Монеты для сна. Детектив

Глава 1.

Все обман, все мечта, все не то, чем кажется. «Невский проспект»

Санкт-Петербург, октябрь 1830 года.

Ночь навалилась на город сырой и липкой, как простыня холерного больного. Смрад от каналов поднимался к небу, смешиваясь с туманом, и фонари на Васильевском острове горели тускло, будто зрачки умирающего.

Коллежский асессор Павел Кириллович Разин вышел из пролетки у дома графини Шереметевой, зябко кутаясь в шинель. Его вызывали редко и всегда по пустякам – то пропажа болонки, то кража фамильной табакерки у заезжего француза. Но сегодня записка от обер-полицмейстера была краткой и странной: «Приезжайте немедля. Дело тихое, но громкое. Ваш талант к сумасшествиям потребен».

«Сумасшествия», – хмыкнул про себя Разин, поднимаясь по мраморной лестнице, где на каждой ступени, словно вороны, застыли жандармы.

В будуаре графини пахло ладаном и туберозами. В углу, укрытая парчой, лежала молодая княжна Елена Трубецкая – красавица, невеста, фрейлина. Лицо её было спокойно, даже благостно, лишь у губ застыла синеватая пена.

– Удар? – тихо спросил Разин, склоняясь над телом. – Холера?

– Нет, Павел Кириллович, – прошептал перепуганный лейб-медик, трясясь так, что стучали зубы. – Она… она улыбалась. Целый час до кончины она смотрела в угол и улыбалась. И говорила, что видит Ангела. А потом… потом я нашел это.

Дрожащей рукой он протянул Разину маленький предмет, завернутый в батистовый платок.

Это была старая, чуть тронутая зеленью бронзовая монета. Но не русская – тяжёлая, квадратная, с выбитой на одной стороне пентаграммой и странной вязью: «Licentia Somniis».

– Разрешение на сны? – нахмурился Разин, вертя монету в пальцах.

– Хуже, сударь, – раздался от дверей скрипучий голос. На пороге стоял маленький горбатый человечек в ливрее, старый камердинер графини. – Это плата. Так в старину платили не извозчикам.

– А кому же?

Человечек перекрестился истово и часто.

– Тем, кто приходит за душой, когда колокол бьёт тринадцать. За этой монетой уже приходили. Давеча утром, – он кивнул в сторону закоулка, где на столике стоял граммофон с огромной трубой, – спрашивали, можно ли поставить пластинку. Пластинку, сударь, хотя аппарат сей испорчен и никогда не играл. И заплатили вот такой монетой.

Разин посмотрел на граммофон. Труба его была разбита, валик исковеркан. Но на столике рядом, в пыли, явственно виднелся отпечаток маленькой, нечеловечески тонкой ладони с шестью пальцами.

Туман за окном сгустился до черноты, и фонарь на улице погас, будто кто-то задул свечу над самым ухом. Где-то далеко, над Петропавловской крепостью, часы начали бить полночь, но Разин ясно расслышал тринадцатый, лишний удар, от которого заложило уши.

Он посмотрел на мёртвую княжну, на монету в своей руке и понял: это не кража и не отравление. В Петербург пришла Тьма, и платит она старым серебром.

Коллежский асессор Павел Кириллович Разин был человеком, о котором в департаменте говорили шепотом и с неловкостью, как о дальнем родственнике, который ест суп вилкой – вроде и не буйный, но лучше лишний раз не звать.

В тридцать два года он выглядел на все сорок пять: бледный, длиннолицый, с глубокими тенями под глазами, будто кто-то наставил ему синяков бессонницей. Вицмундир сидел на нём мешком, потому что портной шил его на человека с аппетитом и любовью к жизни, а Разин питался кофе да нюхательным табаком и оттого таял с каждым годом, как свеча на сквозняке.

Квартировал он на Лиговке, в доме, который называли «слезой архитектуры» – такой он был кривой и мрачный. Две комнаты, заваленные книгами по медицине, алхимии и немецкой философии, которую он, по собственному признанию, понимал хуже, чем собачью преданность. На стене висела сабля, доставшаяся от отца, участника войны двенадцатого года, и портрет матери – женщины с суровым лицом и удивительно добрыми глазами, умершей, когда Павлу было десять.

Особый талант Разина, который обер-полицмейстер так деликатно назвал «способностью к сумасшествиям», родился из трагедии. Пять лет назад его невеста, Катенька Львова, утопилась в Фонтанке. Никто не понимал почему – счастливая, румяная, за две недели до свадьбы. А Разин понял. Он провёл три дня в её комнате, перебирая книги, письма, разговаривая с подругами и горничными, и нашёл-таки томик Байрона на английском, которого Катенька не знала. Книга принадлежала некому поручику Красовскому, и на полях карандашом были помечены строки о самоубийстве. Разин выследил поручика, избил тростью до полусмерти и добился его высылки из столицы.

Но Катеньку это не вернуло. С тех пор он видел в каждом преступлении не просто нарушение закона, а сломанную человеческую душу. Он говорил с убийцами как с больными, с ворами – как с заблудшими детьми, и часто выуживал признания там, где опытные следователи лишь хрипели от крика.

– Разин беса ловит, – шутили в жандармском управлении. – У него нюх на нечистого.

Сам же Павел Кириллович не верил в чертей, но твёрдо знал, что человек способен на такую глубину зла, которая любому бесу и не снилась. Именно это знание заставляло его браться за самые безнадёжные дела.

Вернувшись от графини Шереметевой лишь к утру, он не лёг спать, а сел к столу, заварил цикорий (настоящий кофе кончился ещё в среду) и разложил перед собой странные вещи: квадратную монету, клочок бумаги с каракулями лейб-медика и собственные заметки.

«Licentia Somniis, – бормотал он, водя пером. – Разрешение на сны. Или позволение грезить. Кому и зачем понадобилось платить за право видеть сны? И кто этот коллектор грёз с шестипалой ладонью?»

Он вспомнил камердинера. Старик Филимон служил у Шереметевых сорок лет, видел трёх императоров и двух призраков (о чём сам охотно рассказывал). В его историях всегда была система: призраки появлялись только перед большими бедами, и всегда просили не денег, не водки, а именно странных, мелких услуг – подать платок, открыть окно, сыграть на фортепиано «Соловья» Алябьева.

– Филимон, – спросил тогда Разин, уже уходя, – а что за человек приходил? Вы его разглядели?

Старик перекрестился:

– Господь с вами, сударь. Как его разглядишь? Вроде и видишь, а вроде и нет. Одет прилично, по-немецки, в чёрное. Лицо… лицо, как у всех. А руку протянул – я и обмер. Шесть пальцев, сударь. И все в перстнях. И пахло от него не духами, а – старик замялся. – А сырой землёй. Будто из могилы только что поднялся.

Разин допил цикорий, поморщился от горечи и подошёл к окну. Лиговка просыпалась: дворники скребли лопатами тротуары, извозчик ругал какого-то пьяного мастерового, застрявшего в сугробе, баба с коромыслом шла к колонке. Обычная жизнь, обычный Петербург.

Но в кармане его сюртука лежала монета, которая ночью, когда он пытался заснуть, чуть заметно нагрелась и пульсировала в такт сердцу. Или ему показалось?

Он вынул её, положил на ладонь. Бронза как бронза. Холодная, тяжёлая. Только вязь на обороте, которую он сперва принял за пентаграмму, при ближайшем рассмотрении оказалась не геометрической фигурой, а стилизованным изображением – спящий человек, из головы которого, как лучи, исходят линии, сплетающиеся в звезду.

– Сновидения, – прошептал Разин. – Вы платите за право видеть сны. Но кто-то ведь должен их забирать.

В дверь постучали. Три коротких удара, пауза, ещё один. Условный знак его единственного друга и вечного оппонента – доктора Лерхе, немца из прибалтийских, служившего в Обуховской больнице.

– Войдите, Карл Иванович, не заперто.

Доктор влетел в комнату вихрем – маленький, кругленький, с багровыми от мороза щеками и очками, которые всё время сползали с носа.

– Павел Кириллович! Я всю ночь не спал! – закричал он с порога. – Я, знаете, тоже полез в книги! Ваша монета – это же чушь, мистика, но форма! Квадратная форма! Я вспомнил! Есть такой орден, вернее, было братство в Пруссии, в конце прошлого века. «Братство Золотого Сна» или как-то так. Алхимики, розенкрейцеры, чёрт их дери. Они верили, что через сны можно путешествовать в иные миры и даже влиять на реальность. И платили они не золотом, а специальными жетонами. За право быть допущенным к общим сновидениям!

Разин поднял бровь:

– К общим сновидениям? Это как обед в английском клубе?

– Именно! – Лерхе от волнения сбил со стола стопку бумаг. – Представьте, что несколько человек видят один и тот же сон. И там, во сне, они могут встречаться, говорить, что-то решать. А потом просыпаются и воплощают это в жизнь! Гениально! Или безумно!

– Или смертельно опасно, – тихо добавил Разин. – Если во сне можно убить, что тогда? Проснёшься мёртвым?

Доктор замер, поправил очки и побледнел так, что веснушки стали видны ярче.

– Об этом я не подумал. Вы думаете, княжну убили во сне?

– Я думаю, Карл Иванович, что кто-то в этом городе решил поиграть в Бога. Или в дьявола. И платит за это старой медью. И мне очень нужно узнать – зачем красивой, богатой, счастливой невесте понадобилось покупать разрешение на сны? Чего ей не хватало в реальности?

Он взглянул на монету, и ему показалось, что бронза снова чуть потеплела.

– Поедемте к Трубецким, – сказал он, накидывая шинель. – Хочу посмотреть на спальню княжны. И на её личный дневник, если он сохранился.

– Думаете, матушка отдаст? – усомнился Лерхе.

– Матушка, – Разин усмехнулся уголками губ, – сейчас в таком горе, что ухватится за любую соломинку. А я умею прикинуться соломинкой. Поехали.

Они вышли на лестницу, и сырой лиговский воздух ударил в лицо. Где-то вдали, над Невой, закричали чайки – хотя какие чайки в октябре? Разин поднял голову. Над крышами, в разрыве туч, кружила огромная чёрная птица. Слишком большая для вороны. Слишком чёрная для чайки.

Птица сделала круг, другой – и вдруг камнем рухнула вниз, скрывшись за домами.

– Карл Иванович, – тихо спросил Разин, – вы орлов в городе часто видите?

– Орлов? – удивился доктор. – Помилуйте, где ж им взяться? Разве что из зверинца сбежал.

– Возможно, – кивнул Разин, но почему-то подумал о шестипалой руке, о монете, греющейся в кармане, и о княжне, которая перед смертью улыбалась ангелу.

Птица исчезла, но на душе у него стало ещё тревожнее. Петербург, и без того город странный, начинал выворачиваться наизнанку. И где-то в этой изнанке, в мире снов и теней, его уже ждали.

С квадратной монетой в кармане и с пулей отца на шее (он всегда носил её как талисман) Павел Кириллович Разин шагнул в пролетку, чтобы ехать навстречу самой страшной загадке в своей жизни.

Глава 2.

Три дня, прошедшие после смерти княжны Трубецкой, превратили тихую городскую трагедию в многоголосый столичный хор, где каждый пел свою партию.

«Санкт-Петербургские ведомости» от 15 октября 1830 года вышли с заметкой на последней полосе, затерянной между объявлениями о продаже рысаков и сообщением об отплытии торгового судна в Любек:

«С прискорбием извещаем почтеннейшую публику о безвременной кончине фрейлины Ея Императорского Величества, княжны Елены Дмитриевны Трубецкой. Причина смерти, по заключению медицинской комиссии, – апоплексический удар, случившийся вследствие слабости нервной системы, столь свойственной чувствительным особам в осеннее ненастье. Похороны состоятся завтра в Александро-Невской лавре при стечении ближайших родственников».

Однако «Северная пчела» Фаддея Булгарина, которую в гостиных читали с куда большим интересом, чем казённые «Ведомости», преподнесла историю иначе. В разделе «Смесь», под видом светской хроники, появился ядовитый пассаж:

«Не можем не отметить странного совпадения: в тот самый час, когда одна из первых красавиц нашего общества отдала Богу душу, на Владимирской площади цыганка нагадала чиновнику министерства финансов скорую смерть в воде, и тот, бедняга, тут же упал в обморок. К чему бы это? Уж не шастает ли по столице нечто, чего наши учёные мужи не могут объяснить даже ланцетом? Впрочем, цензура не велит нам распространяться о мистических материях, а посему ограничимся фактом: покойница, говорят, улыбалась. Мёртвая – и улыбалась. Наведите справки у извозчиков, они всё знают».

Извозчики действительно знали всё. К вечеру вторника на Сенной площади, в трактире «Адмиралтейство», где грелись ломовые извозчики, история обросла такими подробностями, что хоть оперу пиши.

– Сказывают, – гудел рыжий детинище с нашивкой за пятнадцать лет службы, – что княжна, тая по ночам не спала, а всё в окошко глядела. И видали её горничные: стоит, на луну смотрит, и рукой машет, будто кому-то. А кому махать-то? Жених-то, слышь, в действующей армии, на Кавказе!

– Врёшь! – вскинулся молодой парень с подбитым глазом. – Мой кум в казачках при штабе служит, так пишет: жених её, князь Оболенский, ещё месяц назад в Петербург отпросился, да в дороге застрял, чума проклятая, карантины везде. Он, может, и здесь уже, тайком!

– Тайком от кого? От императора? – хмыкнул рыжий. – Дурак ты, Ванька. Жених, говорят, когда весть получил, так три часа в номере гостиницы «Демут» метался, а потом вышел – белый, как полотно, и велел четвёрку лошадей закладывать. К ней, к телу, значит, рванул. Да не пустили.

– Кто не пустил?

– А матушка её, княгиня-вдова. Она, слышь, на жениха того зуб имеет. Будто бы он дочку её, Елену, чем-то испортил. Приворотом каким аль ещё хуже. Потому она и Разина этого, чудака из сыскной части, пригласила. Не жандармов, заметь, а именно его. Потому что жандармы – люди государевы, им как скажут, так и будет. А Разин сам по себе, как блоха на стекле, его не прихлопнешь и не поймаешь.

Имя Разина в те дни замелькало в разговорах с необычной частотой. В Английском клубе, где пахло дорогим табаком и заморскими винами, старый князь Гагарин, известный острослов, заметил:

– Вы слышали? Нашего Шерлока Холмса, пардон, нашего Разина, приставили к делу Трубецкой. Говорят, он уже нашёл какую-то древнюю монету и теперь носится с ней, как с писаной торбой. Скоро, поди, начнёт духов вызывать.

– А что, – поддержал его отставной гусар с нашитым на рукаве трауром по недавно почившей жене, – может, и вызовет. Времена такие. Вы посмотрите, что творится! Холера кругом, бунты в военных поселениях, турки наглеют, а тут ещё и мёртвые красавицы улыбаются. Не к добру это. Помяните моё слово – не к добру.

Графиня Шереметева, в доме которой произошла трагедия, заперлась в своих покоях и никого не принимала, но её горничные, судачившие на кухне с прислугой соседних домов, разнесли версию, от которой у суеверных людей стыла кровь.

– Барыня наша сказывала, – шептала круглолицая девка с красными от слёз глазами, – что в ночь перед смертью княжны весь дом трясло. Не сильно, будто ветер, а ветра не было. И в зеркалах, верите ли, отражения путались. Я сама видела: стою перед трюмо, а вместо себя – мужика какого-то в чёрном вижу. Обернулась – никого. А зеркало-то целое, не битое!

– Брешешь, – лениво отмахивался повар, но глаза у него были испуганные. – Это тебе с перепою.

– Какой перепой, Пахомыч, я в рот не беру! – обижалась девка. – А ещё у покойницы, говорят, в руке платок зажат был, а на платке – буква «S» вышита. И не по-нашему, а по-за морскому. S, значит. Или змея, или…

– Или смерть, – заканчивал повар и крестился.

В кофейне Вольфа и Беранже, где собирались литераторы, история обрастала философскими смыслами. Молодой Пушкин (которого все ещё числили молодым, хоть ему уже шёл четвёртый десяток), услышав краем уха пересуды, хмыкнул и бросил:

– Господа, вы напрасно ищете чертовщину. Смерть всегда проста, как выстрел. А всё, что сверх того, – от бессилия ума. Но если этот ваш Разин отыщет-таки чёрта в деталях, я первый напишу поэму.

– Александр Сергеевич, вы же в приметы верите? – спросил его кто-то из молодых.

– Верю, – усмехнулся поэт. – Верить в приметы – последнее дело поэта. Но не верить в них – последнее дело русского человека. Так что я, пожалуй, погадаю на кофейной гуще. А ну как увижу там квадратную монету?

Смех был общий, но нервный.

А на окраинах города, в деревянных домиках Коломны и на Петербургской стороне, где селился простой люд, судачили о своём. Старухи-знахарки, торговавшие на Сенном рынке сушёными травами, пользовались моментом вовсю:

– Покупайте полынь, православные! От дурного глаза и от полуночного гостя! А то ходит нынче по городу один, кто по ночам в окошки заглядывает. Кому покажется – тот и помер!

И покупали. И крестились. И запирали двери на два засова, хотя раньше и одним обходились.

Третьего дня к Разину явился нежданный гость. Молодой человек в щегольском сюртуке, с тростью с серебряным набалдашником и с таким надменным выражением лица, будто он проглотил аршин и никак не мог его переварить.

– Коллежский асессор Разин? – спросил он с порога, не снимая шляпы. – Я князь Оболенский. Жених Елены Трубецкой.

Разин поднялся из-за стола, окинул гостя взглядом. Молод, красив, но глаза красные – то ли от слёз, то ли от бессонницы, то ли от чего похуже.

– Слушаю вас, князь.

Оболенский прошёл в комнату, брезгливо оглядел заваленные книгами стулья, сел наконец, положил трость на колени.

– Я слышал, вы ведёте какое-то расследование. Я хочу знать, что вы нашли.

– А вы имеете отношение к следствию? – спокойно спросил Разин.

– Я имею отношение к Елене! – вспыхнул князь. – Мы должны были обвенчаться через месяц! И вдруг она умирает, а какой-то чиновник роется в её вещах, задаёт вопросы прислуге, пугает матушку россказнями о каких-то монетах! Что за монеты? Покажите!

Разин помедлил, но монету вынул. Протянул князю.

Оболенский взял её, повертел в руках, и вдруг лицо его переменилось. Краска схлынула, оставив мертвенную бледность.

– Откуда… – голос его сел. – Откуда это у вас?

– Вы знаете, что это такое?

Князь молчал, сжимая монету так, что побелели костяшки.

– Это брелок. Я подарил ей такой в прошлом году. Сувенир из-за границы. Их много, это безделушка…

– Врёте, князь, – спокойно сказал Разин. – Таких монет нет в продаже. Их чеканили в Пруссии сорок лет назад для тайного общества. И ваша невеста не носила её как брелок. Она спрятала её в потайном отделении секретера, куда даже мать не заглядывала. Откуда вы знаете, что это за вещь?

Оболенский вскочил, швырнул монету на стол. Она упала, звякнув, и покатилась, описывая странные круги, будто живая.

– Я ничего не знаю! И вам не советую соваться в чужие дела! Елена умерла от болезни, и точка. А если вы продолжите распускать грязные сплетни, я найду на вас управу! У меня связи в Третьем отделении!

– Управу? – Разин усмехнулся. – Князь, я не боюсь управы. Я боюсь только одного: что завтра ещё одна красивая девушка улыбнётся во сне и не проснётся. А виноваты в этом будут такие, как вы, которые знают, но молчат. Ступайте.

Оболенский выскочил вон, хлопнув дверью так, что с полки упала книга. Разин поднял её – это был старый трактат по сомнологии, подаренный доктором Лерхе.

Он подошёл к окну и увидел, как князь садится в пролетку. И вдруг заметил то, от чего сердце его пропустило удар: на правой руке Оболенского, когда тот поправлял перчатку, мелькнуло что-то странное. Разин не успел разглядеть, но ему показалось… нет, не может быть.

Шесть пальцев? Или игра света?

Пролетка уехала, а Павел Кириллович ещё долго стоял у окна, глядя на серое октябрьское небо, по которому, как предзнаменование, тянулись чёрные птицы. Много птиц. Слишком много для октября.

Внизу, на улице, мальчишка-газетчик выкрикивал свежий номер «Пчелы»:

– Ужасное происшествие! Смерть красавицы! Предсказания цыганки! Читайте, православные, не пожалеете!

Разин вздохнул, закрыл окно и вернулся к столу. Монета лежала на прежнем месте, холодная и равнодушная. Но когда он протянул к ней руку, ему почудилось, что бронза пульсирует теплом. В такт его сердцу. Или в такт чьему-то другому сердцу – тому, что билось сейчас где-то в городе, в груди существа с шестью пальцами и правом входить в чужие сны.

– Ну что ж, – сказал он тихо. – Давайте играть.

И написал первое слово в новом листе дела: «Оболенский».

К вечеру того же дня доктор Лерхе принёс новые вести. В Обуховскую больницу привезли молодую купчиху с Васильевского острова – тоже улыбалась перед смертью, тоже говорила про ангела, и тоже в руке её нашли странный предмет.

Не монету. Перо. Чёрное воронье перо, воткнутое в подушку.

– Сны, Павел Кириллович, – бормотал Лерхе, трясясь мелкой дрожью. – Они приходят за снами. Или за спящими. Я боюсь, я очень боюсь, что это только начало.

За окнами сгущались сумерки, и Петербург, огромный, больной, прекрасный и страшный, готовился к очередной ночи. Ночи, в которой кому-то суждено было увидеть сны, за которые платят старой медью и вороньими перьями.

А Разин сидел при свече и писал. Он ещё не знал, что завтра получит письмо от княгини Трубецкой с признанием, от которого волосы встанут дыбом. И что послезавтра ему придётся войти в дом, где его уже ждут – ждут те, кто не спит по ту сторону снов.

Но это будет завтра. А пока – только ветер, только чёрные птицы над Невой, и старая квадратная монета, тихо пульсирующая в такт чьему-то далёкому сердцу.

Глава 3.

Визит к княгине Трубецкой Разин откладывал три дня. Не из робости – из какого-то смутного предощущения, что именно эта дверь откроет путь туда, откуда не возвращаются. Но медлить долее было нельзя: вторая смерть (купчиха с Васильевского, безвестная, никем не оплаканная, кроме безутешного мужа-старовера) ясно показала, что дело не ограничится одной жертвой.

Особняк Трубецких на Английской набережной встречал гостей траурной тишиной. Швейцар в чёрной ливрее открыл дверь без обычного подобострастия, лишь молча кивнул и указал на лестницу. В доме пахло воском и увядшими цветами – запах смерти, который Разин научился различать среди тысяч других.

Княгиня Елизавета Петровна Трубецкая приняла его в будуаре, отделанном голубым шёлком, – комнате, которая, казалось, специально была создана для того, чтобы подчеркнуть её красоту. Красота эта, впрочем, уже увядала, как увядает роза, простоявшая в вазе лишнюю неделю: в сорок пять лет княгиня выглядела на свои годы, но с той породистой статью, которую не берут ни морщины, ни седина.

– Садитесь, Павел Кириллович, – голос её звучал глухо, но твёрдо. – Я ждала вас. И боялась.

Разин опустился в кресло напротив, с удивлением заметив, что княгиня не плакала. Глаза её были сухи, лишь под ними залегли тени такой глубины, будто женщина не спала неделями.

– Чего именно вы боялись, ваше сиятельство?

– Что вы найдете правду. И что я не смогу вам её рассказать. – Она помолчала, теребя кружевной платок. – Но после смерти этой купчихи… я читала в газетах. Те же симптомы, та же улыбка. Я больше не имею права молчать. Даже если это погубит память о моём муже.

Разин насторожился. О покойном князе Дмитрии Ивановиче Трубецком он знал немного: богач, меценат, в молодости служил в гвардии, потом вышел в отставку, много путешествовал, умер пять лет назад от воспаления лёгких, если верить официальным источникам.

– Ваш супруг…

– Мой супруг, – перебила княгиня, и в голосе её впервые дрогнула боль, – не умер от воспаления лёгких. Он ушёл. Исчез. А я солгала свету, чтобы сохранить детям имя и наследство.

Разин молчал, давая ей выговориться. Княгиня встала, подошла к секретеру красного дерева, вынула потайной ящик и достала оттуда небольшой портрет в серебряной рамке.

– Вот он. Дмитрий. Каким я его полюбила.

С портрета глядел красавец лет тридцати: тёмные кудри, орлиный профиль, глаза с поволокой – те самые, что в старину называли «колдовскими». Разин вдруг поймал себя на мысли, что эти глаза смотрят с портрета так, будто видят сквозь время и пространство.