитриевич.

— Я пока не знаю точно. Но есть одна ниточка. Князь Бельский. Из министерства внутренних дел. Важная птица. У него связи при дворе. Он — покровитель Ланского. Я почти уверен. Но доказать это сложно. Нужны документы. Или свидетели.

— Свидетели будут, — сказала Софья. — Мы их найдём.

Она обвела взглядом всех, кто сидел за столом.

— Итак, — сказала она. — Мы — команда. У нас есть цель: разоблачить Ланского и всех, кто за ним стоит. У нас есть средства: ум, связи, отвага. У нас есть время. И у нас есть друг друг… вернее, мы друг у друга есть. Это главное.

Николай поднял бокал.

— За команду, — сказал он.

— За справедливость, — добавил Ефим.

— За Алёшу, — сказала Софья.

Алексей Дмитриевич молчал. Он смотрел на них — на Софью, на Николая, на Ефима — и чувствовал, как в груди что-то теплеет. Он не был один. У него были друзья. Настоящие. Такие, которые не бросят.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо вам.

— Не благодари, — Софья махнула рукой. — Лучше работай. У нас много дел.

Он кивнул. И впервые за долгое время улыбнулся — не фальшиво, не через силу, а искренне.

Гости разошлись за полночь. Софья осталась одна. Она убрала со стола, вымыла чашки, погасила лампу. Потом села у окна и посмотрела на улицу.

Петербург спал. Только где-то вдалеке проехал извозчик, да ветер шевелил ставни. Туман поднимался с канала, окутывая дома, стирая границы. Город казался призрачным, нереальным. Как будто он был не городом, а сном.

Софья думала о том, что будет дальше. Опасность была велика. Ланский — умён и жесток. Бельский — могуществен. Против них — она, женщина с иголкой. Её брат — отставной поручик с кулаками. Мальчишка-журналист с очками. И Алёша — запутавшийся чиновник.

Силы были неравны. Но это не пугало её. Она знала: правда на их стороне. А правда — это сила. Может быть, не сразу. Может быть, не сегодня. Но она победит.

Она вспомнила мужа. Как он умирал. Как говорил: «Соня, не сдавайся. Что бы ни случилось — не сдавайся». Она не сдалась. Она выжила. Она построила мастерскую. Она подняла брата. Она выстояла.

И теперь она не сдастся. Ни за что.

Она встала, подошла к иконе в углу — маленькой, потемневшей, доставшейся от матери, — и перекрестилась.

— Господи, — прошептала она. — Помоги нам. Помоги Алёше. Помоги всем нам. Дай нам сил. И дай нам правды.

Она вернулась к окну. Туман сгущался. Петербург тонул в нём, как в море. Но где-то там, за туманом, был рассвет. Софья знала: он придёт. Обязательно придёт.

Она села на стул, взяла в руки недошитую шляпку и начала работать. Иголка мелькала в её пальцах, лента ложилась ровно, стежок за стежком. Она шила и думала. Думала о будущем. О том, что будет, когда всё закончится. О том, что она скажет Алексею. О том, что он скажет ей.

Она не знала, что будет. Но она знала: она не одна. У неё есть брат. У неё есть друзья. У неё есть дело.

Глава 3

Команда начала действовать на следующее утро после собрания в мастерской. Каждый взял на себя свою часть работы — не потому, что Софья распределила обязанности, а потому, что каждый интуитивно понимал, где он может быть полезен.

Николай отправился в порт. Там, среди грузчиков, матросов и артельщиков, всегда крутились люди, знавшие всё обо всех. Он провёл там два дня, помогая таскать ящики и мешки — не за деньги, а за разговоры. К вечеру второго дня он уже знал, что у Ланского есть человек в порту: некто по кличке Косой, который получал «товар» — ящики без описи, приходившие из Одессы. Что было в тех ящиках — никто не знал. Но Косой платил щедро, и потому вопросы не задавались.

Ефим засел в архиве. Он приходил туда с утра, когда архивариус, старик по фамилии Пупышев, только отпирал двери, и уходил поздним вечером, когда тот уже гасил лампы. Пупышев был человеком скучным, но неглупым. Он знал, где что лежит, и за небольшую мзду — обычно в виде бутылки хорошего вина или пачки табаку — позволял Ефиму рыться в бумагах сколько угодно.

Софья занялась тем, что умела лучше всего: разговорами. Она наносила визиты своим клиенткам — под предлогом примерки, доставки заказа или просто «узнать, как здоровье». И между делом, как бы невзначай, спрашивала о знакомых. О вдовах. О генеральшах. О тех, кто в последние годы потерял состояние.

Алексей Дмитриевич продолжал ходить к генеральше Соколовой. Это было и опасно, и необходимо: он оставался внутри шайки, видел, что происходит, слышал разговоры. Ланский пока не подозревал ничего. Он был доволен своим «учеником»: генеральша давала деньги, а Алексей Дмитриевич аккуратно передавал ему половину. Иногда Ланский хлопал его по плечу и говорил:

— Из тебя выйдет толк, Алёша. Я в тебе не ошибся.

Алексей Дмитриевич улыбался в ответ. И чувствовал, как внутри всё сжимается от отвращения.

Софья нашла её через свою клиентку — жену доктора Веру Павловну Кречетову, которая лечила княгиню от «нервов». Вера Павловна была женщиной доброй, но болтливой. За чашкой чая она рассказала Софье, что княгиня Оболенская — женщина благородная, но несчастная. Муж умер, сын уехал за границу, а сама она живёт в маленькой квартире на Петроградской стороне, почти в нищете. Хотя ещё пять лет назад у неё был дом на Миллионной, имение в Тульской губернии и капитал в банке.

— Куда всё делось? — спросила Софья.

— Ах, милочка, — Вера Павловна вздохнула. — Тёмная история. Княгиня никому не рассказывает. Но говорят, её обманули. Кто-то воспользовался её добротой. Она осталась без гроша. И теперь живёт на пенсию, которую выхлопотал ей дальний родственник.

Софья запомнила адрес. Через три дня она стояла у двери квартиры княгини Оболенской.

Дверь открыла горничная — старая, сгорбленная, с усталыми глазами. Софья представилась:

— Лисицына. Шляпница. Хотела бы видеть её сиятельство.

Горничная оглядела её с ног до головы. Потом кивнула:

— Пройдите. Княгиня в гостиной.

Гостиная была маленькой, но уютной. На стенах — портреты в золочёных рамах, на столике — фарфоровая статуэтка, на окне — герань. Княгиня Оболенская сидела в кресле у окна. Ей было лет шестьдесят. Худая, бледная, с седыми волосами, уложенными в простую причёску. Одета она была в тёмное платье, перешитое из старого, но всё ещё хранившее следы былого изящества.

— Чем обязана? — спросила она, не вставая.

Софья поклонилась.

— Ваше сиятельство, простите за беспокойство. Я — Софья Лисицына. Шляпница. Я шью шляпы для многих дам в Петербурге. И я слышала, что вы... что вам пришлось пережить трудные времена. Я пришла спросить, не нужна ли вам помощь.

Княгиня посмотрела на неё внимательно. Потом усмехнулась — горько, безрадостно.

— Помощь? Мне? Милочка, мне уже никто не поможет. Я всё потеряла. Всё. И не хочу об этом говорить.

— Я понимаю, — Софья села на стул без приглашения. — Но я пришла не из любопытства. Я пришла потому, что хочу наказать того, кто вас обманул.

Княгиня вздрогнула.

— Кто вам сказал, что меня обманули?

— Никто. Я догадалась. Женщина, у которой был дом на Миллионной и имение в Тульской губернии, не может оказаться в маленькой квартире на Петроградской без причины. Причина есть. И причина — человек. Я права?

Княгиня молчала. Долго. Потом опустила глаза.

— Права, — сказала она тихо. — Вы права. Меня обманул человек. Молодой, обаятельный. Он говорил, что любит меня. Что хочет жениться. Что будет заботиться обо мне до конца дней. Я поверила. Я была одинока. Я была глупа. Я отдала ему всё: деньги, дом, имение. А он... он исчез. Оставил меня с долгами и с позором.

— Как его звали?

Княгиня подняла глаза. В них был страх.

— Я не могу сказать. Он угрожал. Он знает такое... такое, если это выйдет наружу, я не смогу жить. Мой сын... мой сын отвернётся от меня. Я не могу.

— Я не буду вас заставлять, — сказала Софья. — Но я хочу, чтобы вы знали: вы не одна. Есть другие женщины. Много женщин. И есть люди, которые хотят остановить этого человека. Если вы передумаете — вот мой адрес.

Она положила на столик визитку. Княгиня взяла её, повертела в руках.

— Вы... вы правда можете его остановить?

— Я попробую, — сказала Софья. — Но мне нужна ваша помощь. Хотя бы немного. Расскажите, как вы с ним познакомились. Где. Когда. Что он говорил. Что делал. Это поможет.

Княгиня долго молчала. Потом вздохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Слушайте.

Она рассказала всё. Как пять лет назад, в 1871 году, познакомилась с молодым человеком на балу у графини Шереметевой. Как он представился князем Мышкиным-вторым — дальним родственником известного рода. Как ухаживал за ней: приносил цветы, говорил комплименты, читал стихи. Как она, вдова, давно не слышавшая тёплых слов, таяла от его внимания.

— Он был так внимателен, — говорила княгиня. — Так заботлив. Он помнил всё, что я говорила: имена, даты, привычки. Он знал, что я люблю пионы и не люблю розы. Что я пью чай с мёдом, а не с сахаром. Что я боюсь грозы. Он знал обо мне всё. И я думала: это судьба. Это Бог послал мне утешение в старости.

Потом он начал спрашивать о её делах. О деньгах. О бумагах. О наследстве. Она рассказывала — доверчиво, наивно. Он слушал, кивал, сочувствовал. А потом...

— Потом он начал просить, — княгиня сжала руки. — Сначала немного: на подарок матери, на лечение сестры, на уплату долга чести. Я давала. Потом больше. Потом ещё больше. Я заложила дом. Продала имение. Отдала ему всё. А когда денег не осталось — он исчез.

— Вы пытались его найти?

— Пыталась. Я пошла в полицию. Но там сказали: нет доказательств. Нет расписок. Нет свидетелей. А потом... — она замолчала.

— Что потом?

— Потом ко мне пришли. Двое. Один — тот самый молодой человек. Другой — постарше, с холодными глазами. Они сказали: если я не замолчу, они расскажут моему сыну... — она закрыла лицо руками. — Они знали. Они знали про меня такое, что... я не могу сказать даже вам. Это касается моей молодости. Моего мужа. Моей семьи. Если это выйдет наружу — я погибну. И мой сын погибнет. И память моего мужа будет опозорена.

Софья молчала. Она понимала. Она видела таких женщин: благородных, гордых, но с тайнами, которые они готовы унести в могилу. И Ланский знал это. Он знал, что они не пойдут в полицию. Он знал, что они будут молчать. Он знал, что они — идеальные жертвы.

— Кто был второй? — спросила Софья. — Тот, с холодными глазами?

— Я не знаю. Он не представился. Но молодой человек называл его... — княгиня задумалась. — Кажется, «Михаил Александрович». Или «Мишель». Да, «Мишель».

Софья вздрогнула. Мишель. Ланский. Значит, он был там. Лично. Он не просто посылал исполнителей — он приходил сам. К тем, кого обобрал. Чтобы убедиться, что они будут молчать.

— Спасибо, — сказала Софья. — Вы очень помогли.

— Вы найдёте его? — спросила княгиня. — Вы накажете его?

— Я сделаю всё, что смогу, — сказала Софья. — Обещаю.

Она встала, поцеловала княгине руку и вышла. На улице она постояла минуту, вдыхая холодный воздух. Потом пошла домой. Ей нужно было подумать.

Ефим работал в архиве уже неделю. Он перерыл сотни дел: гражданских, уголовных, полицейских. Искал всё, что было связано с мошенничеством, шантажом, вымогательством. И постепенно перед ним вырисовывалась картина.

Он нашёл пять случаев за последние пять лет. Пять женщин. Все — вдовы или незамужние. Все — богатые. Все — одинокие. И все — разорённые.

Дело № 1. 1871 год. Княгиня Оболенская. Потеряла дом на Миллионной, имение в Тульской губернии, капитал в банке. Общая сумма убытка — около двухсот тысяч рублей. В полицию не обращалась.

Дело № 2. 1872 год. Графиня Шереметева. Потеряла дом на Невском, два имения в Московской губернии, драгоценности. Общая сумма — около трёхсот тысяч. В полицию не обращалась. Умерла в 1874 году «от горя».

Дело № 3. 1873 год. Баронесса Штакельберг. Потеряла дом на Фонтанке, капитал, ценные бумаги. Общая сумма — около ста пятидесяти тысяч. Уехала за границу. Следы потерялись.

Дело № 4. 1874 год. Купчиха Смирнова. Потеряла два доходных дома, лавку, капитал. Общая сумма — около двухсот тысяч. Обратилась в полицию, но дело было закрыто «за недостатком улик». Через год умерла.