Была деревня Соколовка

Омут на реке Иче в центре бывшей д. Соколовки на месте плотины и водяной мельницы. Фото автора от О7.08.2015г.

Владимир РЯЗАНОВ

БЫЛА ДЕРЕВНЯ СОКОЛОВКА

рассказы и очерки

В ГОСТЯХ У ЖУРАВЛЕЙ

Стихотворения

г. Куйбышев, 2006 г.

Автор сердечно благодарит своих помощников и спонсоров:

ГУТОВА Владимира Григорьевича – председателя профсоюзной организации ФГУП «Куйбышевский химический завод»,

ЛЕБЗАКА Константина Федоровича –

Заслуженного врача России, врача санатория-профилактория «Омь»,

УХОВА Геннадия Яковлевича – гендиректора ОАО «Спирт»,

ДОКУЧАЕВА Александра Владимировича –

директора КФ АКБ «Ланта-банк»,

ГОЛОВИНА Сергея Федоровича – заместителя директора фирмы «Сибкоул» г. Новокузнецка.

На обложке издания: омут на р. Иче на месте д. Соколовки, вид с остатка плотины. Художник Антоненко В. П.

Обложка к разделу прозы: зарисовка эпизода рассказа «Родительский день». Художник Наташа Коряк.

Обложка к разделу стихотворений: зарисовка к стихотворению «Песнь о журавлях» ученицы 4а класса школы №6 Наташи Рязановой.

Автор, Владимир Миронович Рязанов, родился 16 июля 1947 года в крестьянской семье в д. Соколовка Куйбышевского района Новосибирской области. С малых лет не понаслышке он знаком с деревенской жизнью и сельским трудом. Писать начал с 10 лет, сначала стихи, потом – рассказы и очерки. С 1963 года сотрудничает с районной газетой «Трудовая жизнь». В 1966 году окончил Куйбышевский сельскохозяйственный техникум по специальности «Механизация сельского хозяйства», а в 1976 году окончил Томский Политехнический институт. Печатался в районных газетах, многотиражках, коллективных сборниках, «Советской России».Участвовал в литобъединениях «Молодые голоса» в Томске и «Тропинка» в Куйбышеве.

ОТ АВТОРА

Будущее почти для каждого человека темно, загадочно, неизвестно, для меня – тоже. Но дни, прожитые на родной земле, общение с хорошими людьми и обитателями родных мест – незабываемы. И все рассказы в этом сборнике - конкретные случаи из моей жизни, или происшедшие с моими знакомыми, добрыми и неравнодушными людьми. То же я могу сказать и о своих стихах.

Когда-то я и не думал, что наберется у меня такое количество этих непридуманных рассказов, которые, я думаю, интересны будут людям, всем, кто любит природу. Надеюсь, что они научат любить места, где ты рожден, где ты живешь, малую родину, природу, Родину-Отчизну, своих спутников по жизни – братьев меньших и близких людей.

Добрых Вам минут и светлых переживаний во время путешествий по моему сборничку рассказов и стихов, дорогой читатель.

В. РЯЗАНОВ.

ХЛЕБОРОБУШКО

Осенью Ванятка стал реже видеть отца. Летом отец чаще бывал дома, от него так же пахло соляркой и пылью, но он приходил домой тогда каждый вечер. Ванятка уже знал, что отец работает на тракторе, и летом все время трудится на сенокосе, он приходил поздно, но Ванятка старался дождаться его – уж очень приятно было посидеть на его коленях, когда он устало и весело ужинает. Нравилось Ванятке, как отец, иногда прикоснувшись не всегда побритой щекой к его щеке, спрашивал: «Растешь, хлебороб?»

Часто ужин заканчивался тем, что Ванятка, едва поев, тут же засыпал на коленях у отца, когда просыпался утром, отца уже дома не было. С досады, что отец уезжал в поле без него, он начинал тереть глаза ладошками и плакать. Мать уговаривала его, гладила по голове: «Ванятка, солнышко, вот подрастешь, вместе с отцом будешь ездить на работу»…

Ванятка дразнился и куражился сквозь слезы: «Вот подрастешь, подрастешь… Ага…. Вот мне уже сколько…» - и тут же, загнув пальцы на ладошке, по одному отгибал четыре, а пятый не полностью, что означало, что ему четыре года и скоро исполнится пять.

Через некоторое время мальчонка успокаивался с надеждой, что завтра-то он не проспит и уедет с отцом на поле, где они заведут трактор и будут следом таскать сенокоски, как это было однажды, когда отец взял его косить заливной луг за деревней.

Непонятно было мальчонке, что же такое – хлебороб. Мама, как могла, объясняла, что хлебороб – это человек, который сеет, выращивает и убирает хлеб. Но у него в голове не укладывалось, почему это хлебороб пашет землю, хлебороб же сеет, косит сено, косит подсолнечник на силос и еще как-то убирает хлеб. Как убирают хлеб, Ванятка еще не знал, хотя знал, что он растет в поле: не так давно отец показывал ему привезенные с поля усатые колоски ржи на длинных стеблях и тугие коротенькие – пшеницы. Растирал отец колоски широкими мозолистыми ладонями, пересыпал их с ладони на ладонь, дул при этом, отвевая мякину, и сыпал в Ваняткину ладошку острые длинноватые зерна ржи, налитые, что покороче и пожелтее – пшеницы, восхищался при этом: «Вот это хлебушко!» Жевал Ванятка зерна, но это понятие – «хлебушко» никак не вязалось со вкусом белой булки или калача. А интерес к хлеборобской работе был жгучий.

И вот, когда стало меньше солнечных дней, стала прохладнее речка, а ночью с неба глядели на землю крупные звезды и пересекались росчерки звездопадов, задвигались по деревне огромные диковинные машины-комбайны. Они исчезли из деревни в один день, так что их он и не разглядел толком. Все они скрылись за околицей, и не появлялись теперь в деревне, как и его отец. Мать объясняла мальчику, что отец живет теперь на полевом стане и на комбайне убирает хлеб. Ванятка уже давно не видел его и страшно скучал, но еще сильнее хотелось попасть на уборку хлеба, прокатиться на этом диковинном комбайне.

Однажды бабушка сказала, что скоро закончится уборка, и тогда отец постоянно будет ночевать дома, что не сегодня-завтра уберут последнее поле, что за рекой.

В полдень Ванятка услышал за рекой какой-то рокот, и тут же догадался: «Да ведь это гудят комбайны!» Первая мысль у него была – пойти туда, но он заколебался, потому что не ходил один так далеко. И все же насмелился Ванятка – решительно взял из хлебницы вкусную краюху, засунул ее под пиджачок и шмыгнул тайком от бабушки через огород, дальше – лужайкой к реке, где дощатый мостик без перил, большой-то мост далеко за деревней. Мостик был жиденький, идти по нему было страшно, но здесь он проявил смекалку, стал на четвереньки и пополз по тряским досточкам. Вода плескалась совсем рядом, вода темная и страшная, даже дна не видно. Ух, и жутко! Но мостик уже кончался, а страх придал Ванятке прыти. Не желая больше находиться рядом со страшной водой, он вскочил, бросился со всех ног на другой берег реки. Перебежал, оглянулся, прибавилось храбрости. Но, пройдя лужайку, он оказался один в зарослях ивняка, а дальше виднелся лес. И, хотя рокот моторов приблизился, он стоял в раздумье, уж больно незнакомым казалось все вокруг. Но выбора не было, впереди за лесом работал отец, а сзади – жиденький мостик, на котором натерпелся страху. И он смело шагнул на тропинку с высокой травой по обе стороны, углубился по ней в кустарник. Но далее тропинка повела вдоль леса, и вскоре гул моторов остался в стороне и начал удаляться. Ванятка постоял, подумал, и повернул назад, а спустя немного времени, обнаружил, что гул приблизился. Потом поравнялся с ним, и тогда он смело шагнул в лесок, прямо на рокот моторов.

В лесу было прохладнее и темнее, кое-где на березах и осинах появились желтые и багряные проплешины, кое-где попадались огромные красные шляпки мухоморов в белый горошек, на кустах малинника попадались удивительно сладкие и душистые ягоды… Он ел такую ягоду, переходя от кустика к кустику, и совсем уже приветливым и не страшным казался ему лес. По пути попадался шиповник с крупными и мягкими плодами. Обдираясь и пачкаясь в паутине, Ванятка торопливо срывал плоды, жевал, выплевывая жесткие семена, постоянно прислушивался, опасаясь потерять направление.

Вдруг прямо перед ним что-то с треском вырвалось из кустов. Ванятка ошалело кинулся в противоположную сторону, но не сделал и пяток шагов, как перед ним из травы с шумом и треском стали вылетать опять какие-то крупные птицы. Мальчонка помчался через лес, не разбирая дороги, падая и обдираясь в кустах – откуда ему знать, что это был выводок куропаток, лакомившийся тоже шиповником.

Теперь уже он ни на что не отвлекался, а спешил на гул моторов. Вскоре лес кончился, но высокая желтеющая трава скрывала поле зрения. Тогда он по сучьям взобрался на старую ветвистую сухую талину, и увидел необычную картину: рядом с лесом по огромному желтому полю один за другим двигались эти чудные машины-комбайны. Впереди них что-то вращалось и двигалось, они вгрызались в желтое поле, а позади оставалось гладкое, праздничное поле с аккуратными рядами желтых копешек соломы, которые время от времени каждая машина выбрасывала из своего чрева. Летели в разные стороны пыль и мякина, и вообще на них все двигалось, вертелось и вращалось, гудело. Иногда какая-нибудь машина останавливалась, гудела сирена, к ней подъезжал зачем-то грузовик, а спустя некоторое время уезжал куда-то.

- А где же этот хлеб, уже убранный? – подумал Ванятка, слез с дерева и начал пробираться к полю. Но высокая трава, а потом высокая пшеница мешали видеть, и он шел на шум. Вдруг этот шум резко усилился, и сквозь высокие стебли пшеницы Ванятка увидел, как прямо на него движется комбайн. Впереди по всей ширине машины что-то мелькало, вращалось, подгибало под себя колосья, которые тут же падали и исчезали, как ему казалось, прямо в машине. Ванятка так оробел, что не мог сдвинуться с места, а комбайн двигался на него с лязгом и грохотом всей своей громадиной. Вот комбайн уже совсем рядом, а Ванятка продолжал стоять, но когда машина остановилась, он, будто бы очнувшись, закричал, заметался в пшенице.

Колька Гвоздев, комбайнер, белобрысый чумазый парень, был знаком Ванятке, и, увидев его, парнишка сразу было обрадовался, но тот, с перепугу, что чуть не задавил мальчишку, так страшно заорал на него из кабины, что он хотел юркнуть обратно в пшеницу. Но Колька ловко спрыгнул на землю, поймал его за руку и вывел, готового вот-вот заплакать, на сжатое поле. Из кабины следом остановившегося комбайна выскочил удивленный отец.

Колька, уже не злой и не испуганный, передал вспотевшую грязную ладошку в широкую ладонь отца, будто боясь, что парнишка вот-вот вырвется, и сказал уже совсем миролюбиво: «Вот, Петрович, забери своего хлебороба, а то чуть не срезал я его жаткой. К тебе, чай, пробирался». Из подошедших грузовиков и остальных комбайнов подошли еще мужчины, и поневоле Ванятка оказался в центре внимания взрослых.

Отец сначала хотел отправить его домой на загруженной зерном автомашине, но тут мальчонка заревел уже по-настоящему и спрятался за Кольку. И тогда Колька Гвоздев вполне серьезно вступился за него: «Ладно, Петрович, раз уж пришел, так учи его, а отправить домой всегда можно». Взрослые смотрели весело, и Ванятка смекнул, что домой его не отправят.

Было время обеда, и на гнедой лошадке подъехала повариха с полевого стана. Запахло борщом, хлебом, поджаренными котлетами, каждый к этому доставал и домашний припас – соленые огурчики, вяленую рыбу, конфеты, и каждый старался угостить мальчонку чем-нибудь вкусненьким. Сначала он стеснялся, но потом сообразил, что в этом тесном кругу все разложено для всех, начал пробовать все. Обед показался вкусным, как никогда, если дома хотелось чем-нибудь полакомиться, то здесь по-настоящему хотелось есть, и оттого после обеда сначала даже трудно было повернуться.

Но вот обед кончился, зарокотали комбайны, загудели автомашины, и Ванятка с отцом на своем комбайне двинулись следом за Колькиным. Здесь Ванятка внимательно следил за действиями отца. Усвоил он, что автомашину для выгрузки зерна подзывают сиреной, усвоил, как включается шнек при выгрузке, и все это вызывало у него восторг. Вон подворачивает к ним грузовик – это он, Ванятка, подозвал его сиреной. А это вот он на коленях у отца за штурвалом убрал кусочек хлебного поля…

Вот уже и начало темнеть, но механизаторы не бросали работу. Ванятке захотелось спать. В кабине тепло и уютно, так и клонит ко сну. Вот уже и включили фары. Теперь уже казалось, что не комбайн движется по полю, а само поле надвигается на комбайн. И жужжит, стрекочет освещенное поле, бегают по нему таинственные тени.

Спустя полчаса парнишка уже совсем не чувствовал, как отец вынес его, спящего, из кабины комбайна, и положил в кабину груженого зерном «ЗИЛа». Не чувствовал он и того, как шофер на полевом стане передал его поварихе, а та на койке отца заботливо укрыла его поверх одеяла стареньким полушубком. И как потом, спустя пару часов, подъехали к полевому стану на «Нивах» комбайнеры, убравшие в этом году последнее хлебное поле. И как отец, застелив коляску соломой, чтоб меньше трясло, уложил его, накрыв сверху тем же полушубком, а потом долго заводил свою старую «Планету».

Было уже около четырех часов ночи, когда к подъехавшему мотоциклу выскочила из дома не на шутку встревоженная мать. Но, узнав, что сын нашелся, цел и здоров, успокоилась, перенесла его в дом, уложила на диван, облегченно всхлипнув: «Умаялся, хлеборобушко».

Когда снимала с него одежду, то обнаружила в зажатой чумазой ладошке кусочек черствого хлеба, а из кармана пиджачка высыпалась на постель горсть свежего зерна. Видимо, сравнивал парнишка хлеб от прихваченной дома горбушки с хлебом на поле.

Декабрь 1978 г.

ЛАСТОЧКИ

Издавна у нас во дворе, в маленьком ветхом сарайчике, каждую весну селились ласточки. Нам, малышне деревенской, это было приятно, а иногда и являлось предметом гордости. Тогда мы начинали друг перед другом хвастать:

- А у нас уже два гнезда слепили, вот!

- А у нас уже пух натаскивают!

- А у нас уже одно яичко в гнезде!

Мне всегда было досадно, что у нас почему-то гнездилась только одна пара ласточек, но гнездилась она каждое лето, строя заново или подправляя старое гнездышко. Я всегда следил за ними с любопытством. Подставив старое корыто или березовую чурку, дотягивался рукой до гнезда, ощущая то сырость только что уложенной грязи, то мягкую подстилку из пуха и сухой травы, то крохотные яички, то находил уже в нем птенцов, сначала голеньких, едва покрытых пухом, потом уже почти взрослых, готовых вот-вот вылететь в мир. Я был еще слишком мал, и не догадывался, что доставлял птицам огромное беспокойство, но гнезда ласточки не бросали, несмотря на мои частые, едва ли не каждодневные визиты. Они, наверное, понимали, что я не хотел им сделать зла.

Однажды летом, спасаясь от жары и слепней забрела в сарайчик гнедая кобыла с жеребенком. Строеньице это было низким, и, задев головой лепной домик ласточек, она уронила его вместе с голопузым потомством. Услышав тревожные крики пернатых родителей, я поспешил к месту происшествия. К счастью, никто из пяти птенчиков не пострадал, но гнездышко было разломано. Я собрал малышей в фуражку, не зная еще, что делать, и под отчаянный крик носившихся надо мной ласточек понес в избу.

Птенцы были еще слепы, но жадно хватали большими ртами мой палец, глотали наловленных мною мух и мохнатых гусениц с капустной грядки. А в это время их родители, попищав и полетав над избой, сели рядышком на торчащую из крыши сарая жердинку. И, то, чуть-чуть наклоняясь вперед, то, чуть-чуть наваливаясь назад, изредка что-то коротко щебетнув друг другу, скорбно молчали. Что-то по-человечески глубоко печальное было в них, и мне изо всех сил захотелось им помочь.

Сам не веря в успех своей затеи, я разыскал пустую консервную банку, пробил гвоздем по краям два отверстия, одно против другого, продел в них кусочек проволоки и привязал к матице в том же месте, где было гнездо. Потом собрал с пола подстилку прежнего гнезда и, застелив ею дно банки, посадил туда птенцов. Заслышав их писк, ласточки встрепенулись и начали виться надо мной, стараясь, как мне казалось, ударить меня крылом или клювом. Но почему-то этого ни разу не произошло. Длилось это недолго, и, как только вселение закончилось, я тут же перестал их интересовать.

Обе ласточки сразу подсели на край нового гнезда. В какое-то мгновение они осмотрели птенцов, что-то пискнули друг другу, как бы соглашаясь, что это их птенцы, и стремительно вылетели из сарая.

Я стал следить за их полетом. Ласточки то стремительно уносились в синее июньское небо, сходились и расходились в воздухе, выписывая спирали, то, набрав высоту, стремительно падали вниз. Снова устремлялись в веселые бездонные небеса и опять, в падении, сходились и расходились, весело кувыркались в солнечном воздухе, издавая при этом веселый щебет. Нетрудно было понять, что они радуются. Но вот они исчезли из поля зрения, а через пяток минут уже вернулись, неся в клювах насекомых – нужно было кормить потомство.

В то лето так и выходили они птенцов в консервной банке. А на следующий год нового гнезда не строили, подновили это – заменили подстилку, да еще консервную банку облепили грязью, чтобы не блестела. Получилось крепко и красиво.

Июнь 1978 г.

НЕИСПРАВИМЫЙ

Ястребы в окрестных полях были не редкость. Мне были почему-то симпатичны эти хищные птицы за свою дерзость и стремительность. В детстве свои наблюдения за ними я обобщил в записную книжечку, сделанную из обыкновенной школьной тетради, где и сейчас можно с интересом прочесть:

…Ястреб – небольшая хищная птица серо-коричневого цвета. Охотится за мышами, мелкой птицей, может растерзать змею, реже нападает на водоплавающих птиц, но куропатки, тетерева, перепела страдают больше. В поле и в лесу, поднявшись в воздух, он, часто махая крыльями, зависает на одном месте и высматривает, чем бы поживиться. Воровато, но быстро и уверенно пролетает иногда над задворками деревни, быстро выныривает на стайку воробьев, скворцов, ласточек или цыплят, железной хваткой хватает зазевавшихся острыми когтями, а из них уже не вырваться. Обычно мелкие птицы прячутся, завидев разбойника, а воробьи при виде его даже перестают чирикать. Действует он дерзко, очень уверенно, а добычу, попавшую в его когти, уже никогда не выпускает…

Все это, записанное давным-давно детским корявым почерком, было достоверно подмечено мной в природе, и за каждой строчкой из этой записной книжки стоит интересный случай. Вот один из них.

Как-то в конце весны или в начале лета сидел я в ограде и выстругивал удилище. Вдруг, вскрикнув, шарахнулись под навес куры, врассыпную вспорхнула стайка воробьев, громко чирикавших на крыше, а один, обезумев от ужаса, пролетел у меня под руками и шмыгнул между двумя поленницами дров. И следом тенью туда же мелькнуло что-то больших размеров. Воробышек, жалобно пискнув, вылетел обратно, порхнув на этот раз около самого моего носа, преследователь – за ним. Я, сразу не поняв, в чем дело, инстинктивно отмахнулся удилищем. Перепуганный воробышек улетел, а преследователь, попав под свистнувшее удилище, комом упал в ограду. Я подошел к поверженной птице – это был ястреб. Улететь он не мог, хотя и пытался. Одев грубую голицу, я поднял птицу и принес в дом. Левое крыло было ушиблено, но перелома не было. От боли ястребок несколько присмирел, но смотрел гордо, реагировал четко на каждое мое движение, при удобном случае рвал клювом до крови мои руки. Кое-как освободив руку от голицы с хищником, я посадил его на половичок. Кошка в предвкушении добычи, не разобрав, кто перед ней, кинулась к птице, но в тот же миг была наказана крепким ударом клюва. Это было для нее так неожиданно, что она опрокинулась на спину, ошалело бросилась в отверстие в подполье, с перепугу тыкаясь в край лаза, и, наконец, скрылась в нем.

Не придав значения, что на кухне под столом сидела на яйцах утка, я вышел в ограду колоть дрова. Не прошло и получаса, как в доме произошел переполох. Едва переступив порог, я увидел следующую картину: утка с криком буквально летала по комнатам, гнездо было брошено, уже проклюнувшиеся яйца раскатились по полу, кошка одним глазом выглядывала из лазейки, а ястребок клевал уже растерзанного, только что вылупившегося из яйца утенка.

На весь этот переполох вбежала мать. И стал бы ястребок жертвой ее праведного гнева, но я поспешно набросил на птицу половичок и вместе с добычей вынес на улицу, где и вытряхнул на землю. Разбойник мгновенно преобразился, встрепенулся и, не выпуская добычи, низко полетел вдоль деревенской улицы в сторону леса, преследуемый деревенскими ласточками и другой пернатой мелочью.

Сентябрь 1978 г.

МАРТОВСКОЕ ЧУДО

В самом начале марта после смены как-то завтракали мы в заводской столовой. На дворе мороз, а здесь показалось нам будто бы чириканье птенцов – всем нам с детства знакомое, ни с чем его спутать невозможно. Кто-то из наших высказал предположение: «Воробьята вывелись!» Остальные посмотрели на него с недоумением, а потом скептически на окна, разрисованные морозом. Какие могут тут быть птенцы, зима ведь по сибирским меркам. Но в столовой тепло, а под потолком, возле отошедшей вентиляционной решетки, перепархивали залетевшие погреться воробьи и синицы. Послушали мы недоуменно чириканье, да и разошлись.

Прошла неделя. Опять завтракаем мы в этой же столовой, за этим же столиком. Слышим: где-то под столом звонкое чириканье, такое развеселое. Посмотрели, а там – скачет серенький комочек по полу. Молоденький совсем воробушек. Опять же, не верим глазам своим. Но комочек вспорхнул, пролетел всего лишь шаг и опустился на пол. Да что же это, в конце концов?! Не верится! Но видим: даже желтая полоска вокруг клювика, будущего еще – желторотик! На соседний, еще не убранный, стол подсела откуда-то воробьиха. Набрала со стола в свой клюв крошек, вспорхнула под стол, покормила из клюва воробушка. Тот оживился, замахал еще голенькими своим крылашками, зачирикал еще громче. Товарищи мои и завтракать перестали, молчат, рты пораскрыли, во все глаза смотрят на них. Улыбаются, а лица у них такие светлые и добрые стали. А воробьиха опять на столе крошек набрала и вспорхнула на оконный карниз, где ее ожидал другой юный воробушек. Она и этого попотчевала, и опять на пол – к тому, что еще совсем плохо летает, к первому. Мы и совсем про завтрак забыли. Так растрогали нас эти немудреные птахи. А когда уходили из столовой, то все осторожно обошли этого юного воробышка, эту нечаянную искорку жизни, вспорхнувшую и жившую вопреки правилам природы. Но и он, видимо, уже немного понимал жизнь – торопливо ускакал под отопительную батарею. Там тепло и безопасно.

Удивлялись мы потом долго, восхищались серой воробьихой. Она же поступила мудро, рассуждая по-своему: «Чего еще, корм есть, за вентиляционной решеткой тепло, а зима-то, она только за окнами». И заимела деток – с ними-то и жизнь веселей. И нам от этого жить приятней. От этого маленького чуда в марте!

Март 1980 г

ЛЕСНЫЕ ГОСТИ

Вспомнил я однажды, что есть у меня ружье, и что неплохо бы пройтись с ним по зимнему лесу, пораспутывать заячьи следы, пусть хоть и обманет меня косой плутень, я не буду в обиде на него. Задумано – сделано: ружьецо – за спину, кус хлеба – за пазуху, и десяток патронов с дробью – в карман маскировочного халата. Стал на лыжи, и через десяток минут уже в зимнем лесу, в деревне-то лес за огородами начинается.

В лесу – тишина, морозец легкий, деревья в инее. Уцепился я за лисий след и вскоре понял, что плутовка сама шла по заячьему следу, который после изрядных хитроумных петель, резких разворотов назад и семиметровых прыжков в сторону уходил в заболоченный кустарник.

Как ни осторожничал я, как ни крался по следам, вышло так, что на широкой заснеженной прогалине заметили меня одновременно и заяц, и его преследовательница. Стрельнуть не удалось, куда стрелять-то – рыжий хвост моментально исчез в заснеженном густом кустарнике, белая тень тоже нырнула в кустарник, в противоположную сторону, через безлесую заснеженную гриву – в сторону деревни. Я постоял, поразмыслил, что, возможно, я спас зайца от кумушки, следы подтверждали это: вот косой, набегавшись, со всякими предосторожностями залег в снежную нору под кустом, а вот кумушка осторожненько шла-кралась, подползала к его лежке с противоположной стороны. Каких-то пяток метров оставалось, да меня увидела.