Горын

В это время во дворе появилась Света. Она выкатила из подъезда свой розовый велосипед. Снег на асфальте не держался — дворники постарались. Света села, оттолкнулась, проехала круг. Потом ещё круг. Потом вдруг остановилась, слезла, нагнулась к педали.

Педаль болталась. Открутилась.

Света поставила велосипед на подножку, попробовала закрутить гайку пальцами — не лезло. Нужен ключ. Или кто-то, у кого есть ключ.

Она задумчиво постояла, почесала затылок.

— Что, внучка, беда? — окликнула её Пална. Голос был сварливый, но глаза уже подобрели.

— Педаль сломалась, — вздохнула Света.

— Ох ты горе-то какое, — Петровна заохала. — А велосипед новый? Подарок?

— Мама купила. С рук. Он старый.

— Старый — не старый, а ездить можно, — сказала Марь Иванна. — Ты, внучка, иди к деду Егору. Он там в гаражах. Механик. Он всё чинит.

— Всем помогает, — добавила Пална. — Мне утюг починил. Третий год работает. А я ему — яиц с рынка передала.

— А мне чайник, — подхватила Петровна. — Заварку попросил. Липовую. Я и дала. Говорит липу любит — страсть как.

— А мне зонт, — сказала Марь Иванна. — Он мастер на все руки, дед Егор. Добрый.

— Только ворон у него, — поморщилась Пална. — Я раз зашла, а он на балке сидит, смотрит. И как каркнет! Я чуть сама не каркнула.

— Да что ты на птицу взъелась, Пална? — отмахнулась Петровна. — Птица как птица.

— Птица, а смотрит как человек, — не сдавалась Пална. — С подозрением.

Света слушала бабок, смотрела на болтающуюся педаль.

— А у меня денег нет, — сказала озадаченно Света.

Бабки переглянулись.

— Деньги? — Пална аж поперхнулась. — Да он за спасибо чинит. Утюг починил — я ему спасибо сказала и яиц дала.

— А мне чайник — за пачку чая, — кивнула Петровна.

— А мне зонт — просто так, — добавила Марь Иванна. — Внучка, ты иди. Не бойся. Дед Егор хороший.

Света кивнула, взяла велосипед за руль, но на секунду задержалась.

— Спасибо, бабушки, — сказала она.

Все три бабки расплылись в улыбках. Даже Пална, самая сварливая, даже она смягчилась — морщины разгладились, глаза заблестели.

— Иди, иди, внучка, — сказала она уже совсем другим голосом, тёплым, почти ласковым. — Он тебе поможет.

Света улыбнулась в ответ и потащила велосипед к гаражам.

Бабки смотрели ей вслед.

— Хорошая девочка, — сказала Пална.

— Вежливая, — добавила Петровна.

— И спасибо сказала, — Марь Иванна покачала головой. — А нынешние даже не здороваются. Бегут, наушники в ушах, и хоть бы что.

— Только велосипед старый, — вздохнула Пална. — Починит дед Егор. Починит.

ГЛАВА 3. СВЕТА

СЕРЫЙ НАЛЁТ

Горын перебирал карбюратор — старенький «Солекс» с тягой дроссельной заслонки, замотанной синей изолентой. Дело было привычное, почти медитативное: вынуть, разобрать, продуть, собрать. Пальцы работали сами, а мысли бродили где-то далеко — там, где люди перестали видеть сны, где мир становился пустым, а дыра в груди Горына ширилась, требуя всё новой пищи.

Горын не услышал, как открылись ворота.

Не услышал шагов.

Услышал только голос — тонкий, звонкий, какой бывает у детей, которые ещё не научились бояться мира, но уже знают, что он не всегда добрый.

— Дядя, а вы чините?

Он поднял голову.

В проёме ворот стояла девочка. Маленькая — лет семи-восьми, не больше. В руках держала велосипед. Розовый, с пластиковой корзинкой на руле и сломанным звонком. Велосипед был ей великоват, и она держала его за руль, наклонив набок, как взрослые носят тяжёлые сумки. На ней было синее пальто не по погоде, капюшон сбился набок, из-под него выбивались светлые волосы, тонкие, как солома.

Но не велосипед приковал взгляд Горына. Не девочка. А то, что вокруг неё.

Он увидел это сразу — налёт. Серый, липкий, тянущийся от висков к затылку, от затылка — на плечи, с плеч — вниз, к груди. Как паутина. Как плесень. Как что-то живое, что въелось в неё, вросло, вплелось в самую основу.

Не простые детские страхи, которые проходят с возрастом. Не те, что можно забрать одним движением руки, как сухой лист с плеча. Эти были глубокими. Они шли откуда-то изнутри, из самого центра, где живёт то, что люди называют душой. Они вплелись в её психику, срослись с ней, стали её частью. Такое забирать было нельзя. Такое можно было только вырывать с корнем, а корни уходили туда, куда Горын не имел права заглядывать.

— Чиню, — сказал он. Голос прозвучал ровно, хотя внутри дрогнуло. — Заходи.

Девочка зашла. Поставила велосипед у двери, огляделась. Взгляд её — ясный, внимательный, недетский — скользнул по верстаку, по ключам, по будильнику, задержался на вороне.

— А это настоящий? — спросила она.

— Настоящий. Только старый. Как я.

— Вороны не живут в гаражах.

— Этот живёт. У него лапа сухая. Летать тяжело. Вот и осел.

Девочка кивнула, принимая логику. Села на табурет, подвинутый Горыном, и замолчала. Сложила руки на коленях, смотрела прямо, не моргая. В семь лет так не сидят. В семь лет ёрзают, крутятся, трогают всё вокруг. А она сидела, как маленькая статуя, и только серая дымка вокруг головы не исчезала.

— Велосипед, — сказал Горын, чтобы что-то сказать. — Педаль?

— Педаль болтается. И звонок не звонит.

— Звонок я починю. Педаль — тоже. Ты посиди, чай попьёшь?

— А чай с чем?

— С липой. И мёд есть.

— Я люблю мёд, — оживилась девочка.

Горын поставил чайник. Пока грелась вода, он занялся велосипедом. Педаль была в порядке, просто слетела гайка, звонок тоже был жив, просто заела пружинка. Ему нужно было время. Время, чтобы понять, что он видит.

Он посмотрел на девочку краем глаза. Серый налёт становился гуще, когда она моргала. С каждым морганием налипал новый слой, как иней на стекло. Паутина росла. Прямо здесь, прямо сейчас. Она пришла к нему не за велосипедом. Она пришла, потому что чувствовала — здесь безопасно.

— Как тебя зовут? — спросил Горын, разливая чай.

— Света. А вас?

— Егор. Можно — дед Егор.

— Дед Егор, — повторила она, пробуя имя на вкус. — А зачем вам ворон?

— Я же говорю — живёт.

— А почему он не улетает?

— Куда ж ему лететь? Мы с ним старые, я здесь прижился, и он.

— Вы не старый, — сказала Света серьёзно.

Он промолчал. Пододвинул ей стакан с чаем. Света взяла обеими руками, подула, отхлебнула.

— Вкусно, — сказала она и улыбнулась. — А можно мне ещё мёда в чай?

— Можно. — Улыбнулся Егор.

Он положил ещё ложку мёда в её стакан. Она размешала, отхлебнула — и вдруг, не дожидаясь вопросов, начала говорить.

Она говорила быстро, как будто боялась, что её перебьют. Говорила о том, что у неё нет папы. Что мама работает бухгалтером и приходит поздно. А потом — о школе.

— Они говорят, что я странная, — Света смотрела в стакан, не поднимая глаз. — Что я всё время молчу. Что у меня нет друзей. Это правда. Я не умею дружить. Я боюсь.

Она замолчала, покрутила стакан в руках. Потом продолжила — тише, глуше, словно рассказывала не Горыну, а самой себе.

— Есть одна девочка. Лера. Она самая красивая в классе. У неё длинные волосы. Лера говорит, что я похожа на мышь. Серую мышь. И все смеются. Я не хожу в школьную столовую, потому что Лера садится за мой стол и говорит: «Мышам тут не место». А однажды она спрятала мой рюкзак в туалете. Я искала его весь урок, а когда нашла, он был мокрый. Она сказала, что это случайно. Учительница сказала: «Света, не придумывай, Лера хорошая девочка». А я не придумываю. Я просто не могу ничего сказать. У меня голос пропадает. Вот как сейчас — я могу с вами говорить, а там не могу. Там я просто стою и молчу. И все смотрят.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала.

Каждый день иду в школу и думаю: «Может, сегодня не будут? Может, забудут про меня?» Но они не забывают. Они всегда помнят. И я боюсь. Очень боюсь.

Горын слушал. И с каждым её словом видел, как серый налёт вокруг её головы пульсирует, сгущается, темнеет. Это были не просто детские обиды. Это была тьма, которая росла в ней с каждым днём, с каждым словом, с каждым смешком за спиной. Она впитывала её, как губка, и не могла выплеснуть. А тьма копилась. И требовала выхода.

— А ночью, — продолжала Света, — мне снится школа. Пустая. Я иду по коридору, а за мной кто-то идёт. Я не вижу кто, но знаю — это они. Я бегу, а коридор не кончается. И двери все закрыты. Я кричу, а голоса нет. И я просыпаюсь. И простыни мокрые. Мама говорит: «Это ты вспотела».

Она замолчала. Поставила стакан на верстак. Сложила руки на коленях, как примерная ученица.

— Я не хочу больше бояться, — сказала она тихо. — Я хочу быть как все. Хочу, чтобы меня не трогали. Хочу спать и не видеть этот коридор.

Горын смотрел на неё. На её тонкие руки, обхватившие стакан. На светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона. На серый налёт, который клубился вокруг её головы, пульсировал, жил своей жизнью. Она была ребёнком. Маленьким, испуганным ребёнком, который пришёл к чужому старику в гараж, потому что больше идти было некуда.

И вдруг он почувствовал. В груди. Слева, там, где у людей бьётся сердце.

Оно сжалось.

Как будто кто-то взял его сердце в ладонь и осторожно, но крепко сжал. Стало тесно. Стало больно. Но боль была не режущей, не острой — она была тёплой. Странной. Незнакомой.

Горын замер. Прислушался к себе. Нечто новое. Чему он не мог найти названия.

Он посмотрел на Свету. На её глаза, полные слёз, которые она изо всех сил сдерживала. На её губы, сжатые в тонкую полоску. На её плечи, опущенные, как у старушки. И сердце сжалось снова. Сильнее.

«Что это?» — подумал он.

Ответа не было.

Жалость. Не та, когда смотришь свысока. А та, когда чувствуешь чужую боль как свою. Когда хочешь забрать её — не потому что голоден, а потому что не можешь видеть, как страдает другой.

Но тогда, в тот миг, он не знал этого слова. Он просто чувствовал: надо что-то сделать.

— Вы можете мне помочь? — спросила Света. Посмотрела на него прямо, и в глазах её не было надежды. Был только вопрос. Взрослый, тяжёлый вопрос от семилетней, которая уже поняла, что мир не обязан быть справедливым, но всё ещё верит в это.

Горын молчал долго. Так долго, что Света допила чай, поставила стакан на верстак и стала смотреть на ворона — тот, повернув голову, одним глазом следил за происходящим.

— Не могу, — сказал наконец Горын. Сказал это себе, но прозвучало так, будто оправдывается перед ней.

— Чего не можете? — спросила Света.

— Сны. Я не могу забрать твои сны. Они слишком глубокие. Если я попробую, я могу… — Он запнулся. — Сделать хуже.

Света кивнула. Не удивилась, не расстроилась. Просто кивнула, как будто ожидала этого ответа.

— А что вы можете? — спросила она.

Горын посмотрел на неё. На серый налёт, который клубился вокруг её головы, на тёмные круги под глазами. В её взгляде - ожидание и доверие. Она была ребёнком. Ребёнком, который не спал, потому что боялся того, что ждёт его во сне. И Горын вдруг понял, что если он сейчас ничего не сделает — она сломается. Не сегодня, не завтра, но скоро. Тьма, которая нашла её, будет расти, пока не заполнит всё. Ей нужна защита.

Он мог бы забрать её сны целиком. Обнулить. Сделать так, чтобы она ничего не помнила — ни кошмаров, ни страха. Но если он обнулит её, она потеряет часть себя. Ту самую, которая ещё умела чувствовать. Которая была живой.

Он не мог этого сделать.

Но он мог ОТДАТЬ.

Горын поднялся. Подошёл к ней, опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне. Посмотрел в глаза. В них, серых, наивных, покрасневших от недосыпа, он увидел себя. Не того, кем он был сейчас. Того, кем он был когда-то, до имён, до памяти, до этого гаража.

Протянул руку.

— Можно? — спросил он.

Света кивнула.

Горын провёл рукой по её голове — по росту волос. И мир взорвался светом — золотистым, тёплым, как свежий мёд на солнце. Свет хлынул из ладони, залил гараж, вытеснил тени, заставил старые железки блестеть, как новые. Ворон на балке распахнул крылья. Будильник звякнул — не как обычно, а звонко, празднично, будто маленький колокол. А потом стало тихо. Свет ушёл. Осталась только девочка — светящаяся изнутри.

Он ОТДАЛ.

Силу, что копилась в нём тысячелетиями. Радость, которую он носил в себе, даже когда мир вокруг становился пустым. Способность согреваться, чувствовать тепло, видеть в мире свет.

Боль — осталась. Тревога — осталась. Голод — остался. И память — вся, до последнего вздоха Готлиба и Егора. Он стал холодным внутри. Не пустым — холодным. Как пепел, в котором ещё тлеют угли, но огня уже нет.

Света закрыла глаза. Выдохнула. И улыбнулась.

Улыбка была такая, какой Горын не видел много лет. В ней было всё: лето, река, дом, мама, приходящая с работы и целующая в щёку, теплый мелкий дождь на ярком солнце. В ней была жизнь. Настоящая, живая, невыдуманная.

— Хорошо, — прошептала Света.

Она уснула. Прямо на табурете, положив голову на сложенные на верстаке руки. Уснула легко, без страха. Впервые за долгие ночи.

Горын сидел рядом, смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

Поднялся. Руки дрожали. Подошёл к верстаку, хотел взять стакан с чаем, но пальцы не слушались — стакан упал, разбился, осколки разлетелись по бетонному полу.

Ворон слетел с балки. Тяжело каркнул, сел на край верстака, склонил голову.

— Кчто ты наделал, старый? — В голосе не было насмешки. Страх. — Кчто ты наделал?

— Я должен был, — сказал Горын.

— Кты кне должен был. Кты кне мог. Кты теперь… — ворон замолчал. — Ккто ты теперь?

Горын не ответил. Он смотрел на спящую девочку. На её спокойное лицо. На улыбку, которая не сходила с губ даже во сне.

— Человек, — сказал он. — Я теперь человек.

— Кчеловек спит, — картаво проскрипел ворон. — Кты не спишь.

Света проснулась. Потянулась, улыбнулась, посмотрела на Горына ясными глазами.

— Деда Егор, — сказала она. — А велосипед?

— Починил, — сказал Горын. Голос оставался ровным, хотя внутри всё кричало. — Педаль на месте. Звонок звонит.

— Спасибо, — Света встала, взяла велосипед за руль. — Я пойду. Мама волнуется.

— Иди.

Она уже выходила из ворот, когда обернулась.

— Деда Егор, а можно я ещё приду?

Горын посмотрел на неё. На светлые волосы, на синее пальто, на велосипед с пластиковой корзинкой. На серый налёт — он не исчез. Он стал меньше, тоньше, но не исчез. Он отдал ей радость, но кошмары остались. Они отступили — но не ушли.

— Приходи, — сказал Горын. — Будем пить чай с бутербродами.

Света улыбнулась, села на велосипед и покатила по улице Рыленкова, смешно выворачивая колени, потому что велосипед был ей великоват. Горын смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Вернулся в гараж.

Сел на табурет. Посмотрел на ключи, ждущие порядка.

Он не сделал ничего. Сидел и смотрел в одну точку. Дыра в груди ширилась, росла, заполняла всё пространство. Голод, знакомый прежде, был ничем по сравнению с этим. Раньше это был голод, теперь он стал Гладом.

Раньше голод был тихим. Фоновым. Горын мог работать, говорить — голод не мешал. Он был инструментом: приходил, когда нужно было взять чужую боль, и уходил, когда боль переваривалась.

Теперь голод не уходил никогда.

Раньше он мог не брать. Просто не брать. Это не требовало усилий. Теперь, чтобы не взять, он должен бороться. Каждый раз, когда рядом человек со снами, Глад рвётся наружу. Держать его — стоит титанических усилий.

Больше никаких частей.

До этого Егор брал ровно столько, сколько нужно: крупицу тревоги, чуть-чуть страха, немного бессонницы. Теперь — только всё. Или ничего. Потому что радости нет, переваривать нечем. Если он берёт — он обнуляет. Полностью. Человек становится пустым.

Ворон сидел на балке, смотрел на него одним глазом и молчал. Даже он не знал, что сказать.

— Готлиб Шлафер, 1943, — прошептал Горын, глядя на будильник. — Зачем я это сделал?

Горын закрыл глаза. Не спал. Никогда не спал.

Но сейчас он впервые пожалел об этом.

Будильник молчал. И больше уже не звонил.

---

МАМИН ЗВОНОК

Света влетела в квартиру ураганом. Синее пальто нараспашку, шапка съехала набок, щёки красные — то ли от мороза, то ли от радости.

— Мам! Мам! Ты не представляешь! — крикнула она — Деда Егор починил велосипед! Педаль теперь не болтается, а звонок — слушай!

Она нажала на звонок. Раздался тонкий, звонкий «дзынь-дзынь».

— Света, тише, — сказала Ева, выходя из кухни.

— А он ещё и чаем напоил! С липой и мёдом! — Света кружилась по коридору, вся светилась. — И ворон у него настоящий!

Ева смотрела на дочь и не узнавала её. Обычно после школы Света была тихой, задумчивой, иногда раздражительной. Круги под глазами, вялость, постоянное «не хочу». А сейчас — вся светилась, щёки горят, глаза блестят. Настоящий ребёнок, а не бледная тень.

— Света, — перебила Ева. Голос звучал мягче, но тревога никуда не делась. — Ты одна ходила в какой-то гараж? К незнакомому мужчине?

— Мы познакомились! Он деда Егор! Он старый! И добрый! И всем помогает! Бабушки у подъезда сказали, он им утюги чинит и чайники.

— Бабушки у подъезда, — вздохнула Ева. — Света, ты не можешь просто так заходить к чужим людям. Мало ли кто там…

— Он не «кто там»! — Света надулась. — Он механик. И он мне велосипед починил. Бесплатно!

Ева помолчала. Посмотрела на дочь — на её светлое лицо, на эту неожиданную радость, которой не было уже много месяцев. И всё равно боялась.

— Позвоню тёте Гале. Спрошу про твоего деда Егора.

Ева взяла телефон, отошла к окну. Набрала номер. В трубке долго не отвечали, потом раздался голос:

— Алло. Привет, Ева.

— Привет, тётя Галя. Ты не знаешь старика в гараже на улице Рыленкова? Механика. Егора.

— А-а-а, Горын? — голос в трубке сразу потеплел. — Знаю, конечно. Он всем в округе технику чинит. Мне утюг починил, третий год работает. Два дня возился, а взял — копейки. Сказал: «С пенсионеров много не беру, у них и так денег нет». Вот это человек.

— А он… безопасный? — тихо спросила Ева, чтобы Света не слышала. — Света к нему ходила, велосипед чинил.

— Ой, Ева, не бойся, — засмеялась тётя Галя. — Он для детей не опаснее бабы Нюры из второго подъезда. Спокойный, воспитанный. У нас все соседи его знают. Хороший человек.

— Хорошо, — тихо сказала Ева, глядя на дочь.

— А ты номер его запиши, — добавила тётя Галя. — У меня в блокноте записан. Сейчас, погоди…

В трубке зашуршали страницы. Тётя Галя что-то бормотала себе под нос, перелистывала, причмокивала.

— Вот, значит... восемь, сорок восемь, одиннадцать... — продолжала тётя Галя. — Тридцать пять... сорок семь... девятнадцать. Записала?

Ева нашла на тумбочке клочок бумаги, торопливо нацарапала карандашом цифры.

— Записала, тёть Галь. Спасибо.

— Пожалуйста, Ева. Ты Свету береги. А к деду Егору ходите, не бойтесь. Он хороший.

— Спасибо, — повторила Ева и положила трубку.

Она убрала телефон в карман и подошла к окну. За стеклом был серый смоленский двор — качели, песочница, пара скамеек. Всё родное, привычное — но скоро они уедут. В Ярославль.

Ей предложили место главного бухгалтера в большой строительной компании. Там, в Ярославле. Хорошая зарплата, соцпакет, перспективы. В Смоленске таких вакансий не было. Она думала несколько дней, советовалась с мамой, даже со Светой — хотя что она понимает в свои семь лет? Света сказала: «Поехали, мам. Там, может, школа лучше». И Ева согласилась.

Не потому, что хотела уезжать. Потому что надо было. Одной тянуть ребёнка в Смоленске становилось всё тяжелее. Работы мало, денег не хватало. А тут — шанс. Настоящий. Она не могла его упустить.

Посмотрела на бумажку с номером. Потом достала телефон, открыла контакты и записала цифры. Добавила: «Дед Егор Механик». Нажала «сохранить».

ГЛАВА 4. БОЛЕЗНЬ МИРА

БУТЕРБРОД

Прошла неделя. А может, две. Горын сбился со счёта — после того, как отдал Свете свою радость, время потеряло для него значение.

Вздохнув, достал из-под верстака пакет — сегодняшний завтрак, так и не съеденный утром. Хлеб, нарезанный ровными ломтями — он любил, чтобы всё было аккуратно, без кривых краёв. Колбаса — кружочками, сыр — треугольничками. Всё лежало в пакете слоями, как в чертеже: хлеб, колбаса, сыр, снова хлеб. Порядок.

Горын поставил пакет на стол, налил себе чай. Липовый, горячий, с мёдом. Повернулся за кружкой — и задел пакет локтем.

Пакет опрокинулся.

Хлеб, колбаса, сыр — всё веером разлетелось по полу. Аккуратные ломти перемешались с пылью, стружками и пятнами машинного масла. Порядок рассыпался в хаос.

Горын замер. Секунду смотрел на катастрофу.

Ворон, дремавший на балке, мгновенно проснулся. Глаз его блеснул хищным светом.

Горын моргнуть не успел. Ворон уже хозяйничал на полу: схватил клювом кусок колбасы, перекинул его на ломоть хлеба, сверху водрузил треугольник сыра. Быстро, как заправский повар на кухне ресторана. Потом подхватил клювом ещё один кусок хлеба, придавил им эту конструкцию — получившийся бутерброд еле помещался в вороньем клюве.

Ворон взлетел — тяжело, с перегрузом, но гордо. Устроился на балке, отдышался. Потом издал довольный звук — не карканье даже, а что-то среднее между кудахтаньем и смехом.

— Кхе-кхе.

Горын смотрел на эту картину. На бардак на полу, на торжествующую птицу на балке, на бутерброд, который ворон явно собирался съесть с видом короля.

— Я смотрю, ты клювом не щёлкаешь, — сказал Горын.

— Кхе-кхе, — повторил ворон, смакуя триумф.

— Мог бы и подождать. Я и на тебя брал. Как всегда.

Ворон скосил глаз, посмотрел на Горына. В его взгляде не было ни капли раскаяния. Только сытое довольство.

— Ккизвини, — сказал он. — Кпривычка. — Кя — кворон. Кнаша привычка — кбыть там, кгде еда. Кэто инстинкт.

— Инстинкт, — вздохнул Горын. — А у меня, значит, привычка раскладывать ключи в строгом порядке. И кормить нахлебников, что потом смываются с бутербродом на балку.

— Кты меня не ккормишь, — возразил ворон, отщипывая кусочек сыра. — Кя сам ем.

— Сам ешь, — покачал головой Горын. — Грабёж среди бела дня.

— Кграбёж — это ккогда со взломом. Ворон скосил глаз. — А я квзламывал? Кты сам уронил. Кя только воспользовался.

Горын посмотрел на пол. На разбросанные ломти хлеба, на кружочки колбасы, уже припорошённые пылью. Вздохнул, достал метлу и совок.

— Ладно. Ешь. Всё равно убирать.

— Кспасибо, — донеслось с балки. — Кты хороший человек. Кдля кчудовища.

— Заткнись и жуй, — буркнул Горын, подметая пол.

Ворон замолчал. Только изредка издавал сытое «кхе-кхе», наблюдая, как Горын собирает рассыпанный хлеб и выкидывает его в мусорное ведро.

— Кжалко, — сказал ворон, проглотив последний кусок. — Кхороший был кбутерброд.

— Следующий раз будет с мышьяком, — пообещал Горын.

— Кне поверю, — усмехнулся ворон. — Кты жадный. Кне будешь деньги на кмышьяк тратить.

Несмотря на всё, Егор не злился. Ворон был единственным существом в этом гараже, что было почти всегда с ним. Что воровало его еду, картавило, философствовало и вообще вело себя так, будто гараж принадлежал ему, а Горын — так, приложение к банке с мёдом.

— Доел? — спросил Горын, ставя метлу в угол.

— Кдоел.

— Тогда не мешай. Я телевизор включу.

— Квключай, — сказал ворон, устраиваясь поудобнее на балке. — Кя кпосмотрю. Кпро кновости. — Кя — кинтеллигентная птица.

— Интеллигентная, — повторил Горын, садясь на табурет и нажимая кнопку на пульте. — Которая только что спёрла бутерброд у старика.

— Кинтеллигенция тоже кесть хочет, — парировал ворон. — Кэто не кпреступление.

ТЕЛЕВИЗОР