- -
- 100%
- +
© Владимир Могол, 2026
ISBN 978-5-0070-2783-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Аннотация
На ветхих картах остров Буян — не больше, чем легенда, клякса, куда не долетают даже чайки. Но Иван, парень с упрямством старого гвоздя и памятью, полной дыр, однажды ступает на его берег — промокший, ничего не помнящий и очень не вовремя. Его ждут: лес, который душит за шаг в сторону; печь с голосом, похожим на ворчливую бабушку; дух несуразности Ряха, переставляющий ложки и судьбы; речка Забудь-трава, где каждый глоток стоит имени; и Кощей, который держит под водой не золото, а дышащий клад. Это сказка о том, как трудно не отвернуться от чужой боли, как смешно иногда заблудиться и как страшно — вспомнить всё. Даже то, что зудит под лопаткой. Даже то, что хотелось бы забыть.
Часть 1.
Переступив порог
Где-то за краем привычных карт, там, где море смывает чернила и рвёт бумагу, люди шёпотом пересказывали друг другу одну и ту же байку. Поговаривали, будто после страшного урагана на берег выбросило странный клочок: обрывок древней карты, весь в пятнах соли и дырах от времени.
На том клочке было нарисовано море, похожее на заплутавшую прядь, и крошечный островок посреди волн. Около острова чудом сохранился нарисованный крестик, а рядом рукой давно исчезнувшего человека был нарисован сундучок с распахнутой крышкой. Над всем этим кривоватыми полустёртыми буквами значилось: «Буян».
С тех пор по трактирам и пристаням поползли слухи: где-то за линией горизонта лежит остров Буян, а на нём припрятан такой клад, что и старец не обеднеет, и юнец вмиг разбогатеет. Клад не золотом богат — а тем, что внутри. Каждый добавлял к истории своё, и чем дальше рассказ перекатывался от берега, тем больше обрастал небывалыми подробностями. Некоторые врали так искусно, что сами начинали верить.
Один только юноша внимательно слушал эти рассказы. Звали его Иван. Однажды в дымном трактире у самого моря, когда кружки звенели чаще, чем монеты, к нему подсел захмелевший, высохший, как вобла, старый морской волк.
Помолчал, посмотрел мутным, но цепким глазом — и вытащил из-за пазухи смятый солёный клочок.
— Мой путь уже по ветру, а твой только по волне. Может, пригодится, — хрипло сказал он, шлёпнул обрывок на стол и ушёл, будто его и не было.
Иван так и не успел спросить ни имени старика, ни правда ли то, что об острове болтают. Он долго вертел клочок карты в руках, всматриваясь в кривой крестик и нарисованный сундук. Каждый раз, когда он касался шершавого края бумаги, сердце тревожно ёкало, и внутренний голос шептал: «Тебе туда».
И однажды Иван решился: нанялся на корабль, который шёл мимо загадочного острова, договорился с капитаном насчёт лодки и отправился за мечтой.
* * *
Вышли в море. Берег скрылся за горизонтом…
А потом поднялся шторм. Небо над головой почернело, как перепачканный сажей котёл, волны встали стеной и с ужасной силой бухали в борт. Корабль не выдержал: мачта затрещала и рухнула на корму, паруса ветром порвало, как старые рубахи, и унесло в море.
Кто-то из моряков кричал, кто-то молился, кто-то пытался удержать штурвал — всё бесполезно. Корабль накренился, и огромная волна смыла Ивана за борт. Он судорожно сжимал в кулаке тот самый клочок карты. Волна грохнула его о воду, мир перевернулся: небо и море, крики и грохот смешались в один сплошной грохот. Последнее, что он увидел, — обломок реи, который мигом позже опустился ему на голову.
Потом наступила кромешная тьма. И тишина.
* * *На море-океане, за семью туманами и тремя ветрами, там, где на картах значится «Terra incognita»1, а компасы молчат, лежал остров Буян. Волны ходили вокруг него кругами, будто что-то сторожили, а небо было всегда чуть темнее, чем над остальным морем: словно кто-то когда-то раскинул над Буяном прозрачный полог сумерек и забыл его убрать.
* * *
Иван очнулся от приливной волны, которая так и норовила засыпать ему лицо песком. Он поперхнулся, откашлялся, выплюнул комок песка. Соль жгла губы, в ушах перекатывались песчинки, а в голове было пусто, как в выметенном сундуке. Имени своего он не помнил. Воспоминания обрывками проносились, но не желали складываться в единую картину — капризничали, как кошки на дожде.
Он перевернулся на спину, глотнул воздух. Над ним медленно плыла тяжёлая серая туча, по краю которой светилась тонкая, серебряная кайма. От этого света ломило глаза, и в груди ёкнуло: так иногда шевелится давно забытая память, когда слышишь знакомую песню.
«Песня» — отозвалось в нём. Кажется, было море, корабль, чьи-то голоса, смех — и резкий крик, будто сама ночь надломилась и пропала. С чего началось и чем кончилось — он не помнил.
Он сел, посмотрел на ласковое море, песок на берегу и оглянулся. Позади тянулся тёмный берег, дальше поднимался пригорок, поросший травой непонятного цвета: то ли зелёной, то ли синеватой. Чуть в стороне стояли чёрные гладкие камни, и на каждом — по белому кругу, словно кто-то нарочно нарисовал глаза у самой воды.
— Живой, значит, — проговорил кто-то у него за спиной голосом сухим и скрипучим, как старые коренья. — Ну и ладно. На мёртвых ниток не напасёшься.
Иван резко обернулся. Берег позади вырастал в пологий пригорок, а за пригорком виднелся лес. Верхушки старых корявых деревьев были скручены неведомой силой: ветви переплетались узлами, стволы гнулись дугой к земле и торчали в сторону — будто их когда-то пытался вывернуть сам весёлый ураган.
Между стволов вились клочья тумана, а из глубины леса поднимался к небу тонкий сизый дымок. Он то исчезал, то снова проступал, словно кто-то долго и терпеливо топил очень древнюю печь. У самой кромки деревьев стояла согбенная фигура — старуха, чей голос он только что слышал. Она опиралась на кривой сучковатый посох и косо мерила его взглядом.
— Что, не узнаёшь берег? «Пошли», — сказала она просто. — По тропе иди. Шаг влево, шаг вправо — корявые ветки подхватят, утащат в чащу, потом и костей не соберёшь.
Он сглотнул и кивнул, хотя не был уверен, что она ждала ответа. Они пошли. Тропа вилась между стволами, то прижимаясь к земле, то взбираясь на корни, как на маленькие ступеньки. Деревья становились всё кривее, ветви тянулись к путникам, точно корявые руки.
Иван несколько раз ловил себя на том, что взгляд сам сворачивает с тропы к странным провалам, и каждый раз старуха шлёпала посохом по земле:
— Не зевай. Лес любит тех, кто теряется. А теряться тут — удовольствие ниже среднего.
Чем дальше они уходили от берега, тем плотнее становился воздух. Сизый дымок впереди тянулся вверх всё отчётливее, как нитка, привязанная к невидимому гвоздю в небе. Запах дыма смешался с запахом влажной коры и трав — от этого в голове стало чуть светлее. Дым был тёплым и почти домашним.
Наконец лес чуть расступился, и тропа вывела их на небольшую поляну. Чуть поодаль стояла избушка. Старые, потемневшие брёвна, зелёные заплаты мха. Избушка стояла на одной кривой узловатой ноге; другая — такая же, но давно подкосившаяся — торчала в сторону, упираясь в землю и пытаясь удержать дом от падения. Крыша покосилась, с неё свисали клочья коры и серые лишайники.
Дверь, вся в трещинах, держалась на ржавых петлях и при каждом порыве ветра тихо поскрипывала — словно вздыхала. На окне оставался один облупившийся ставень, второй лежал рядом в траве, основательно вросший в землю. В общем, избушка выглядела так, будто ей лет сто не делали ремонт, а она и не жаловалась.
Две кривые ноги тяжело переступали, оставляя в песке глубокие вмятины. Избушка никак не могла решить, где ей стоять.
Старуха ткнула посохом в ногу:
— Стоит ещё, упрямица, — проворчала она. — Чинить нынче некому, а там видно будет.
— То сюда, то туда, — пробормотала избушка и ухнула, усаживаясь на своё исконное место.
— Ну чего застыл, как недоутопленный? — донёсся сухой голос уже сбоку. — Ветер утащит в море — опять искать придётся.
Старуха подошла к двери, та протяжно скрипнула и приоткрылась, выпуская наружу тёплый запах дыма, травы и чего-то горьковато-уютного. Иван вдохнул глубже и шагнул следом.
Внутри оказалось неожиданно просторно. Потолок закопчён, на балках висели пучки трав, корешки, связки неведомых ягод. У стены — лавка, в углу — печь с тёмным зевом, откуда тянулся тот самый сизый дымок. Пол поскрипывал, но держал крепко — не подвёл.
Старуха прошла к печи, шевельнула заслонку, подбросила дровишек и какой-то сухой пучок травы — по избушке разлился терпкий дух.
— Садись, — кивнула она на лавку.
Он сел, и усталость навалилась тяжёлым покрывалом. Голова глухо ныла, будто в ней продолжал греметь далёкий гром. Старуха сняла с печи почерневший чугунок, плеснула чего-то в глиняную кружку, добавила пригоршню мелко нарезанных листьев из связки, помешала и поставила кружку перед ним.
— Пей, — велела она. — Голова у тебя билась — аж гром обижался. Настой не сладкий, зато память по кусочкам собирает.
Иван поморщился от запаха — отдавало дымом, горечью и солью — но сделал глоток. Горячая жидкость обожгла язык, потом разлилась теплом по горлу и внутри груди. Мир на мгновение качнулся, как палуба, но не отдалился, а наоборот — стал чётче.
Перед глазами, как в открывшемся окне, вспыхнули обрывки картинок: дымный трактир у моря, грубый стол, чьи-то руки, кружки, заливистый смех. Высохший, как вобла, старый моряк с лицом, изрытым морщинами, глухо говорит: «Мне уж по ветру, а тебе — по волне», и шлёпает на стол солёный смятый клочок карты с крестиком и сундуком. И шёпот внутри: «Тебе туда».
— Клад — сорвалось у него. Он сам удивился, как знакомо прозвучало это слово. — Я шёл за кладом. К острову Буяну. Кто я?
Старуха подняла на него глаза. В их глубине шевельнулся отблеск, словно в тёмном колодце качнулась звезда.
— Клад, говоришь, — протянула она. — Вот и дошёл. Кто, кто… кто надо.
— Я — он попытался ухватить имя, но оно снова ускользнуло, как мокрый ёрш.
— Хватит, — отрезала старуха. — Имя своё ещё вспомнишь, когда пригодится. А может, и не стоит раньше времени. Выспишься — само выплывет.
Она подошла к низкому столу и откуда-то из тени вытянула тряпицу. Развернула — на серой потёртой ткани лежали три предмета. Простые на вид, но не до конца принадлежавшие этому месту.
— За кладом, говоришь… — пробормотала старуха. — Клады бывают разные. Одни золотом забивают, другие — костями. Тебе вот это сгодится больше, чем сундуки.
Первым предметом была деревянная ложка, тёмная, без резьбы, и такая гладкая, что в ней отражался огонёк печи. Вторым — маленький согнутый гвоздь с квадратной шляпкой, рыжий от ржавчины, но странно тяжёлый на вид. Очень старый, ручной работы. Третьим — белёсое перо, тонкое, почти прозрачное, как ледяная игла, но не холодное, а с тёплым, слабым свечением.
Старуха протянула тряпицу парню.
— Это на три случая. Потратишь — дальше сам.
Он машинально разжал ладонь. Предметы один за другим сами легли в неё: ложка — тёплая и привычная, гвоздь — шершавый и упёртый, перо — почти невесомое, только кожу слегка щекочет.
— Зачем они мне? — сорвалось у него, но старуха уже отвернулась, опускаясь на низкий табурет у окна. Взяла в руки клубок и спицы, ловко подцепила петли, вывязывая носок, — словно ничего особенного не произошло.
— Вопрос у тебя один, — напомнила она, не поднимая глаз. — Любой. Только не «где я» и не «как уйти». Это тебе и так путь расскажет.
Парень замолчал. Внутри бурлил десяток «почему», «кто я», «что дальше», но они толкались, как люди на тесном причале, и только мешали сосредоточиться.
Перо в его ладони чуть дрогнуло, как от невидимого ветерка. В висках отозвалось: будто когда-то он уже стоял перед чьим-то порогом и тоже должен был выбрать вопрос — и тогда выбрал не тот.
— Скажи… — медленно произнёс он. — Как мне узнать, что я иду не туда?
Слова прозвучали тихо, но чётко. Старуха отложила вязание.
— Не куда идти спрашивай, а как узнаешь, что ошибся, — пробормотала она задумчиво. — Запомни, парень: дорога, что лёгкая, как чужая песня, редко твоя. Твоя — та, где если побоишься — останешься, если пожалеешь — потеряешь, если промолчишь — никогда больше не услышишь.
Она резко засмеялась — каркающим, но добрым смехом — потом махнула рукой:
— Вот тебе и ответ. Не поймёшь сразу — дойдёшь до первого непонятного случая, поймёшь.
Иван хотел переспросить, но почувствовал: что-то в избушке изменилось. Воздух стал плотнее, тени потянулись к двери, а за порогом шум ветра и моря усилился, превратившись в глухой рокот.
— Иди, — сказала старуха. — Остров тебя уже услышал и заметил. Долго он ждать не любит. Терпение у него — как у чайки на одной ноге.
Иван шагнул к двери. На миг показалось, что пол под ногами качнулся, как палуба корабля. Снаружи пахло солью, травой и чем-то ещё — новым, незнакомым, но странно родным. Как запах дома, в котором ты никогда не был, но скучал по нему.
Он переступил порог. Мир за дверью оказался ярче и резче. Ветер ударил в лицо, тронул перо в ладони — и оно вспыхнуло мягким светом. С моря потянуло туманной дымкой, в которой угадывались силуэты камней-глаз у воды, далёких деревьев на пригорке и узкой тропы, уходящей в глубь острова.
Вдали, за полосой деревьев, чуть слышно звякнуло: не то металл о камень, не то чей-то смех. Остров Буян прислушивался к каждому шагу.
Парень — тот, кого когда-то звали Иваном, хоть он этого уже не помнил, — сжал в руке ложку, гвоздь и перо и сделал первый шаг по тропе.
Приключение началось. И, казалось, ему было суждено сначала посмеяться, а уж потом удивить.
Часть 2.
Говорящая печь
Его путь снова лежал через древний лес, только теперь он отдалялся от берега, уходя вглубь острова. Тропа была узкой, как натянутая верёвка, и вилась всё глубже. Лес был не просто старым — он был жадным. Жадным до всякой живности, как дети до варенья.
Деревья, корявые и перекрученные, прижимались друг к другу и шумели, как старухи на базаре, не желающие никого пропускать. Их ветви тянулись над тропой, переплетались, образуя низкий свод. Иногда казалось, что он идёт не по земле, а по чреву какого-то огромного зверя, и сверху сомкнулись его рёбра.
Стоило сделать шаг в сторону — ветви отзывались. Сначала лёгким шорохом, потом ощутимым касанием, как чужие пальцы, проверяющие, не заблудился ли ты.
Иван старался смотреть только под ноги. Тропа шла между корней, взбиралась на них, как на ступеньки, ныряла вниз. Раз, другой, третий он цеплялся босой ногой за выступ, но удерживался. На четвёртый — не удержался.
Нога соскользнула с влажного корня, земля под ним подалась, и он рухнул в траву рядом с тропой, больно ударившись плечом. Воздух вырвался из груди с глухим «ух». И в ту же секунду лес ожил. Из-под ближайшего дерева к нему метнулась тонкая узловатая ветка и мягко, но цепко обвила щиколотку. За ней — вторая, потолще, охватила другую ногу. Сбоку, из тени, вынырнула третья, схватив за запястье. Запах сырой коры стал резче, плотнее, и в нём появился прелый, затхлый привкус — так пахнут старые чуланы, где годами хранили ненужные вещи.
Он попытался подняться, но ветви держали крепко. Они не просто цеплялись — тянули, затягивали в свою дремучую темень. С каждой секундой хватка становилась сильнее. Одна ветка медленно поползла к горлу, другая — к поясу, стараясь перевернуть его лицом вниз, к тёмной сырой земле. Деревья скрипели, будто тихо посмеиваясь.
Иван дёрнул рукой, другой — никакого толку. Дёргаться было всё равно что дёргать сеть, в которой уже застрял: каждое движение давало ветвям новую опору. Паника начала подниматься откуда-то из живота и пошла вверх, к горлу. На миг ему захотелось просто зажмуриться и перестать сопротивляться. Пусть уже тянут — хуже, кажется, всё равно не будет.
В этот момент одна из ветвей с силой скользнула по руке, оставив длинную, жгучую царапину. Он невольно вскрикнул и попытался прижать рану ладонью… но ладонь нащупала не кожу, а грубую ткань кармана. Под пальцами что-то твёрдое и шершавое укололо кожу. Он вспомнил.
Старуха у печи. Сизый дым. Тряпица на столе. Три предмета: ложка, тёплая и привычная; перо, светящееся изнутри; и кривой, рыжий от ржавчины гвоздь. «Гвоздь как раз может мне помочь,» — мелькнуло в голове. Он нащупал его, дёрнул из кармана. Ветви тут же сжались сильнее, будто учуяли железо.
Гвоздь лежал в ладони — маленький, согнутый, совсем несерьёзный рядом с этими корявыми жилистыми лапами. Он машинально сжал пальцы, и ржавчина больно впилась в царапину.
— Ну уж нет, — выдохнул он сквозь зубы.
Иван рванулся не всем телом, а рукой. Не дёрнул — ударил. Гвоздь описал короткую дугу, полоснув по ближайшей ветке. На мгновение всё изменилось. Вместо кривого старого гвоздя в ладони блеснул клинок. Узкий, прямой, с матовой сталью, по которой тёмной дорожкой пробежал тот самый ржавый оттенок. Лезвие разрубило ветвь, как сухую соломинку. Та взвизгнула — по-настоящему, тонко, обиженно — и отпрянула, отбрасывая мелкие щепки.
Он не успел удивиться. Развернулся, рубанул в другую сторону, по той ветви, что тянулась к шее. Ещё один визг, ещё разорванная древесная плоть. В воздухе запахло свежей щепой и смолой — будто он оказался на лесоповале.
Ещё секунда — и всё кончилось. Клинок в его руке мелькнул, словно проскочила искра, и снова стал гвоздём — шершавым, тяжёлым, с прежней рыжей коростой. Оставшиеся ветви замерли, дрогнули, как будто прислушиваясь, и медленно отползли назад, подбирая обрубки. Тропа снова отделилась от остального леса тонкой, но чёткой полосой. Деревья стихли. Больше ничего к нему не тянулось.
Он полежал несколько мгновений, тяжело дыша, пока сердце не перестало колотиться, как молот по наковальне. Потом осторожно, стараясь не касаться травы за тропой, поднялся и положил гвоздь в карман.
— Померещилось… — пробормотал Иван, оглядывая ладонь. Никакого клинка, только ржавый слегка согнутый железный стержень. — Видать, сильно стукнулся головой в шторм.
Но кожей он чувствовал: не померещилось. Лес больше не протягивал к нему ветвей. Они словно отвернулись, делая вид, что ничего не было. Ветки перестали шептаться, только иногда где-то в глубине слышался короткий скрип — вроде зубов, стиснутых от досады. Он пошёл дальше, не позволяя себе заглядывать по сторонам. Тропа постепенно пошла под уклон.
Иван шёл уже долго. Как долго — не знал: солнца не было видно, небо над островом то густело, то светлело само по себе, будто кто-то крутил невидимую заслонку. Тропа петляла между корявых стволов, ныряла под корни, выскакивала на кочки и снова исчезала в траве странного цвета — то ли зелёной, то ли отливающей синевой.
Иногда ему казалось, что он ходит по кругу. Иногда — что шагов было всего три, а всё остальное только привиделось.
Лес внезапно расступился. Внизу тянулась неглубокая низина, по дну которой лежал блеклый белёсый песок. На горизонте тонкой полосой сверкал берег небольшой бухты — бледный, чуть сероватый, как старая кость. На фоне песка темнели несколько построек: старые покосившиеся деревянные домишки — будто кто-то давно бросил здесь целую деревеньку, а потом забыл о ней лет на сто.
Воздух стал суше, в нём появился знакомый запах моря и ещё один — сладковатый, тёплый, как раньше утром в деревне: пахнущий… хлебной коркой.
Ложка, гвоздь и перо лежали в кармане и будто оттягивали ткань изнутри. Иногда казалось, что именно они держат его на тропе: стоит остановиться — и тянущее, тёплое ощущение в груди пропадёт, а следом исчезнет и дорога.
Подойдя ближе, Иван увидел, что крыши домишек прохудились. В одном месте сквозь дыру торчала одинокая засохшая ветка — дерево проросло изнутри. Ставни болтались неизвестно на чём, некоторые уже лежали в песке, наполовину засыпанные. Вокруг домов росли редкие кусты, больше похожие на колючки. А немного в стороне от домишек стояла она — печь.
Белая когда-то, теперь местами обвалившаяся и потемневшая, она вросла в землю по самое жерло топки. Ни крыши над ней, ни стен — только одна печь посреди пустой низины, как забытый очаг, от которого дом давно отказался и, судя по всему, не извинился. Из чёрного устья мягко тянулся сизый дымок. Жар оттуда чувствовался даже на расстоянии. А вместе с ним — тот самый запах: печёных хлебных корок, чего-то горячего, ароматного и очень домашнего.
Иван непроизвольно сглотнул.
— Ну и место, — пробормотал он. — Сначала лес, который душит, потом печь, которая сама по себе… Чего дальше ждать? Говорящего веника?
Он сделал несколько шагов вперёд. Печь, казалось, молчала. Дым тонкой струйкой поднимался вверх и, не долетая до серого неба, растворялся. На побеленных когда-то боках темнели трещины, мох в них образовывал узоры, которые легко можно было принять за старые стёршиеся надписи.
Иван подошёл ближе. Жар теперь касался щёк, как тёплая рука. В этот момент устье печи чуть-чуть изогнулось. Совсем едва — но так, что стало похоже на кривоватый рот.
— Тоже скажешь — не узнаёшь? — проворчал оттуда голос. — Стою тут, стою, всех грею, всем жарю, а память у вас — хуже, чем у углей после дождя.
Иван вздрогнул. Голос звучал глухо и пустынно, будто его произносили сразу со всех кирпичей.
— Я… — он запнулся. — Кажется, мы раньше не встречались.
— Встречались, не встречались… — устье печи чуть выгнулось, словно в усмешке. — Со мной все встречались. Только одни помнят, другие делают вид, что нет. Ты из каких будешь, забывчивый?
Иван осторожно подошёл ещё ближе. Жар стал ощутимым, щекотал щёки, как будто на лицо положили тёплую ладонь.
— Я и так мало что помню, — честно сказал он. — Ни имени, ни того, зачем сюда пришёл.
— Врёшь, — быстро отозвался голос. Пламя внутри коротко вспыхнуло, высветив кирпичный зев. — Про имя ещё ладно, с этим бабка помочь должна была, а вот про «зачем» — не ври. Вон как у тебя сердце к дыму тянет. Не просто так по острову шатаешься.
Иван хотел было возразить, но внутри действительно что-то отозвалось. Стоило подумать о море, о карте, о кривом крестике и нарисованном сундуке, как грудь изнутри наполнилась тем же жаром, что шёл от печи.
— Я… шёл за кладом, — сказал он. — На Буян.
— Так вот он, Буян, — фыркнула печь. — Под ногами у тебя. Шастаете тут, кому не лень. Клад ищешь? А ты определился, какой тебе нужен, или ещё не решил?
Пламя шевельнулось, сложилось в лоскутные тени, и Ивана на миг обдало запахом свежего хлеба, молока и чего-то ещё — чуть горького, как пережаренный сахар.
— Ты кто? — спросил он. — Старуха говорила про печь, но… я ожидал… ну, хотя бы дом вокруг.
— Дом вокруг — дело наживное, — буркнул голос. — Сегодня есть, завтра пожар, послезавтра буря, а я — стою. Я дух печи. Печник, если хочешь. Кого грею, кого кормлю, кого дожариваю… кто чего заслужил.
Из устья медленно выкатился сгусток дыма, вытянулся, как рука, и ткнул в него невидимым пальцем:
— А ты, видно, пришёл за советом.
Иван машинально сжал в кармане ложку, гвоздь и перо. Они отозвались по-разному: ложка — тёплым весёлым толчком, будто стукнувшая по краю котелка; гвоздь — тяжёлыми, упрямыми искрами; перо — лёгкой дрожью, словно по коже прошлось крыло.
— Мне сказали, — вспомнил он слова старухи, — что я могу задать тебе один вопрос. И будет один ответ.
— Так это у неё был один, — фыркнула печь. — У меня язык длиннее. Дам тебе три совета. Два — пустая труха, один — что надо. Разберёшься — молодец. Нет — значит дальше сам.
— А… можно узнать, какой из них… — начал он.