Третий колодец и другие рассказы

Он показал Матису новый рисунок. Человек с птичьим клювом, рыба с человеческими ногами, музыкальный инструмент, превращённый в орудие пытки.

Палач долго смотрел, потом сказал:

— Теперь лучше.

— Почему?

— Потому что раньше ваши чудовища были выдуманными.

Он постучал пальцем по листу.

— А эти уже узнают себя.

В другой вечер Матис рассказал странную историю. Когда-то, ещё молодым помощником палача, он присутствовал при казни человека, обвинённого в ереси.

— Перед смертью тот всё время смеялся.

— От страха?

Матис покачал головой.

— Он сказал: «Вы думаете, ад ждёт после смерти. А я видел его между людьми».

Зимой Матис отвёл его за город.

Там, возле старых болот, туман лежал так густо, что земля казалась бесконечной. Палач внезапно спросил:

— Вы знаете, почему люди любят смотреть на казни?

Босх пожал плечами.

Матис наклонился и поднял из грязи полусгнившую деревянную куклу.

— Потому что каждый хочет убедиться, что наказан кто-то другой.

Потом он неожиданно добавил:

— Но самое страшное начинается позже. Когда человек вдруг узнаёт себя среди зрителей.

Через много лет люди будут стоять перед картинами Босха: разглядывать чудовищ, птиц с человеческими глазами, ножи, вросшие в тела, города, похожие на воспалённые сны.

Если долго смотреть на его ад, становилось заметно странное: почти все чудовища там собраны из слишком знакомых частей человека.

Дыхание вместо слов

Музыка как язык невозможного опыта

Нью-Йорк задыхался от июльской жары.

Асфальт на Седьмой авеню становился мягким к вечеру, словно город начинал плавиться под собственным весом. Из открытых окон тянуло жареным луком, бензином и влажной тканью прачечных. Таксисты ругались, как портовые грузчики. Где-то далеко сирена скорой помощи тянула одну и ту же ноту, и журналисту Томасу Левину вдруг показалось, что весь Манхэттен настроен в одной тревожной тональности.

Он поднялся по узкой лестнице клуба Birdland, вытирая платком шею.

Редактор отправил его сделать обычное интервью с Джоном Колтрейном.

Новый альбом, растущая популярность, что-то про джаз и духовность — «люди любят такое», как сказал редактор.

Томас не очень любил джаз. Ему казалось, что джазовые музыканты слишком много говорят о свободе и слишком мало умеют объяснять. Он предпочитал людей, которые строят мысли как мосты: ясно, последовательно, с хорошими цитатами для печати.

Колтрейн сидел за столиком у стены, почти неподвижный. Тонкие пальцы лежали на футляре саксофона, как на закрытой книге.

— Мистер Колтрейн?

Тот поднял глаза и слегка кивнул.

Томас сразу заметил странную вещь: в лице музыканта не было привычной артистической энергии. Ни позы, ни желания понравиться. Он выглядел не как человек после концерта, а как человек после долгой молитвы.

Они заказали кофе. Из зала доносился звон бокалов. На сцене пианист лениво перебирал аккорды.

— Ваш новый альбом называется A Love Supreme, — начал Томас, открывая блокнот. — Это религиозная работа?

Колтрейн долго молчал.

— Это благодарность, — наконец сказал он.

— Кому?

Колтрейн чуть улыбнулся.

— Я не уверен, что имя здесь важно.

Томас записал фразу, но сразу почувствовал раздражение. Такие ответы невозможно было напечатать. Редактор ненавидел туманность.

— Вы говорите о Боге?

— Люди называют это Богом. Иногда мне кажется, что музыка приходит раньше слов. И раньше религии тоже.

Томас поднял голову.

— Что это значит?

Колтрейн провёл пальцем по краю чашки.

— Когда человек страдает очень глубоко… или любит очень глубоко… язык начинает ломаться. Остаётся дыхание. Ритм, повторение, крик. Музыка начинается там, где речь уже не выдерживает.

Томас хотел задать следующий вопрос, но вдруг понял, что заранее знает бессмысленность формулировки. Он всё же попытался.

— Вы хотите сказать, что музыка способна выразить то, что невозможно объяснить?

—Я хочу сказать, что некоторые вещи вообще не предназначены для объяснения.

В этот момент на сцене погас верхний свет. Кто-то объявил начало второго сета. Колтрейн поднялся, взял саксофон и неожиданно спросил:

— Вы когда-нибудь слышали, как человек тонет?

Вопрос прозвучал так спокойно, что Томас не сразу понял смысл.

— Что?

— Тонет. В воде.

— Нет…

Колтрейн кивнул.

— Там есть момент, когда человек перестаёт звать на помощь словами. Остаётся только звук дыхания. Почти животный. Но в нём больше правды, чем во всех объяснениях.

Он вышел на сцену. Томас остался за столиком с открытым блокнотом.

Музыка началась почти бесформенно. Барабаны шли неровно, будто музыканты ещё искали общий центр тяжести. Пианино рассыпало короткие аккорды. А потом вошёл саксофон.

Томас позже много раз пытался описать тот вечер и всегда терпел поражение. Это не было похоже на мелодию. Скорее — на человека, который пытается прорваться сквозь собственное тело.

Звук то срывался вверх, почти в крик, то проваливался вниз, в хриплое дыхание. В какие-то секунды казалось, что Колтрейн играет слишком долго одну и ту же фразу, словно не может выбраться из неё. Но потом повторение вдруг раскрывалось, как если бы внутри нескольких нот скрывалось что-то огромное и страшное.

Томас почувствовал странное беспокойство. Он больше не слышал отдельных инструментов. Только движение — как морской прилив, который постепенно затапливает комнату.

Люди вокруг замолчали. Даже официанты перестали двигаться.

Колтрейн играл с закрытыми глазами. По его лицу стекал пот. И внезапно Томасу показалось, что музыкант вовсе не исполняет произведение. Он что-то удерживает. Что-то слишком большое, чтобы пропустить напрямую в мир.

Саксофон взвизгнул почти болезненно.

И в этот момент Томас вспомнил смерть младшего брата. Он не думал об этом пятнадцать лет.

Больница в Бруклине. Белый свет. Мать у стены. Невозможность подобрать правильные слова. Странное чувство, что реальность стала слишком узкой для происходящего. Он замер.

Музыка продолжалась.

Томас понял с пугающей ясностью: Колтрейн не рассказывает слушателям о своём опыте. Он создаёт пространство, в котором чужая душа начинает слышать собственную правду.

Когда сет закончился, в клубе несколько секунд стояла полная тишина.

Никто не аплодировал. Люди сидели неподвижно, словно после очень далёкого взрыва. Потом кто-то неуверенно хлопнул. Шум вернулся. Бокалы снова зазвенели. Мир медленно собирался обратно.

Колтрейн сошёл со сцены, сел напротив Томаса и отпил остывший кофе.

— Ну что, — тихо спросил он, — у вас остались вопросы?

Томас посмотрел на блокнот. Страницы казались написанными на чужом языке. Он медленно закрыл его.

— Нет, — сказал он. — Кажется, нет.

Колтрейн кивнул так, будто именно этого ответа и ждал.

Уже ночью, возвращаясь домой через душный Манхэттен, Томас вдруг осознал: всю жизнь он считал, что язык нужен человеку для объяснения мира. Но существуют вещи — смерть, любовь, Бог, страх, бесконечность — которые не становятся понятнее от объяснений. Иногда к ним можно только приблизиться. Через дыхание, ритм, звук, который проходит сквозь человека быстрее, чем мысль.

Море внутри комнаты

Музыка как растворение “Я”

Дождь шёл над Парижем уже четвёртый день подряд.

Город казался написанным мокрой кистью — бульвары теряли чёткость, огни расплывались в лужах, фасады домов словно дрожали под тонкой водяной плёнкой. Даже звук экипажей изменился: колёса не стучали по мостовой, а шуршали, будто улицы медленно стирали сами себя.

Вечером в салоне мадам де Вилье собрались человек пятнадцать. Художники, критики, один врач, две певицы, молодой поэт из Руана, который слишком громко говорил о Ницше, и несколько людей, которых приглашали просто потому, что они умели молчать в нужных местах.

В углу комнаты стоял рояль. Рядом с ним — Клод Дебюсси.

Он выглядел усталым, будто слишком долго всматривался во что-то зыбкое. На лице его постоянно появлялось выражение лёгкого раздражения, как у человека, которого вынуждают объяснять очевидное.

— Вы снова играете фрагменты из La Mer? — спросила хозяйка салона.

— Возможно, — ответил Дебюсси. — Если море сегодня согласится.

Молодой поэт немедленно записал фразу в блокнот.

Дебюсси сел за рояль.

И почти сразу в комнате возникло странное ощущение отсутствия начала. Не было привычного входа в музыку — словно она существовала до того, как пальцы коснулись клавиш. Звуки появлялись не как конструкция, а как свет на воде: неуловимо, без жёсткой формы.

Тема возникала и исчезала. Гармония не двигалась вперёд — она мерцала. Несколько человек закрыли глаза.

Врач — доктор Морель — позже скажет, что почувствовал первую тревогу: ему показалось, что музыка не требует внимания. Она делала нечто опаснее — она постепенно отменяла самого слушателя.

Примечания