- -
- 100%
- +
Место оказалось прекрасным.
«А что же делать с дубком? Не оставлять же его там в одиночестве – это ведь подарок!» – размышлял я. Не захотел его бросать. Поехал, поздоровался с ним и попросил потерпеть.
Растения – живые существа, мы знаем это ещё со школьных уроков биологии. Сегодняшние открытия только подтверждают: у людей и растений куда больше общего, чем мы привыкли думать. Они чувствуют боль, слышат и даже видят! Поэтому, выкапывая дубок, я очень старался не повредить его корень. И всё же тревожился: перенесёт ли он вторую пересадку?
Посадил я его снова в конце дачного участка. Была глубокая осень. Оставалось лишь надеяться, что дубочек выдержит наши суровые зимы.
Зима прошла, пришла весна – и дубочек зазеленел. Годы спустя он вырос и стал настоящим дубом, как и предсказал Георгий Прокопьевич – ещё при моей жизни.
Когда мы приезжаем на дачу, у калитки нас встречают берёзки, с которыми я здороваюсь. А в глубине участка ждёт меня красавец-дуб. Я подхожу к нему, поглаживаю ствол и вспоминаю Георгия Прокопьевича, давно покинувшего этот неспокойный мир.
Нет уже уникального СКБ. Осталась лишь память – одна история.
Быстро проходит в жизни человека весна, быстро летят щедрые дни лета, а затем осень и зима, сливаясь в годы.
Любимые места
Удивительно изменчива нынче погода – почти так же, как и настроение человека. Серый промозглый туман окутал город. Сыро и зябко. Туман не стлался по земле, а просто висел неподвижно. Было тихо, не чувствовалось дыхания ветра.
День выдался субботний, и мы собирались выбраться на природу. Увы, погода не позволила. Зато на следующий день солнце разгулялось вовсю. К обеду асфальт высох, и если бы не опавшая листва да голые деревья, можно было подумать, что наступила весна.
– Ну что, едем за город? – спросил я жену.
– Да, конечно, с удовольствием! – воскликнула она.
Через несколько минут наша машина мчалась по загородному асфальту. На сердце было легко и спокойно. Я не люблю высокую скорость – жизнь и так слишком скоротечна. Я выбираю такую, чтобы удобно было наблюдать и запоминать проплывающую мимо природу.
Вот и сворот в лес – Мещанский. Это название дошло до нас из глубокой старины. Лес этот совсем рядом с городом. Увы, граница города всё ближе подбирается к его краю.
Из соснового бора мы въехали в берёзовую рощу. Здесь было светло: солнце свободно просвечивало сквозь голые ветви. Тепло и уютно. Деревья стояли спокойные, торжественные, словно мудрецы. Земля была усыпана золотистыми листьями.
Жена радостно что-то воскликнула, села на пенёк и глубоко вдохнула, будто стараясь насытиться свежим лесным воздухом. А я бродил между берёз, надеясь найти корягу, пригодную для поделок. И нашёл – похожую на какого-то чёрта.
Но жена попросила меня оставить этого «чёрта» в покое, заметив, что дома у меня уже хватает заготовок, до которых руки так и не доходят. В какой-то мере она была права: времени, как обычно, нет. И всё же я подумал – впереди длинная зима, может быть, займусь своими поделками.
Мне нравятся здешние берёзовые леса: будь то осенью, зимой, весной или летом – они чудесны в любое время года.
Мы возвращались в город. Впереди была зима и лыжные прогулки по Мещанскому лесу. Но всё это осталось в прошлом. Сейчас настали совсем другие времена, и наступление города на Мещанский лес продолжает набирать силу. Очень жаль.
2021г.
Реальность во сне
Толпа прижала меня к стене огромного помещения, сплошь заполненного людьми. Стояла напряжённая тишина. Толпа застыла в ожидании. В голове у меня билась одна мысль: как выбраться отсюда?
Поднявшись на цыпочки, я заметил в противоположной стороне просвет – выход. Сквозь проём пробивались солнечные лучи. Но пробиться через плотную толпу было невозможно. Я топтался на месте, не зная, что предпринять. Беспокойство всё нарастало.
«Вот если бы взлететь! А что, если попробовать?»
И вдруг, неожиданно для самого себя, я подпрыгнул. Руки и ноги вытянулись в струну. Какая-то энергия пронзила тело от пяток до макушки и потянула вверх. Я плавно поднялся и уже парил над толпой. Вертикальное положение сменилось горизонтальным; взмахнув руками, я направил полёт к выходу.
Всё было настолько просто и естественно, что не требовало усилий. Моими рулём и мотором были руки и мысли.
Вскоре я оказался у выхода. Вылетев из ангара и набрав высоту, я парил над землёй. Солнце сияло, небо было чистое, необыкновенно голубое.
Окинув взглядом землю, я поразился яркой зелени, раскинувшейся перед глазами. Это было так чудесно, что сердце замирало от восторга. Тело слушалось каждой мысли, каждого движения.
«Может же человек летать! Может! Может!» – торжествовала моя душа.
Но вот стало темнеть, и я медленно планировал вниз.
Очнувшись в постели, я всё ещё чувствовал радостное ощущение: человек может летать – если сильно этого захочет.
2012г
ИЩИ СЕБЯ ПОКА НЕ ВСТРЕТИШЬ
Размышления о прошлом
Чем дальше я углубляюсь в прошлое, доходя до событий детства, юности и взросления, тем отчётливее вижу перед собой обрывки воспоминаний. Одни из них сбивчивы и туманны, другие – яркие, до мельчайших подробностей. Иногда всплывают картины, о которых я давно забыл, но вдруг они напоминают о себе неожиданно и ясно.
В моём возрасте невольно задумываешься о сущности человека. Что такое каждый из нас? Нечто, существующее на грани материального и идеального мира. Некоторые светила науки утверждают, что первооснова всей жизни – это единое энергоинформационное поле Вселенной. Сознание каждого человека – лишь частичка этого единого поля. Земля – тоже живое существо.
Говорят, человек живёт не одной жизнью. Когда он покидает этот мир, умирает лишь материальное тело, а душа продолжает существовать в пространстве Вселенной и однажды возвращается на Землю – в облике другого новорождённого. К сожалению, память о прошлых жизнях исчезает. Но, как утверждают, есть примеры, будто подтверждающие это.
Верить этому или не верить? Извечный вопрос.
Сделаем допущение: допустим, я поверил. Что же из этого следует? А то, что мы живём не в одном, а во множестве миров – или, точнее, в бесконечном их разнообразии. И все эти миры заключены в человеке. Недаром говорят: человек – это вселенная в миниатюре.
Сколько же жизней я прожил? Загадка! Кем был в прошлой жизни, чем занимался, в каком качестве существовал? Я могу лишь предполагать и фантазировать. Может быть, я был художником – что-то от этого есть во мне и сейчас.
С детства я любил рисовать. Возможно, потому что мать поощряла это: снабдила меня карандашами и бумагой. Мы сидели, затихнув, и с усердием выводили каракули.
Так или иначе, интерес к рисованию укоренился во мне. Я часами мог сидеть за бумагой, рисуя дома, деревья, реки, озёра. Позднее меня особенно увлекли пейзажи – наверное, потому, что я жил среди этой удивительной природы.
Настоящая же любовь к живописи пришла после встречи с удивительными людьми – художниками с большой буквы, писавшими картины маслом. Для меня это стало настоящим откровением.
В то время мы жили на станции Ярмы – небольшом железнодорожном посёлке, где прошли мои детские и школьные годы. Именно там я познакомился с человеком необычным: любителем-художником, который работал кассиром на станции и одновременно был художником-оформителем.
Он писал картины маслом и выставлялся в Петропавловске. Принимал заказы от сельчан. В то время было модно вешать над кроватью ковры с нарисованным на них пейзажем. Для сельчан он писал один и тот же сюжет: пруд, по воде плывут лебеди, а на противоположном берегу в беседке сидит девушка с книгой. Голубое небо, голубая вода, зелень, беседка, девушка, белые лебеди – всё это очень нравилось людям.
Как-то мать сказала:
– Как я хочу такой коврик!
– Я тебе лучше сам нарисую, – уверенно ответил я.
И действительно, позже я написал обещанную «картину-ковёр»: по полотну бежала бурная речушка, к которой из леса вышли лоси на водопой. Мать повесила его с гордостью и показывала всем соседям, заглянувшим на огонёк.
Просуществовал он недолго: краска облупилась и осыпалась. Я ведь написал его на старой клеёнке, да ещё и гладкой стороной наружу – вместо грунтовки.
Это была моя первая картина маслом. Картина удалась, мать была в восторге, и я сам остался доволен. В то время у меня не было настоящих красок, и как же сильно хотелось их иметь!
Тут-то и случились неприятности с отцом. Мой знакомый предложил мне купить у него масляные краски, которые, по его словам, ему были без надобности. Он показал тюбики – помятые, подсохшие, местами наполовину пустые, а может и больше. Но я, заворожённый самой возможностью, этого будто и не заметил. Страстно захотелось их приобрести. Я принёс коробку домой, показал отцу и попросил денег.
Отец хмыкнул и сказал:
– За это барахло я тебе денег не дам, – отрезал отец.
В порыве отчаяния я наговорил ему массу несусветной глупости, местами доходившей до дерзости. Мои слова взбесили его: он схватил меня и отшлёпал по мягкому месту. Боль была терпимой, но обида – жгучей. Краски пришлось отнести обратно. Долго я ещё злился на отца, хотя в глубине души понимал и признавал его правоту.
После окончания четырёх классов начальной школы при станции я пошёл в пятый класс Полудинской десятилетки. Там мне довелось встретить ещё одного художника – учителя рисования, организовавшего при школе изостудию. Заметив мои способности, он пригласил меня в кружок.
Вообще, мне везло на хороших людей. У него я многому научился, многое подчерпнул для себя. Эта тяга к краскам, кистям, акварели сохранилась у меня до сегодняшнего дня. Но художником с большой буквы я так и не стал. Пишу картины для себя, для удовольствия. Раздаю их родственникам и близким. Иногда даже покупают.
А всё же, может, в прошлой жизни я был музыкантом. С детства я с замиранием сердца слушал песни и музыку под гитару, балалайку, гармошку и даже скрипку. В нашей семье, насколько помню, не было инструментов. Но когда появилась гитара, мать научила меня играть песню «Все васильки, васильки…», а отец умел брать гармошку. Я слушал, учился и воспринимал их умение как нечто само собой разумеющееся.
В долгие зимние вечера, когда за окном выл ветер и бушевала вьюга, к нам иногда заходила тётя Дуся, мамина сестра.
В печурке потрескивали дрова, и в комнате было тепло и уютно. Все садились вокруг стола, пили чай, разговаривали. Мать, вздыхая, вспоминала молодость.
– А ты помнишь…? – спрашивала она.
– Нет, а как мы пели! – восклицала тётя Дуся.
– Да мы и сейчас можем, – улыбалась мать и вдруг, сложив руки на колени, запевала: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» Следующие строчки подхватывала тётя Дуся, и песня лилась дуэтом.
За окном бесновалась пурга, ветер горстями швырял в стёкла снежную крупу, а в комнате тихим ручейком звучала песня: «То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя…»
А мы, ребятишки, забравшись на печку, затаив дыхание, слушали. Пели они слаженно, в два голоса.
По соседству жила семья Бондаревых. Обычная семья, ничем особенно не примечательная. Их сыновья и дочь были старше нас, и мы особо не водились. Мать – немка, говорила по-русски плохо, с сильным акцентом. Отец был инвалидом – то ли войны, то ли болезни, повредившей ноги. Он ходил, переставляя их неестественно, заметно прихрамывая. Но это не мешало ему управляться по хозяйству, работать и оставаться заядлым охотником.
Этот сосед прилично играл на скрипке. И вспоминаются мне летние вечера: солнце уже касается верхушек дальнего леса, хозяйственные дела завершены, родители выходят за калитку, садятся на скамейку вдоль палисадника, лузгают семечки и беседуют с соседями.
В такие благодатные вечера к ним иногда подходил и наш сосед Бондарев со своей скрипкой.
– Ну что, Осипович, сыграем?
– Давай, давай попробуем! – откликался отец.
Откуда-то тут же появлялась гармошка или гитара, и начинался настоящий импровизированный концерт.
А мы, ребятишки, тоже вертелись рядом. Всё это глубоко западало в мою детскую душу. Мне самому захотелось иметь гитару, но своих денег у меня не было, а просить у родителей я не решался.
Как-то летом, на каникулах, мать пришла из магазина и сказала:
– Там вагоны с песком пришли, может, пойдёте наймётесь выгружать? Глядишь, и на гитару заработаете.
Идея мне понравилась, и мы с братом отправились, напросились в работу. Потом стали выгружать и уголь, и гравий – так началась наша трудовая деятельность. Уставали страшно: непривычные руки и ноги ныли, всё тело ломило и гудело. Но со временем привыкли.
И вот однажды отец уехал в город и вернулся с подарком – совершенно новой гитарой.
– Вот молодцы, заработали! – сказал отец и вручил мне гитару. Все радовались. Я думаю, что отец и мать тоже были довольны. Гитара была семиструнная. Играть хотелось всем, поочерёдно каждый брал гитару и что-то пытался бренчать. Но это ведь не в бирюльки играть, как говаривал мой отец. Постепенно гитара перешла в моё полное владение. Оказывается, мать и отец понемногу играли и раньше на гитаре. Кое-что они передали и мне. Гитара была моим спутником. Впоследствии, я освоил и шестиструнную, как эстрадную гитару. Участвовал в самодеятельности. Организовал струнный ансамбль по названием «Яфы». Но музыкантом с большой буквы я не стал.
Может быть, в прошлой жизни я был поэтом, либо писателем – как знать. Пушкина, Лермонтова мы изучали в школе. Уже в эти школьные годы я пытался писать стихи, записывал их в блокнот, который, к сожалению, впоследствии был утерян.
Уже будучи студентом, я продолжал сочинять стихи и даже песни. В те годы я открыл для себя поэзию Есенина и проникся к ней глубоким уважением. Это ещё сильнее подтолкнуло меня к собственному творчеству. До сих пор четыре томика его стихов занимают место на моей книжной полке.
Прошли годы. Однажды мне пришла мысль собрать воедино все свои стихи, разбросанные по тетрадям и блокнотам, и издать собственный томик. Я купил хорошую белую бумагу и начал переписывать стихи своим аккуратным чертёжным почерком, распределяя их по годам. Несколько месяцев я трудился над этим, и, наконец, всё было готово – оставалось лишь переплести. Опыт в этом деле у меня уже имелся.
В тот же год, когда я собрался переплести рукопись, в отпуск приехал наш сын.
– Папа, давай я возьму стихи с собой. У меня есть знакомые в издательстве. Может, у тебя получится издать настоящий томик.
Так и вышло. Благодаря ему этот сборник стихов теперь стоит в моей библиотеке и радует душу. Было издано четыре томика. Два из них находятся в Тюмени у моих братьев – Геннадия и Василия.
Один томик я отправил с дарственной надписью в Ленинград, ныне Санкт-Петербург, своему лучшему другу Анатолию Р., с которым судьба свела меня ещё в далёкие студенческие годы. В ответ он прислал письмо, где писал: «Я предполагал, что ты пишешь стихи, но не думал, что так много».
В прессе я почти не печатался. Лишь однажды решился отправить в местную газету стихотворение о нашем городе – в патриотическом духе. Через месяц пришёл ответ: поэзия – это тоже труд, и вам ещё нужно много работать. Я не обиделся: понимал, что это не шедевр. По натуре я лирик, а патриотические стихи мне давались плохо.
Будучи студентом Уральского политехнического института (учился я заочно), я однажды отправил стихи в студенческую газету. И в одном из номеров неожиданно увидел их опубликованными. Я жадно прочитал знакомые строки и с досадой заметил: некоторые строчки изменены. Конечно, это меня огорчило. На том и завершились мои попытки печататься.
Подводя итог своим размышлениям о трёх жизнях, прожитых будто бы в прошлом, я сделал вывод: способности из каждой из них отразились во мне сегодняшнем. Но известным художником, музыкантом или поэтом я так и не стал. О моих склонностях и дарованиях знают лишь близкие – семья, родственники, друзья, знакомые. Совсем узкий круг.
Для меня мои способности – это прежде всего хобби, и я этим вполне доволен. Но всё же хочется отметить: одна моя детская мечта сбылась, а может быть, даже сбылось сразу две.
В детстве мы посмотрели фильм «Мы из Кронштадта» – военную картину о моряках. Мы были восхищены этим фильмом и все до одного мечтали стать моряками. Мать сшила нам бескозырки, и мы с гордостью выходили на улицу играть в войнушку.
Спустя многие годы судьба связала меня с работой, имевшей отношение к морю. И, как в детстве, так и теперь, оно для меня остаётся далёким – за тысячи километров. Моя работа конструктора-разработчика часто напоминает мне труд художника: стоишь за кульманом, словно за мольбертом, с карандашом в руках.
Моё рождение
Я родился в 1938 году в селе Бурли, Карабалыкского района Кустанайской области, Казахской ССР. Эти сведения занесены в метрику о рождении и затем перекочевали в паспорт, выданный мне по достижении совершеннолетия. Все эти данные я многократно переписывал в анкеты при приёме на работу, при оформлении документов и заявлений, которых в жизни оказалось немало.
Само село Бурли я не знаю и не помню – только странное его название сохранилось в памяти. В этом же селе родился и мой брат Анатолий. Жили мы там недолго: уже в июле семья перебралась в другое место. Вообще детство моё прошло в постоянных переездах: отец был партийным работником. В те времена члену партии поручали ответственные задания, отказаться от которых значило совершить измену идеологии. Поэтому мы кочевали в основном по Кустанайской области. Я смутно помню названия сёл – Владимировка, Пресногорьковка, Воробьёвка, Нечаевка.
В суровые годы сталинских репрессий особенно тяжело приходилось партийным работникам. Одно неловкое слово, донос, несогласие с линией партии – и следовали аресты, тюрьмы, расстрелы, ссылки. Так и наш отец попал под удар ложных доносов и был сослан в безымянный посёлок, который местные называли конефермой в глухой степи. После реабилитации, что тогда случалось нечасто, его назначили директором промкомбината в селе Нечаевка.
С этого момента наша кочевая жизнь изменилась. Мы переехали в Северо-Казахстанскую область, на станцию Ярмы. Тогда это был ещё разъезд, где жили родители моей матери и её сестра. Именно здесь и завершились бесконечные переезды. Мне исполнилось около семи лет, и на этой станции началось моё настоящее детство. Для меня и моих братьев Ярмы стали подлинной малой родиной. Здесь же потом были похоронены родители и родственники матери.
Но если вернуться к самому дню моего рождения, то, хотя в метрике указано, что я появился на свет в селе Бурли, это не совсем так. В селе не было роддома. Когда пришло время, отец отвёз мать в Кустанай, и именно там, в городском роддоме, я родился.
В последствии село Бурли исчезло. Сейчас и в помине нет такого села, и когда мне приходилось заполнять очередную анкету в графе «место рождения» писал просто – Кустанайская область. Говорят, что, когда ребёнок только вдохнул свежим воздухом, он начинает орать. А вот я только пискнул, так сказала медсестра моей матери.
– Молчуном будет!
В прямом смысле я не был молчуном, но и особо разговорчивым меня не назовёшь. Я скорее внимательный слушатель, но болтунов всё же не люблю.
Задашь, бывало, такому незначительный вопрос – и не рад будешь. Начинает отвечать издалека, вокруг да около, залезет в какие-то дебри, которые мне совершенно не интересны; в конце концов сам запутается и неожиданно замолкнет, глядя на меня вопросительными глазами: «А что ты у меня спрашивал? Ах, об этом!» – и вновь польётся речь. Нет, не приведи Господь такого слушать, устанешь. Мне по душе толковые и краткие ответы, импонирует точность в изложении мыслей.
Но вернёмся к тому дню, когда я появился на этот свет. Утром моя мама взяла меня на руки и поднесла к окну.
– Посмотри, сыночек, на улицу: как чисто, светло и бело, – ласково обратилась она ко мне.
По-видимому, я широко раскрыл свои глазёнки и с удивлением смотрел на падающий первый предзимний снег. Было тихо-тихо, и мне чудилось, что я слышу лёгкое шуршание крупных снежных хлопьев, падавших отвесно откуда-то с высоты. Всё вокруг было белым-бело. Передо мной раскинулась обширная площадь; на её противоположной стороне, сквозь снежную пелену, бледно проглядывали домишки. Под окном нашего дома пролегала дорога, а справа, за дорогой, возвышался высокий деревянный забор, за которым ничего не было видно.
Мир этот мне понравился. Конечно, я ещё не мог знать, что он бывает разным: зелёным и солнечным, дождливым и грязным, голубым и мрачным, грозным и ласковым, счастливым и несчастным. Всё это предстояло мне испытать.
То первое впечатление отложилось где-то глубоко – то ли в извилинах мозга, то ли в потаённых уголках души. Проявится оно лишь много лет спустя. И всё же это невероятно, но факт: я видел, я сопереживал, мне нравился этот мир. Но стоило унести меня от окна – и всё тут же забылось. Я вновь погрузился в обычную младенческую жизнь со всеми её заботами.
Прошло немало лет, и вот я впервые отмечал свой день рождения самостоятельно. Поднявшись утром и подойдя к окну, я увидел побелевший мир: за стеклом падал первый осенне-зимний снег. И вдруг меня охватило странное чувство – будто всё это я уже видел. Картина моего появления на свет всплыла в памяти с удивительной ясностью.
– Ну и фантазёр ты, Владимир Михайлович! – усмехнулся я сам себе.
Это наваждение не давало покоя. При встрече с родителями я спросил у матери:
– Мам, а в тот день, когда я родился, шёл снег?
Она удивлённо посмотрела на меня:
– Кажется, шёл. Столько лет прошло… разве всё упомнишь?
Я пытался её расспросить ещё, но тщетно: нас у неё семеро, попробуй всё удержи в памяти. Было ли это на самом деле или нет – теперь уже не проверить. Всё изменилось.
Так я и появился на свет. Новый человек пришёл в этот мир, и, наверное, где-то на небе зажглась новая звезда. В этой связи я написал:
Храни меня моя звезда,
Что, ярко светит в поднебесье,
Когда мне грустно и не весело,
И в дни печали и всегда.
Первые три-четыре года моей жизни канули в пустоту, словно тёмное пятно: в памяти не всплыло ничего. Но по прошествии этих лет стали возникать отдельные картины, о которых я и буду писать.
Судьба распорядилась так, что мне довелось пережить три исторические эпохи: Великую Отечественную войну, длившуюся долгих пять лет; годы построения социализма в нашей стране – СССР; и, наконец, распад этой державы. Мы оказались уже в другом государстве – Казахстане, а Россия, моя бывшая Родина, превратилась в «ближнее зарубежье».
И Россия, и Казахстан пошли по капиталистическому пути развития, который ещё недавно яростно поносили.
Стало ли нам от этого лучше? Что всё это принесёт человечеству?
В нашей несовершенной жизни и при нынешнем состоянии общества счастья, как такового, нет. Есть лишь счастливые дни, часы, минуты.
ЧЁРНЫЕ ГОДЫ
ВОЙНА
Я не представляю, с чего начать и о чём писать. На склоне лет трудно воскресить в памяти всё, что происходило в то неспокойное время. Мне тогда было всего три года.
О войне сказано и написано многое: в художественной литературе, в мемуарах известных людей – таких, как маршал Г. К. Жуков, – в стихах и песнях. Сняты фильмы. В школах её изучают на уроках истории. И каждый год, девятого мая, народ отмечает День Победы над фашизмом, посягнувшим на покорение народов Европы.
Война – это страшно. Я часто задаю себе вопрос: почему людям не живётся спокойно? Почему, чтобы разрешить конфликты между государствами, они прибегают к силе? Прошло уже более шестидесяти лет со дня её окончания, а наш земной шар всё ещё потрясают новые войны и конфликты.
Для меня же война тех лет осталась смутным, туманным воспоминанием. Мы не слышали бомбёжек: жили далеко, в глубоком тылу, вдали от линии фронта. К тому времени у родителей уже было трое детей: я, мой брат Анатолий, младше меня на год, и Виктор, родившийся за три месяца до войны.
Наш отец, Михаил Осипович, тогда был вторым секретарём райкома партии. Как рассказывала мать, в первые дни войны он отправился в военкомат, чтобы проситься на фронт. Но его не взяли.
– Вы нужны нам здесь, в тылу. Возвращайтесь на своё рабочее место, – в приказном тоне сказал военком.