Проступь

© Владимир Стылов, 2026

ISBN 978-5-0070-0412-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Проступь

Владимир Стылов

Глава 1

Будильник сработал в шесть сорок. Матвей лежал секунду, потом сел. Зоя рядом не шевельнулась — она спала на боку, одеяло натянуто до уха, дышала ровно. Он встал тихо, прошёл в ванную. Кафель холодный, свет резкий. Лампочка над зеркалом помигивала — не ровно, а с запинкой, как будто думала погаснуть и передумывала. В зеркале — лицо, помятое, обычное. Побрился — быстро, без порезов, кроме полоски на подбородке, которую каждый раз задевал. Промокнул бумажкой. Зубы. Паста — выдавил с середины, Зоя говорила — с конца, он каждое утро выдавливал с середины и каждый вечер слышал об этом. Сплюнул, сполоснул. В шкафчике над раковиной — его бритва, её крем, пачка ватных палочек, тюбик мази от ожогов, купленный летом, когда Зоя обожгла руку о сковороду. Ожог зажил, мазь осталась.

На кухне — чайник. Вода, кнопка, ждать. За окном — темно, октябрь, фонарь во дворе мигал жёлтым, второй столб не горел вовсе, уже месяц. Стройка напротив: девятиэтажка без фасада, девятый месяц, леса ржавые. Матвей достал хлеб, масло, нож. Бутерброд — один, стоя, у окна. Чайник щёлкнул. Он налил в чашку с трещиной на ободке. Чашка подтекала. Нужно было выбросить и взять другую из шкафа, но он каждое утро наливал в эту, потому что она стояла первой.

Оделся: рубашка, брюки, свитер — серый, без дырок, Зоя купила в прошлом году. Ботинки — разношенные, левый жал на мизинце, но новые покупать было не на что до зарплаты, а зарплата — пятнадцатого. Куртка. Сумка — тетрадь, ручки, журнал шестого «Б», телефон. Зоя не проснулась, или проснулась, но не встала. Он закрыл дверь аккуратно, замок щёлкнул негромко.

На лестнице пахло сыростью и сигаретным дымом. В лифте — бумажка: «Собрание жильцов 18 октября, 19:00». Они никогда не ходили. Кнопка первого этажа была продавлена внутрь пальцем и не возвращалась.

Матвей вышел из подъезда. Холодно, ветер, листья на асфальте, мокрые. Остановка — три минуты пешком. Автобус в семь двенадцать, но приходил обычно в семь восемнадцать или двадцать. Стоял, руки в карманах. Рядом — женщина в пуховике с термокружкой, мужчина в рабочей куртке курил.

Автобус пришёл в семь двадцать одну. Матвей зашёл, стоял у задней двери, держался за поручень. Стекло запотевшее, кто-то нарисовал пальцем рожицу. Через пару человек — мужчина, от которого тянуло тяжёлым, густым, застоявшимся. Матвей закрылся — стянул внимание, отсёк. Привычка. Автобус качало на повороте.

Школа — через двор, мимо гаражей, мимо площадки с качелями, одна сломана, вторая висит на одной цепи. Забор школьный — металлический, крашеный, краска облупилась внизу. На углу забора — ящик для сбора ненужной одежды, благотворительный, с потёртой надписью «Центр помощи семьям», ящик стоял с весны, крышка была приподнята, из-под крышки торчал рукав.

Крыльцо. Дверь тяжёлая, пружина тугая. Вахтёрша — Раиса Николаевна, шестьдесят с чем-то, в очках, за стеклом — кивнула.

— Доброе утро.

— Доброе, Раиса Николаевна.

Она что-то записала в журнал — кто пришёл, во сколько. Матвей прошёл мимо. Коридор — длинный, линолеум серо-зелёный, стены — бежевые, нижняя половина крашена темнее. Запах: хлорка, мел, что-то кухонное из столовой в конце коридора. Гардероб — налево, он повесил куртку на крючок, свой, без номера, третий слева. Сумку на плечо, пошёл наверх.

В учительской — полусвет, дальняя лампа. На столе — чайник, чашки, блюдце с засохшим пакетиком. На подоконнике — горшок с чем-то зелёным, стопка газет, степлер Лены. Матвей сел, достал телефон. Прогноз: дождь после обеда. Уведомление из банка — списание за интернет.

Наталья Петровна поймала его до первого урока, в дверях учительской, ещё куртку не снял. Вошла — быстро, каблуки, папка в руке, очки на цепочке — и сразу:

— Матвей Львович, зайдите.

Кабинет — через коридор, дверь со стеклянной вставкой. Внутри — стол, компьютер, стопки бумаг, на стене — расписание, доска с кнопками, фотография коллектива прошлого года. Наталья Петровна села, открыла папку.

— Кравцова на больничном. Неопределённо. Восьмой «А» нужно кому-то вести. — Она смотрела поверх очков. — Вы возьмёте?

— Возьму, — сказал Матвей.

Наталья Петровна протянула журналы — два, в картонных обложках, потёртых. Один — классный, второй — отчётный. Оба тяжёлые, пахли бумагой.

— Программу посмотрите, она отстаёт на два блока. Тема — «Коллективная Проступь: распознавание и сдерживание». Начнёте с повторения. Расписание вывесят к обеду.

Разговор занял три минуты. Дверь. Два часа в неделю. Тысяча четыреста, может, тысяча шестьсот, он не помнил ставку за замещение. Зоя скажет: наконец-то кран. Он две недели обещал вызвать сантехника, а дешёвый был занят до ноября.

Вернулся в учительскую. Открыл классный журнал Кравцовой — аккуратный почерк, оценки нормальные. Дошла до четвёртого блока. Он на шестом со своим классом. Отстаёт — значит, повторение, потом новое, к ноябрю догонит. Записал на листке: «8А — бл. 4, 2 зан.» Сунул в карман.

Лена зашла, искала степлер. Матвей показал — на подоконнике, под газетами. Она забрала, ушла.

Звонок. Первый урок. Матвей поднялся на второй этаж — свой кабинет, 214. Дверь — ключ, щелчок, свет. Парты в рядах, стулья задвинуты, на полу обёртка от конфеты. Он поднял, бросил в корзину. Открыл окно. С улицы воняло — перекладывали трубы во дворе. Хоть какой-то воздух.

Шестой «Б» шуршал. Третий урок, половина десятого, после физры дети были потные, вялые, кто-то дышал ртом. Пахло кроссовками и чем-то кислым — может, от раздевалки через этаж. На задней парте Кузнецов рисовал на обложке тетради. Полякова вытирала доску и размазывала мел в серые полосы. Матвей забрал у неё тряпку, стёр сам, написал номер упражнения.

— Разбились по парам. Один рассказывает, второй держит. На моей команде — поменялись. Полякова, не с Лапиной, я сказал по парам, а не по подругам.

— А можно с Жуковой?

— С кем сидишь, с тем и работаешь.

Полякова надулась. Дети зашевелились. Знакомое упражнение, раз в две недели, никто не путался. Шум поднялся — рабочий, привычный — и Матвей прошёл между рядами, заложив руки за спину. В углу справа батарея жарила: вентиль сломали ещё в прошлом году, и зимой в этом углу было пекло, а у окна — холод. Заявку на ремонт писали в сентябре — ответа не было, как обычно.

Жукова и Кузнецова-вторая — в классе два Кузнецова, не родственники, он до сих пор путал — сидели у батареи, обе красные, и работали вполсилы. Он не стал подходить.

Соколов сидел на второй парте у среднего ряда, с Лапиной. С Лапиной он сидел не потому, что они дружили, а потому, что Лапина была девочка спокойная, не жаловалась, и её посадили к нему в сентябре, когда стало ясно, что рядом с Соколовым долго никто не выдерживает. Перед Соколовым — пустой стул: Кузнецов-первый пересел в октябре к стене, сказал, что «у окна удобнее». Матвей не стал возражать.

У Соколова дрогнуло. Не сильно — тревога, разлитая, тупая. Лапина рядом поморщилась, отодвинулась — привычно, быстро, как отдёргивают руку от горячего. Мальчик за ними — Воронов — демонстративно повернулся к окну и выдохнул. Не грубо. Просто — выдохнул, показал, что заметил. Кто-то на задней парте коротко хохотнул, вполголоса. Одно слово. Никто не уточнил. Никто не посмотрел. Соколов сжался.

Матвей подошёл, положил руку на плечо.

— Тише. Дыши.

Соколов дышал. Осело. Матвей убрал руку, пошёл дальше. Мальчик — щуплый, бледный, стрижка короткая, форменный свитер великоват в плечах — опустил голову и продолжил работать. Лапина уже смотрела в тетрадь. Воронов — тоже. Всё заняло секунд пять.

Дети работали. Кто-то всерьёз, кто-то делал вид. На задней парте кто-то тихо засмеялся. Матвей посмотрел, не стал делать замечание. Упражнение шло. Достаточно.

У окна Жукова и Кузнецова-вторая всё-таки поменялись с другой парой, не спросив, — сбежали от батареи к сквозняку. Матвей заметил, не стал возвращать. Полякова, отсаженная от Лапиной, работала с Сафроновым, мальчиком с задней парты, молчаливым, с плохими зубами, и ей явно было скучно — она что-то записывала, постукивала ручкой, ждала. Сафронов терпел.

На предпоследней парте Борисов вытащил из рюкзака бутылку с водой, отвинтил пробку, сделал глоток, закрутил — медленно, громко, с характерным скрипом. Сидел довольный. Матвей не среагировал. Раздражать Борисова по мелочам себя не окупало.

Он думал про расписание. Два часа дополнительно — значит, свободное окно во вторник пропадает. Нужно перенести проверку тетрадей на вечер. Зоя будет дома, будет говорить по телефону или смотреть что-нибудь, а он будет сидеть за кухонным столом с красной ручкой.

— Матвей Львович, можно в туалет?

— Иди, Кузнецов.

Кузнецов — первый — выскользнул. За окном заорали строители. Лапина хихикнула. Восемнадцать минут до звонка.

Звонок. Дети повалили к двери. Кто-то забыл тетрадь, вернулся, схватил, убежал.

На перемене в учительской было людно. Демьян стоял у чайника и жевал яблоко — круглое, зелёное, громко хрустел. Шевченко сидела за столом, проверяла что-то, обхватив голову руками. Лена входила и выходила — со степлером, победно.

Демьян подошёл, дожёвывая.

— Тебе сколько дали?

— Два.

— Мне одно. Говорят, у неё классы спокойные, нормально будет.

— Угу.

— Лена сказала, может, не вернётся. По здоровью, типа. — Демьян выбросил огрызок, попал в мусорку, довольно крякнул. — Я с ней слова в жизни не сказал.

Матвей тоже. Помнил Кравцову как худую женщину с короткой стрижкой, которая ходила быстро и на планёрках сидела у стены. Её Проступь не помнил.

Демьян допил свой чай, сполоснул чашку, вытер о полотенце — грязное, висело на крючке у раковины, никто не менял.

— Слушай, — сказал Демьян, — у тебя в шестом «Б» Соколов опять тёк?

— Чуть. Несильно.

— У меня с ним в прошлом году было. Он когда волнуется — фонит на пол-этажа. Мать приходила, говорила — мы работаем, занимаемся.

— Работают, наверное.

— Наверное. — Демьян пожал плечами. — Работают они с ним уже второй год. А он как тёк в сентябре, так и течёт в октябре. Ну, пока терпимо. Если усилится — сам знаешь.

Шевченко, не поднимая головы:

— У меня Зинченко — третий год одно и то же. Девочка хорошая, но сесть рядом никто не хочет. Сама себе делает хуже — нервничает, от нервов ещё больше течёт.

— Ну так, — сказал Демьян. — А что делать.

— Ничего. Терпят. Или не терпят — она в прошлом году два месяца не ходила.

Пауза.

— Лен, — сказал Демьян вдруг, — а твой-то как? Всё на Глубине?

— А что мой? — Лена зашла, услышала хвост. — Как был, так и есть. Тумбочка. Рядом ложишься — как со стенкой.

— Ну зато спокойно, — сказал Демьян.

— Спокойно, — сказала Лена. И ушла со степлером.

Демьян помолчал, хмыкнул.

— У меня старший такой же, — сказала Шевченко, не поднимая головы. — Четырнадцать лет. Заходишь в комнату — сидит, смотрит в телефон. «Как дела?» — «Нормально.» «Что в школе?» — «Нормально.» Ноль. Я ему говорю — ты живой вообще? Он — «мам, не начинай».

— Это возраст, — сказал Демьян.

— Это не возраст. Это их учат. С первого класса. Держать. Закрываться. Я сама это веду, я знаю. Они это и дома потом применяют.

— Ну, — сказал Демьян. — Нельзя же, чтобы они текли.

— Нельзя, — сказала Шевченко. — Вот и получаем.

Демьян пожал плечами, пошёл к подоконнику. Лена заглянула:

— Мальчики, среда поехала, посмотрите расписание.

— Я видел, — сказал Демьян.

— Ты видел, а Шевченко нет, и пришла на мой урок.

Лена исчезла. Шевченко, не поднимая головы:

— Я извинилась.

Чайник стоял тёплый. Матвей налил, вытер пальцы о штаны. Пахло чем-то кислым: кто-то забыл еду на подоконнике — контейнер, пластиковый, с чем-то зеленоватым внутри, стоял третий день. Матвей убрал его в мусорку. Никто не заметил.

В коридоре — стенд. Расписание на неделю, таблица, фамилии, кабинеты. Его фамилия — Истомин — в двух слотах вместо Кравцовой. Рядом — плакат ко Дню Целостности, глянцевый, висел криво, один угол отклеился, кнопка болталась. «Целое помнит каждого.» Под ним — объявление о сборе вещей для территорий воссоединения, картонная коробка, внутри шарф и пакет. Коробка стояла с начала месяца. Шарф был тот же. Матвей прошёл мимо.

Лестница на третий этаж — узкая, перила облупились, зелёная краска торчала чешуйками. На площадке между этажами — окно, грязное, за окном — крыши гаражей и кусок неба, серый. Двое из девятого сидели на подоконнике, в телефонах. Один жевал что-то, второй показывал экран.

— На урок, — сказал Матвей.

Один кивнул. Не пошёл. Не его класс, не стал настаивать. Поднялся дальше.

На третьем — холоднее, окна на север. Кабинет Кравцовой — последний, в тупике. Номер на двери — 312 — косо, одна цифра выше другой. Зашёл за пять минут. Чище, чем ожидал. Парты сдвинуты ровно, стулья задвинуты, на подоконнике — горшок с чем-то засохшим, земля потрескалась. У себя он вечно спотыкался о рюкзаки. На стене — стандартный плакат про инциденты и карта Цельной Земли, старая, до Разрыва, с выцветшими границами. На учительском столе — мелки и тряпка, аккуратно. Тряпка — сухая, чистая. Он положил журналы на стол, открыл окно — здесь открывалось легко, петли смазаны.

Дети пришли. Восьмой «А», пятнадцать-шестнадцать лет. Сели. Рюкзаки — под парты.

— Я буду вести у вас Слушание, пока Елена Борисовна отсутствует. Меня зовут Матвей Львович.

Никто не спросил ни о чём. Ни «а что с Еленой Борисовной», ни «а надолго», ни даже кивка. Тишина — рабочая, ровная, как в кабинете бухгалтерии.

Он начал — парная работа, стандарт, задание чуть сложнее, чем у шестого: не просто «удерживай», а «удерживай и отмечай, когда давление усилилось». Дети выполняли. Матвей ходил между рядами. Один парень на третьей парте — крупный, стриженный коротко — повернулся к напарнице, что-то сказал тихо. Она кивнула. Работали.

Урок шёл легко. Матвей ходил между рядами, поправлял кого-то, кому-то кивал.

Звонок. Дети собрались, вышли.

Спустился в учительскую. Демьян сидел на подоконнике, смотрел в телефон. Увидел Матвея, убрал.

— Как они?

— Тихие.

— Тебе повезло. У меня в пятом опять разборки. Подрались на перемене, оба с разбитыми губами, физрук их разнимал. Сейчас сидят у завуча.

— Из-за чего?

— Один у другого пенал взял. Или в пенал плюнул. Или наоборот. Я не дослушал.

Матвей усмехнулся. Демьян зевнул, почесал шею.

— Ты возьми у секретаря заявку на замещение, оформи. Чтобы потом не бегать. И копию сделай для себя.

— Сейчас.

Он пошёл в секретарскую. Секретарь — Ирина Владимировна, лет пятидесяти, в очках на цепочке — копалась в шкафу, доставала папку. Увидела его, кивнула.

— Бланки вон, там, возьмите. Подпишете у Натальи Петровны.

Он взял два бланка, сел за соседний стол, заполнил. Почерк у него был мелкий, аккуратный, школьный. Поля заполнил, подписал. Подумал — число нужно поставить с понедельника, не с сегодняшнего дня. Перечеркнул. Поставил правильно. Сунул бланк в сумку.

— Спасибо.

— На здоровье. Пятнадцатого зарплата.

— Угу.

На первом этаже забрал сумку из учительской. В коридоре Палыч тащил стремянку, перекрывая полпрохода. Палыч — завхоз, лет пятьдесят пять, усы, рабочая куртка, от него пахло табаком и машинным маслом.

— Осторожнее.

— Лампу меняю, — сказал Палыч. — Третий раз за месяц. Гнёзда горят, я говорил — нужно проводку менять, а не лампы, но кто меня слушает.

Матвей обошёл стремянку. Вышел.

На крыльце — дождь, зонт не взял. Поднял капюшон. Автобус. Сесть негде. Стоял у задней двери, держался за поручень.

Дома Зоя стояла в коридоре в носках, разговаривала по телефону, смеялась. Голос — лёгкий, быстрый, не рабочий, значит — подруга, может, Аня. Матвей протиснулся мимо, она поймала за рукав, поцеловала в щёку, не прерывая. От неё пахло чем-то цветочным — крем или шампунь, он не различал. На полу у вешалки — её туфли, одна на боку. Он переступил, пошёл переодеваться. Домашние штаны, футболка. Ноги гудели.

На кухне достал журналы Кравцовой. Программу открыл: дошла до блока «Коллективная Проступь: распознавание и сдерживание». Отстаёт на два. Открыл второй журнал — отчётный — машинально, пока ждал чайник. Листал. Аккуратный почерк, оценки нормальные. Дошёл до графы инцидентов Проступи. Пусто. Перелистнул — пусто. Весь год. У него в шестом «Б» — семь за тот же период. Нормальное количество. У Демьяна — девять. Ноль — это или не заполняла, бывает, или —

Зоя зашла. Волосы кое-как, на подбородке — след от ручки, синий.

— Есть будешь?

— Да. Мне добавили часы.

— Ой. Сколько?

— Два. Кравцова ушла. По здоровью.

— Которая на третьем? — Зоя открыла холодильник, присела, стала переставлять контейнеры. Их всегда было много — шесть или семь, разных размеров, пластиковые, с крышками, она готовила на два-три дня и подписывала маркером. — Суп или вчерашнее?

— Суп.

— Суп, может, позавчерашний. Понюхай.

Он понюхал. Нормальный. Зоя поставила на плиту. Матвей сидел за столом, журнал перед ним, открытый на пустой графе инцидентов.

— Ты чего? — спросила Зоя, не оборачиваясь.

— Ничего. Журнал смотрю.

— Чей?

— Кравцовой. Ну, которую замещаю.

Зоя помешивала суп. Матвей закрыл журнал, убрал в сумку.

— Аня звонила. На побережье в ноябре. Говорит, дёшево.

— Угу.

— Мы могли бы в декабре. Но ты всегда говоришь «посмотрим».

— Посмотрим.

— Вот.

Зоя поставила тарелку. Горячий. Обжёгся.

— Дуй.

Дул. Ел. Суп — грибной, чуть пересоленный, но это Зоя всегда чуть пересаливала. Он привык. Зоя села напротив с телефоном, показала фотографию собаки — большая, лохматая, с мокрой мордой.

— Аня завела. Зенненхунд. В однушке.

— Здоровая.

— Я говорю. Она ещё кошку хочет.

Матвей кивнул, доел. Тарелку в раковину. Зоя ушла в комнату. Посуду мыл он. Кран подтекал — тихо, ритмично, капля каждые три-четыре секунды. Он подставил палец — капля, капля. Закрутил вентиль — не помогло. Открыл шкафчик под раковиной, посмотрел: труба, изгиб, подводка — всё сухое, течь из крана, не из соединения. Нужна прокладка. Или сантехник.

Телевизор — фоном, из комнаты. Новости: Воссоединение, территории, помощь, нормализация. Диктор работал хорошо — голос ровный, тёплый, убеждённый.

В ванной на полке — Зоин крем с открытой крышкой, его бритва, тюбик пасты, выдавленный с середины, из-за чего они вяло спорили раз в неделю. Он выдавил с середины. Почистил. Сплюнул.

В комнате Зоя лежала с экраном, ноги под одеялом. Матвей лёг. Одеяло тяжёлое, Зоя любит тяжёлые. От неё пахло цветочным. Рядом с ней было тихо. Её Проступь — ровная, закрытая. Ему было хорошо: после дня с детьми, с чужими Проступями, с Соколовым, с автобусными попутчиками — лечь рядом с тишиной.

Открытый урок. Четверг. Методист из управления. Если хорошо — рекомендация. Рекомендация — не сразу, но потом повышение, может двенадцать процентов к ставке. Упражнение выбрать. Комбинированное. Шестой «Б», знакомые. Соколова посадить к окну. Нет — к стене. У стены — тише, если потечёт, меньше заметно. К стене.

— Свет?

— Давай.

Темнота. Зоя повернулась, подтянула одеяло. Ногой задела его ногу — тёплая. Он не сдвинулся. Она — чуть ближе, бедром к его бедру. Матвей лежал. Её нога — тёплая, гладкая — прижималась. Он не отодвинулся, но и не придвинулся. Зоя подождала — секунду, может, две — потом повернулась на другой бок. Одеяло зашуршало. Она уже дышала ровно.

За окном — тихо. Стройка не шумела, ночь. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Капля из кухонного крана — он не слышал отсюда, но знал, что капает.

Глава 2

В четверг Проверка была назначена на девять. Матвей пришёл к половине — раньше обычного, автобус попался быстрый, без пробок. В раздевалке повесил куртку, поправил свитер — надел чистый, тёмно-синий, не тот, что каждый день. Зоя утром сказала: «Наденешь нормальный?» Он надел нормальный. Поднялся в учительскую. Из зеркала в туалете — лицо, побритое ровно, без вчерашней полоски на подбородке. Он причесался пальцами, поправил воротник.

В учительской никого. Только за дальним столом — стопка тетрадей Шевченко, оставленная со вчерашнего дня, и ручка сверху. Матвей постоял у окна: во дворе экскаватор уже работал, скрёб ковшом землю, глинистую, с водой. Рабочий в каске стоял рядом, курил. Посмотрел на часы. Без двадцати. Пошёл вниз, к кабинету Проверки, чтобы не сидеть.

У кабинета, где проводили Проверку, сидела Лена. Кабинет — на первом этаже, в конце коридора, дверь без таблички, только номер: 108. Стул — один, пластиковый, у стены, белый, с царапиной на спинке. Лена подвинулась.

— Садись, я скоро.

— Быстро?

— Не знаю, я первая.

Он не сел. Стоял, смотрел на стену: объявление о Дне Целостности — дата, программа, «приглашаются все сотрудники с семьями», — и рядом приказ о противопожарной проверке, от сентября, подпись неразборчивая. Кнопка, которой крепился приказ, болталась на одной ножке. Матвей вдавил её обратно. Рядом — ещё одно объявление: «Сбор средств для территорий воссоединения. Добровольно. Информация у завуча.» Бумага пожелтела.

Из-за двери — ничего не слышно. Так и должно быть: кабинет для Проверок — с усиленной изоляцией, чтобы Проступь не просачивалась наружу. Стены — толстые, дверь — двойная, он знал, хотя снаружи это было незаметно. Просто дверь. Просто стена.

Матвей прислонился, достал телефон. Новости. Пролистал, не читая. Стоял, ждал. По коридору прошла уборщица — ведро, швабра, запах хлорки. Кивнула. Прошла мимо. Из учительской в конце коридора вышла завуч младших классов, с папкой, с ключами, быстро прошла мимо, даже не кивнула — не заметила или сделала вид, что не заметила, коллеги перед Проверкой друг друга не трогали, это считалось неписаным правилом. Каблуки стукнули ещё два раза и затихли.

Минут через десять Лена вышла. Кивнула — «нормально» — и пошла по коридору, быстро, каблуки стучали. Лицо — обычное, чуть раскрасневшееся.

Матвей зашёл. Кабинет — небольшой, два стула, стол с водой и стаканом. Окно зашторено — плотные, серые шторы, без просвета. Свет — верхний, тусклый, лампа жужжала. За столом — женщина лет сорока, незнакомая, короткие волосы, очки, блокнот. Из управления, наверное. Она встала, протянула руку. Рука — тёплая, сухая, пожатие — ровное.

— Марьяна Игоревна. Садитесь, пожалуйста.

Он сел. Стул стоял не напротив, а рядом, чуть под углом — так всегда: слушатель должен быть на расстоянии тела, не через стол. Матвей знал это, он учил детей тому же: чтобы считать Проступь, нужна близость. Через метр — уже размыто. Через два — почти ничего.

— Матвей Львович, как ваши дела?

— Спасибо, нормально.

— Как работа?

— Хорошо. Добавили часы, замещение.

— Да, я видела. Как настроение в коллективе?

— Обычное. Рабочее.

Она кивала, делала пометки — ручка, блокнот, почерк мелкий, не видно что пишет. Спросила про семью — женат, дети? Нет, детей нет. Как супруга? Хорошо. Как здоровье? Нормально. Спросила про Восстановление — что-то общее, формальное: «Как вы оцениваете обстановку в стране?» Матвей ответил: стабильная, правильное направление.

Она сидела рядом и слушала. Не слова — его. Его Проступь. Он это знал, и от этого знания всегда возникало лёгкое напряжение — не страх, а внимание к себе. Он дышал ровно. Это — навык. Он этому учил детей. Сам владел хорошо.

Минут через пятнадцать она сказала: