- -
- 100%
- +
Глава 1
Часть I Лисичка
Первый день
1.
Пёстрая от осенней листвы улица походила на цветущее поле, открывающееся взгляду комбайнёра. Бесконечное количество судеб, историй о детстве, первой любви и невзгодах срезались и исчезали в волшебном ящике по воле человека для которого сложная техника была сравни языческому божеству, сползшему на колени и закипающему под ногой собственного творения.
Так Алиса думала, смотря в окно, как-бы не замечая, как соседка по парте переписывает её контрольную. Скука буравила голову навязчивой картинкой сумерек идолов, перемежаясь с задачей за седьмой класс по отысканию самого тёмного участка между двумя столбами и двумя точечными источниками света.
— Алис, ты какие предметы сдаёшь? — спросила полноватая соседка, с влажными от волнения пальцами, не выдерживая тишины контрольной.
— Общие с математикой.
— И что, на мехмат пойдёшь?
— Может, на физический, но, если что, всегда съехать можно на другой факультет, но уже по внутренним.
— Вот у тебя всё круто устроено. Я вот не могу определиться: хочется и на филолога, и на психолога. А у тебя как отрезано.
— Да, семь раз отмерено.
— Но, наверное, ужасно скучно знать, что вся жизнь пройдёт по плану. Без трудностей. Имхо, как-то скучновато.
Алисе не понравилось, как это прозвучало. Её раздражало слово «имхо».
— Имхо, имхо, имхо… а что такого в наличии планов?
Соседка на секунду прикусила губу, заулыбалась приторно и наклонилась почти вплотную:
— Слушай… А тебе вообще нравится то, что ты делаешь? Или ты просто идёшь по пути наименьшего сопротивления?
Алиса пожала плечом, не поворачиваясь. Она чувствовала, что соседка собирается над ней угорать, будучи не умея это делать тонко, и решила подыграть.
— Наверное, да. Спасибо, хорошая мысль.
Соседка замялась, но быстро нашлась. Она начала крутить в пальцах Алисину запасную ручку.
— Просто я смотрю на тебя и думаю… как так можно? Всё решено, всё предсказуемо. Где творчество? Где риск? Ты не боишься, что однажды проснёшься и поймёшь: жизнь прошла мимо?
Алиса медленно вытащила ручку из соседской культи.
— Боюсь. Каждый день. Ты очень проницательна.
Соседка распрямилась и заговорила громче, выпучивая глаза:
— Понимаешь, мне кажется, ты просто боишься себе признаться, что тоже ничего не знаешь. Что все эти «планы» попросту ширма. Ты просто хорошая девочка, которая делает, что велят. Но внутри-то ты другая, правда? Ты ведь боишься однажды проснуться бездарной?
Алиса наконец повернулась к ней. Посмотрела внимательно — так смотрят на забавную картинку в журнале, чтобы потом перевернуть страницу. Кивнула.
— Правда. Спасибо, что раскусила. Я очень ценю, когда меня понимают так глубоко.
Соседка засияла и понизила голос до заговорщического шёпота:
— Ну брось ты эту броню. Скажи честно: тебе ведь тоже хочется иногда плюнуть на всё? Пойти на филфак, писать стихи? Или на психологию что бы начать понимать людей. У тебя же душа есть, а не одни интегралы.
Алиса чуть наклонила голову набок, тронув губами подобие улыбки.
— Душа? О, это ты верно заметила. Просто она у меня, знаешь ли, тоже по плану работает. С графиком отпусков и выходными по воскресеньям, субботам и пятницам, для совершения революции в чистый понедельник.
Соседка на секунду зависла, потом засмеялась чуть натянуто, но снисходительно.
— Ты всё иронизируешь. А я серьёзно. Придёшь ты в институт, а там окромя чистых теорем ещё и мальчики. Не страшно?
Алиса вздохнула почти по-дружески, положила ладонь на парту:
— Страшно. Дикий ужас. Спасибо, что предупредила. Ты настоящий друг и учёный, жду газету с заголовком «В Кыргызстане открыли второй пол».
Соседка скрестила руки на груди.
— Думаешь, ты такая рациональная. А на деле просто боишься ошибиться. Поэтому и выбрала самое прямое и скучное. Чтобы не падать.
Алиса посмотрела на неё с искренним любопытством. Помолчала. Потом достала из пенала линейку, провела пальцем по ребру и сказала тихо, глядя прямо в глаза:
— Какой ужас. Ты права. Боюсь ошибиться. Боюсь упасть. Боюсь, что на психологии меня забулят, а на филологии зачитают до смерти. Ты просто спасла меня сегодня. Честно. Не ожидала от подписчика медузы проповеди, а тут умут кидает обут в омут как спасательный круг. Благодарствую.
Она пододвинула к соседке листок с контрольной, который та уже двадцать минут списывала.
— Допиши. Я не обижусь.
Соседка взяла ручку, занесла руку и замялась. Она смотрела на Алисин безмятежный профиль, как у человека, который только что выиграл спор, даже не вступая в него. И почему-то стало очень тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном по мокрому асфальту на парковке едет одинокая машина.
Алиса оставила соседку наедине с её маленькой, неловкой победой в стиле профессора Попова. Та ещё что-то говорила вслед про «вечный поиск», про то, что «главное не бояться чувств», но слова уже не долетали. Они разбивались о стекло, за которое Алиса себя поместила в соседство с октябрём, переживающим терминальную стадию болезни Боткина.
Алиса снова почувствовала странную пустоту, похожую на комнату, из которой вынесли всю мебель, а обои с цветочками, зайчиками, следами от гвоздей остались. Её думы, только что такие острые и насмешливые, угодив половой тряпкой в склизкую и зелёную воду.
А ведь когда-то, — подумала Алиса, мысль эта пришла откуда-то из-под рёбер, — я любила совсем другое.
Она закрыла глаза и вспоминала жаркое лето, с маревом над арыками. Как сейчас, сидит, но в траве, выше целый лес из одуванчиков. Каждый стебель, как фонарный столб, каждый пушинка, как маленький зонтик или парус, ждущий ветра. А рядом, в двух ладонях от земли, ползёт жук. Медлительный, важный, в блестящем чёрном панцире, как рыцарь в доспехах. Алиса ловит его в объектив папиного фотоаппарата. Внутри неё звенит голосок, который должен услышать маленький жучок: стой, не шевелись, сейчас, один кадр. Ей тогда четыре, и она верит, что если сфотографировать жука на одуванчике, то иллюзия вспышки заставит его жить вечно на извивающейся ленте.
Жалкая сентиментальность в голове Алисы переливалась миелофоном, донося до животного начала: никаких плёнок не осталось.
Потому что был один мальчик. Алиса вдруг удивилась тому, как отчётливо помнит его. Имя стёрлось, осталась только буква, какая-то простая, круглая, вроде «О» или «С». Но всё остальное будто вырезано на внутренней стороне век.
Он всегда ходил в белой рубашке. То в парадной, которую надевают на линейку, то в своей, особенной, в полосочку, мятой, с закатанными рукавами и пятнышком на груди, похожим на пиратскую карту. От него пахло бабушкиными пирожками. Тёплым, сдобным, чуть ванильным духом, который невозможно подделать. Алиса помнила запах даже сейчас, спустя годы. Стоило кому-то рядом достать свежую выпечку, и мальчик в полосатой рубашке возникал перед глазами не упокоенным призраком.
У него не было двух передних зубов, и когда он улыбался, на натянутой слюнке в щербатой прорехе запутывался солнечный зайчик. А ещё он носил фиолетовые круглые очки из толстого пластика. Стекло в правой линзе было немного мутным, он однажды упал с горки. Алиса помнила, как он поправлял эти очки, когда читал ей вслух книжку про «Алису в стране чудес» или «Маленького принца». Читал с выражением, но шепелявя из-за выпавших зубов.
Этот мальчик, рыцарь в фиолетовых очках и с запахом бабушкиных пирожков, сломал её фотоаппарат.
Она тогда три часа ждала, когда вылезет из земли майский жук, которого она лично закопала ещё личинкой. Жук обязательно должен был появиться на рассвете, когда трава была мокрой от росы. Алиса навела объектив, затаила дыхание. И тянущийся мгновением продолжительный эпизод времени был обесценен мальчиком, который бежал к ней через весь двор с криком «Смотри, что я нашёл!», споткнулся о корень старой берёзы и всем телом налетел на её руки.
Фотоаппарат выскользнул. Ударился о камень.
Она не помнила, что он нашёл. Какую-то книжку сказок про Алису Патрикеевну. Не помнила даже, плакала ли она тогда. Помнила только, как поднимала аппарат с земли, а из объектива сыпались персеиды, леодины, гамениды, представляющие из себя обыкновенные осколки. И мальчик стоял рядом, белый как его рубашка, и повторял: «Я починю, честно, мой папа всё чинит».
Папа не починил и с дорогим чадом уехал тот-же день. Соответственно мальчика Алиса больше никогда не звала смотреть на жуков. И Алиса постепенно забыла имя и обиду, но что странно, фиолетовые очки и запах пирожков, извлекаемые из памяти случайными событиями, были куда явственнее щелчка затвора её новой, купленные на карманные, мыльницы.
Алиса открыла глаза. Звонок звенел, требовательно выдирая её из лета.
Она быстро, почти грубо сгребла в сумку тетради, пенал. Не глядя на одноклассников, накинула рюкзак на плечо.
В коридоре было людно, пахло жареным из столовой. Алиса на секунду замерла, вдохнула и выдохнула, поняв химический запах выпечки.
Она вышла на улицу. Солнце резало глаза, и сквозь жёлтые тополиные листья, кое-где с рыжими прожилками, на асфальт падали яркие, подвижные тени, похожие при быстром шаге на рогатых жуков. Алиса шла домой, стараясь не наступать на них. Тени уворачивались, перепрыгивали с плитки на плитку, и на секунду, всего на одну, ей снова показалось, что на шее у неё висит старый фотоаппарат, а впереди, на одуванчике-зебре, замер рогатый жук, который ещё не знает, что следующий сезон подарит ему глубокий сон без сновидений.
Наваждение длилось не дольше падающего листа. А потом— снова асфальт, сумка на плече и длинная дорога домой, под которой ничего не закопано, кроме формулы самой тёмной области между фонарями.
Алиса прошла мимо ларька. Сетка под окошком была когда-то зелёной, а теперь — цвета болотной тины с висящими на ней пожелтевшими и укутанными в целлофан номерами: «Вечерний Бишкек», «Комсомольская правда», ещё какая-то, где название заклеили скотчем. Изнутри пахло дешёвым табаком и мокрой собакой, рядом с ларьком спал рыжий пёс по кличке Борька, которого все обходили по широкой дуге. Сегодня Борька, вопреки обыкновению, не спал. Он сидел у порога и смотрел на Алису влажными, немного безумными глазами, будто хотел что-то сказать, но забыл. Алиса кивнула ему — так, на всякий случай. Борька не ответил, переведя взгляд на спрятанный за стеклом журнал Непоседа.
Дальше потянулись магазины. Стеклянные двери с автоматическими открывашками, которые срабатывали всегда чуть позже чем нужно. Алиса любила на них смотреть: подходишь дверь молчит, делаешь шаг молчит, уже почти врезаешься носом и тут она, наконец, устало, со стоном, отъезжает в сторону, пропуская тебя внутрь холодного и безликого «Народного». А по бокам от этих дверей, справа и слева, как статуи сфинксов, дремали хромоногие мусорки. Ржавые, ленивые, они сложили мусор перед собой.
Потом — поворот в арку. Дом без окон и дверей. Так Алиса называла его в детстве. На самом деле это был торец пятиэтажки, выходящий во двор, но с этой стороны — ни одного окна, только глухая, шершавая бетонная стена, когда-то выкрашенная в цвет увядшей сирени. На стене кто-то оставил граффити: большими чёрными буквами, выведенными дрожащей рукой, было написано: «ЗДЕСЬ БЫЛ ВАСЯ 2000». С тех пор никто не закрасил и не дописал напрашивающуюся характеристику в роде «ЛОХ» или «ЧМО». Вася, юный терминатор, наверное, уже вырос, уехал, женился. А его имя всё ещё висело на стене, как забытое объявление. Алисе нравилось число две тысячи, её год рождения.
За аркой открывался двор. В котором она жила сколько себя помнила. Всё было, как говорится, знакомым до дрожи: качели без сидений; железные перекладины, похожие на скелеты доисторических птиц в британском музее; песочница, заросшая травой, манящая кошек и собак рыхловатой поверхностью; и лавочка.
Лавочка была особенной. Кто-то когда-то выкрасил её брёвнышки в разные цвета: красное, синее, зелёное, жёлтое — и один кусок, самый узкий, оставил некрашеным, просто покрыл лаком, так что дерево блестело янтарём. Алиса в детстве думала, что это радуга, которую посадили на землю. Теперь она знала, что это просто чья-то добрая прихоть. Лавочка стояла у самого подъезда, чуть покосившись на правый бок, но держалась молодцом.
На лавочке сегодня сидел дедушка с тросточкой, в старой кепке с надписью из полустёртых букв. Он сидел тихо, смотрел в одну точку, и Алисе на миг показалось, что он спит с открытыми глазами. Потом дедушка шевельнулся, опёрся на трость и начал подниматься.
В том, что её дом — особенный, Алиса не сомневалась. Не из-за планировки или с облупившейся мозаикой, дело в людях, которых он, старым архивистом, хранил в картотечных недрах. Самой ценной карточкой в этом архиве, затертой до блеска на сгибах, был дед с четвёртого этажа. Сама Алиса жила на пятом, и эта разница в один лестничный пролет казалась ей пропастью. Она знала его фамилию — Порфирий. Знала, что он просыпается в шесть утра и стучит по батарее, глядя во двор, потому что жила ровно над его комнатой.
В мире фотографии он был легендарным существом, на вроде мамонта, чьи кости хранят в музейных запасниках и достают раз в столетие. В интернете еще висели его черно-белые портреты — жесткие, безжалостно детализированные лица стариков и детей, снятые на пленку Зенита еще в те времена, когда Алиса не умела ходить. Его снимки брали Гран-при на немыслимых мероприятиях, типа биеннале в Барселоне или Нью-Йорке. Алиса представляла себе эти выставки: холодный свет галогеновых ламп, паркет, скрипящий под ногами галеристов, и его фотографии в тяжелых рамах. А теперь этот человек жил здесь, среди хромоногих мусорок и «Народного», ходил в вытянутых трениках и старой куртке с логотипом адидас находящемся в состоянии второго полураспада, да и дедушка, что уж тут скрывать, был похож на отдавшего Богу душу, ещё в её детстве
Алиса занималась фотографией так, как другие собирают пазлы: нервно, запоями, бросая и возвращаясь. У нее был старенький никон с треснутым дисплеем, который она таскала, снимая фактуру и то, как свет ложится траву. Ей хотелось показать свои снимки ему, Порфирию, так сильно, что сводило скулы. Но стоило ей услышать шаги на лестничной с характерным шарканьем левой ноги, — она мгновенно пряталась за дверь, прижимаясь ухом к холодному дерматину. Так хищник, которого она видела в объективе, превращался в тень, в недосягаемый идеал.
Сегодня случай вытолкнул их лицом к лицу. Он стоял у домофона, держа под мышкой батон нарезного и как-то потерянно глядел на магнитный замок. Казалось, он не мог найти ключ или просто задумался о композиции кадра, которым мог бы стать грязный тамбур. Алиса приложила ключ. Дверь сработала с тупой задержкой.
— Спасибо, добрая душа, — сказал он. Голос у него оказался совсем не старым, звучным, как хорошо настроенный инструмент, только чуть подсевшим на нижних регистрах.
Он улыбнулся, и его лицо, изрезанное морщинами, словно карта звездного неба, на секунду стало совсем не страшным. Алиса кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Все заготовленные фразы о диафрагме, экспозиции и «я вас знаю» рассыпались в голове, как просыпанный порошок гипосульфита. Он прошел растворившись на четвёртом этаже, а Алиса растворилась на пятом.
Дома пахло борщом и ещё чем-то сладким, будто мама решила заодно испечь коржик. Алиса скинула кроссовки у порога, прошлёпала на кухню.
— Мама, привет.
Мама стояла у плиты, помешивая густую массу в большой кастрюле. Очки у неё чуть запотели от пара, и она смотрела поверх них, от этого взгляд казался одновременно строгим и смешным.
— Ой, где ты? — пошутила мама, будто не ждала её вовсе.
Алиса улыбнулась. С мамой всегда было легко. Можно было не притворяться.
— Садись, борщ поспевает, — она кивнула на табуретку. — Ну что там у вас?
— Да ничего, как всегда. Вроде.
— Вот это «вроде» как раз и будет интересным, — мама выключила газ, сняла крышку и поставила на соседнюю конфорку. — Мне Мамалеры написала.
Мамалеры — учительница физики, Александра Александровна, связанная с её мамой старой дружбой, она мамина подруга по институту, вместе учились на факультете физической культуры. Там какая-то давняя история, травма, и Саша, как звала её иногда мама, перешла в педагогический. Неглупая оказалась, добилась всего сама. А её дочь Лера учится в параллельном классе, а с ней Алиса общалась с детства и дружила соответственно с момента, когда Лере было пару месяцев, а она была только в проекте сотворения своими мамой и папой при науськивании Мамылеры и её, позже почившего, мужа.
— Ну и что она говорит? — спросила наконец Алиса.
— День пожилого человека помнишь?
— И они хотят нас поставить убираться у пожилых.
Мама удивлённо приподняла брови:
— Ты откуда знаешь?
— Предположение.
— В общем, я поговорила с ней. Тебя поставят убираться… в нашем подъезде. Дедушка один есть, — мама махнула рукой в сторону входной двери. — Там немного протрёшь — и можно сразу домой.
— М-мм, — Алиса уже отщипнула кусок хлеба и жевала, не в силах ответить сразу. Проглотила.
«Ну и замечательно. Тут бы в собственной комнате хоть раз убраться, а тут целую хату драить.» подумала она сначала, как вдруг увидела ценник на подарке, преподнесённым матерью с той незатейливой простотой, коя бывает у человека, искренне ловящего радость от дарения.
— Да ты и не думай. В подмётыши тебе поставят ...
Мама повернулась к плите, начала разливать борщ по тарелкам. Алиса заметила, как она берёт с полки по случайности с двумя— третью тарелку. Застыла на секунду. Обычно они ели вдвоём, папа был в безвременной командировке с другой женщиной. Но Алиса столь же скоро взялась за узду мысли: мало ли, может, мама просто ошиблась, она ведь пережила.
Пока мама не произносила имени, Алиса попыталась наворачивать борщ. Не выходило. Красная картошка парила, дышала жаром в лицо и никак не поддавалась ни вилке, ни зубам. Оставалось только дуть и ждать.
— Зайцев, — досказала мама.
У Алисы дёрнулась ложка. Борщ плеснул на скатерть серией маленьких капель.
В этот момент в её голове происходило нечто вроде внутренней инвентаризации, она представила, как нежно, словно старый библиотекарь с прозрачными пальцами, достаёт из ящика картотеки тонкую папку с надписью: «То, что могло бы меня взбесить, но я решила иначе».
Способность эта возникла не сразу — она росла грибом, питающимся обидами и рефлексией, пока однажды не превратился в нечто, похожее на старую ламповую вычислительную машину размером с человеческий рост, жужжащую где-то на границе между мозжечком и проживающей в раю Платона совестью. Алиса нажимала воображаемую клавишу и происшествие заворачивалось в полупрозрачную бумагу с тихим шелестом. Знание не исчезало, а просто переставало жечь изнутри выпитой залпом кислотой, и становилось чем-то вроде экспоната в музее чужих неловкостей: можно пройти мимо, вернуться, потрогать пальцем, но оно больше не имеет к тебе отношения.
И сейчас, когда мама сказала слово поиска, огонь внутри памяти вспыхивает, отбрасывая на стены черепной коробки тени прошлых обид и гаснет, оставляя после себя тепло вокруг тени, ровное и глубокое, как температура тела спящего зверя.
«Зайцев. Точно. Помяни чёрта, а он и глаз выколет. Мальчик- зайчик в полосатой рубашке, который раскокал её фотоаппарат. Вот он… пролез, гадёныш, прямо в кухню, в мамин разговор, в тарелку с борщом.»
— Ясненько, — выдавила Алиса и вздохнула, стараясь не думать. Совсем. Ни о жуках, ни об одуванчиках, ни о том, как поднимала с земли битые стёклышки.
Мама насторожилась. Посмотрела на дочь поверх очков — теперь уже не шутливо, а внимательно.
— Ты чего? Не рада ему. Он что-то сделал?
— Аппарат расфигачил, — сказала Алиса в свою тарелку. — Это он был.
— Ой, да ну тебя.
— Ой, да не «да ну». Тетеря.
Мама помолчала. Поставила третью тарелку обратно на полку. Села напротив.
— Это настолько принципиально? Он ведь твой брат.
— Если можно — то да.
— Ладно, — мама вздохнула, но без раздражения, скорее с тем особым материнским «ну что с тобой делать». — Я поговорю с Сашей.
— Спасибо.
Их трапеза наконец-то началась. Борщ остыл до терпимого. Алиса ела молча, слушая, как за окном зажигаются фонари.
2.
Жёлтая лампа следила за россыпью слов, нахождением пределов интегрирования и поодаль бегущими знаками интеграла, сведённых к табличным. Это было просто. Пример за примером, она методично выводила в тетрадке графики функций при помощи бумажных трафаретов. Алгебра оставалась единственным предметом, который ей действительно нравился.
Но номера кончались.
А это значило, что пора браться за биологию, где предстояло читать очередной параграф про земноводных и отбиваться от занудных вопросов прямым цитированием текста. То же самое с химией. С нелюбимым английским. А литература далеко-далеко отошла со своим Буниным ещё в детство, когда она хотела связать себя маленькой девочкой с эмигрантской прозой.
Она прикрыла глаза. Лампа просвечивала красным. Позвонки хрустнули, пока она откинулась на спинку. Ей виделись болезненные глаза Бунина, с синими кругами, он смотрит с привычным ему негодованием, уже готовый сказать, как некрасиво она обратила интеграл и разбросала огромную ветвь на несколько малых, фи, подлость достойная низкого, циничного, вредного слуги советского людоедства.
Она шлёпнула по кнопке выключателя и погрузилась в мягкий, голубоватый свет, бьющий через тюль. Нахлынувший влажный ветер шлёпнул окно о стену и раздувал занавеску. Алиса почувствовала себя на корабле. Рядом танцевала какая-то пара, а под скрипящим, под её методичным раскачиванием на стуле, паркетом, кто-то лежал, и ему было всё равно. А её нет.
Она откинулась ещё, но слишком сильно и чуть не упала. А всё из-за того, что на улице кто-то врубил громкую колонку, поражающей басами тонкие натуры в старых стеклопакетах.
Алиса поправила пряди залезшие в глаза и посмотрела в окно. Это были ребята и, кажется, с ними была Лера.
Алиса закрыла окно. Улеглась на кровать, размышляя. Может, Бунин и прав, ровно как её доставучая одноклассница, и она слишком много делает по шаблону? Хотя… Она могла бы пару ласковых сказать и по поводу его писанины и её писанины. Столько новелл о несчастной любви, и социальной догматики в надстройке. Да кому столько нужно?
Она представила зализанного Бунина в смокинге, скривилась. Будь книга о нём в руках, то захлопнула бы с оглушительным хлопком, так что обложка бы порвалась, а портрет проявил ускоренный эффект диффузии с соседней страницей, похоронившей его лик под снобским описанием прожитого.
Третья тарелка, — подумала она.
Папа. Папа
Папа не был ни в какой командировке. И это она давно поняла, но скрывала от мамы. Как та только держится? Всё время притворяется. Она же, мама, до Алисиного, шестнадцатилетния притворялась что не курит. Пряталась за подругами, как школьница. Курила в тайне. А Алиса бы никогда не подумала если бы не увидела собственными глазами. Столько лет пряталась и скрывалась, а сама говорила, что это плохо. Да, лицемерие. Но какая разница? Цель-то благая — чтобы дочь была здоровой.
А отец… что это с ним случилось? Какой такой солнечный удар от точечного источника света на него обрушился, что он настолько просветлел и ушёл?
Чёртов Бунин со своей трагедиями, где герои могут любить и постареть на двадцать пять лет, а называть это «солнечным ударом». Уродливая новелла, где череда вспышек точечного источника света выбивает землю из-под ног для одних, а других окрыляет, была обычной жизнью.
Алиса свернулась клубком. Она смотрела на свои руки, обхватившие коленки, — как две чашки. Здынь-дзынь, — подумала она. И звук от чашек превращался в свирель звонка над дверью. Чтобы к ним кто-то… ну какой «кто-то»? Конечно же, папа. Не Бунин. Не господин из Сан-Франциско. И не чудак, постаревший на четверть века за одну ночь. Обычный папа.
Чтобы тарелка — до краёв. Как семейная чаша.
Она лежала на кровати в позе эмбриона со страниц учебника биологии — беззащитная, без мыслей, её судьба, взвешенная и рассчитанная, была совершенно вне сил её детских желаний. Сердце билось. Она засыпала. А кто-то снаружи решал на каком месяце отправить её при помощи лифта вакуумной тяги экспрессом в рай, так и не дав проинтегрировать бесконечное уравнение вселенной.
Второй день
Великий фотограф, уже проснулся и отбивал палкой по батарее, занимаясь утренней гимнастикой. Алиса живо представила: одной рукой он хватает гантель-бутылку, другой опирается на палочку, стоит у окна и разглядывает площадку с разбросанными по ней зеркалами-лужицами, с вальсирующими в них перистыми облаками. Она представляла всё так отчётливо потому, что однажды в детстве случайно рассмотрела его квартиру с видом из окна сидя на плечах отца. Дверь была открыта, в тот день дочка этого деда забирала вещи. В руках у неё свёрток с ребёнком, да ещё старый чемодан под мышкой. Выглядела она так, будто собирается сбежать тайком. А дед спал на кровати, под которой пылились гантели. На табурете стояла бутылка с белой и мутной жидкостью.