Горын

Горын покачал головой и уставился в экран.

Телевизор моргнул, загорелся. Диктор с идеальной укладкой и мёртвыми глазами сообщала:

«…эпидемия бессонницы продолжает охватывать новые регионы. Врачи связывают это с хроническим стрессом, увеличением времени перед экранами и последствиями новых вирусов. Продажи снотворных препаратов выросли в три раза по сравнению с прошлым годом. Но не переживайте, всё будет хорошо. Мы справимся. Главное — не паниковать и верить в лучшее…»

— Кчё за кчушь? — каркнул ворон.

— Не понял, — сказал Горын.

— Кя про это, — ворон махнул крылом в сторону телевизора. — Раньше врали, что всё хорошо. Теперь врут, что всё плохо, но будет хорошо. А разница? Врут всё равно.

Горын усмехнулся.

— Опять философствуешь.

— Кпереключи, — сказал ворон. — Ксейчас опять будет креклама.

Горын переключил канал. Открылась трансляция из зала заседаний. На трибуне стоял депутат — грузный, с красным лицом и папкой в руках.

«…я считаю, что бессонница — это результат недостаточной физической активности. Надо запретить лифты в жилых домах. Пусть люди ходят пешком. Устанут — будут спать…»

— Кчего? — ворон вытаращил глаз. — Клифты запретить? Ка он сам на кдесятый этаж пешком ходить кбудет? Ккому нужны такие законы?

— Не знаю, — Горын переключил снова.

Другой канал. Другая трансляция. Худощавый мужчина с умным лицом и дорогим галстуком потрясал бумажкой.

«…специальная добавка „Сонный дракон“. Уникальная формула на основе экстракта сибирской лиственницы. Восстанавливает структуру сна за семь дней. Тысячи положительных отзывов…»

Ворон вздохнул.

— Квидишь? Сначала люди перестали кспать, потом кто-то продал им ктаблетки. Квыгодно.

— А если таблетки помогают?

— Кпомогают? — ворон склонил голову. — Кты лучше знаешь. Ксколько людей к тебе пришло после этих ктаблеток?

Горын промолчал. Ворон был прав. За последние годы к нему приходили те, кому таблетки не помогли. Или помогли, но ненадолго.

— Кони не лечат, — сказал ворон. — Кони заклеивают кдыру. Ккак скотчем. День кдержится, два, а потом всё равно крвётся.

Горын переключил канал. Попал на ток-шоу. Две женщины в дорогих костюмах о чём-то спорили, перебивая друг друга. Ведущий с такой же идеальной укладкой улыбался в камеру.

«…я вам говорю, надо больше спать!»

«…а я вам говорю, что сон — это не главное! Главное — позитивное мышление!»

«…вы ничего не понимаете!»

«…это вы ничего не понимаете!»

— Квыключи, — сказал ворон. — Квсё равно ничего умного не скажут.

— А что умное можно сказать в телевизоре?

— Кничего, — ворон дёрнул сухой лапой. — Кпотому что умное не кпродаётся. Кумное заставляет думать. Ка думать — это риск. Квдруг человек поймёт, что его кобманывают? Ктогда он перестанет бояться, ка перестанет бояться — кперестанет покупать. Кникому это не нужно.

Горын посмотрел на ворона. Тот сидел на балке, взъерошенный, картавый, с сухой лапой, что никогда не сгибалась.

— Ты бы пошёл в политику, — сказал Горын.

— Кзачем? — ворон каркнул. — Кчтобы меня такие же вороны ксклевали заживо? Кнет, спасибо. — Кя лучше в гараже. Ктут хоть кколбаска бывает.

ГЛАВА 5. ВОСПОМИНАНИЯ

ДРЁМА

Горын закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть — он никогда не спал. А для того, чтобы вспомнить. Не Егора, не Готлиба — себя. Того, кем он был до них. До имён, до памяти, до этого гаража.

Он был Дрёмой.

Древним духом из мира Забытых. Он не помнил, когда появился. Может быть, тогда же, когда первые люди увидели сны. Может быть, раньше. Время для него не имело значения. Он просто был.

У него не было тела. Не было рук, чтобы взять, не было глаз, чтобы увидеть, не было голоса, чтобы сказать. Он был бесплотен, как туман, как дыхание на морозе. Просачивался сквозь стены, сквозь двери, сквозь закрытые веки.

Он был голодом. Не злым, не добрым — просто голодом. Чувствовал людей за версту. Не всех — только тех, в ком застаивалось сырьё. Гнилое, спёртое, не находящее выхода. Тревога, что не становилась сном. Страх, что не растворялся в Приграничье. Боль, что копилась и копилась, отравляя человека изнутри.

Дрёма приходил к таким людям ночью. Бесшумно, как дуновение. Просто был рядом. Дышал с ними в одном ритме. И гнилое сырьё само тянулось к нему, как вода к сухой земле. Он впитывал его в себя, всей своей бесплотной сутью. Оно становилось пищей. Насыщало. Давало силу.

Но чтобы переварить чужую боль, нужна была радость. Своя собственная. Без неё сырьё оставалось ядом, разъедало изнутри. Поэтому Дрёма забирал не только гнилое. Он забирал ещё и крошечную частицу радости — ту, что человек всё равно не заметил бы. Искру от костра. Каплю из реки. Смех, забытый через миг. Радость была ключом, отпиравшим чужую боль и превращавшим её в пищу.

Человек просыпался утром лёгким. Не помнил кошмаров. Не чувствовал тревоги. Сны его снова текли свободно, чисто, как должно. А Дрёма уходил. В следующий дом, к следующему спящему.

Так копил радость. Веками. Тысячелетиями. По крупице, по искре, по капле. Не потому, что хотел — потому что так было устроено. Без радости он не мог есть. Без радости он бы захлебнулся в чужой боли.

Не знал, что такое жалость. Не знал, что такое любовь. Знал только голод и насыщение. Был частью равновесия — как ветер, что разгоняет тучи. Как туман, что впитывает звуки. Как дыхание, что согревает воздух. Просто делал то, для чего был создан.

ГОТЛИБ ШЛАФЕР

Горын поднялся, подошёл к верстаку. Ключи лежали в строгом порядке. Он поправил большой ключ. Ритуал. Бессмысленный ритуал, державший его на плаву. Но сегодня он не принёс облегчения.

Он отодвинул ключи, достал из-под верстака коробку. Старая, из-под импортных запчастей, с облупившейся краской. В коробке лежали фотографии. Он редко их пересматривал. Но сегодня ему нужно было вспомнить.

Фотографии лежали перед ним, и память, носимая долгие годы в глубине, вдруг ожила, задышала, заговорила чужими голосами.

Словно туман, воспоминания стали подниматься из глубин сознания. Чужие, но ставшие своими.

Он — Готлиб Шлафер. Родился в 1903 году в Смоленске, хотя фамилия немецкая. Дед приехал из Саксонии ещё при Александре Втором, ставил заводы. Отец работал на паровозном, тоже механиком. Немецкого Готлиб почти не знал — только несколько слов, что дед бормотал, когда сердился.

Завод имени Калинина. Цех сборки. Он там с семнадцати лет. Руки привыкли к железу, к гайкам, к точности. Начальство ценило: если Шлафер собрал — можно не проверять.

Выплыли детские воспоминания о деде.

Память пришла не картинкой — звуком.

Готлиб услышал голос деда. Старый, скрипучий, как несмазанная дверь. Дед ругался. Он всегда ругался, когда что-то не получалось. И ругался забавно — на смеси немецкого с русским, да так, что ни один немец не понял бы, а русский не разобрал.

Готлиб — тогда ещё маленький, лет пяти — сидел на полу мастерской и смотрел, как дед возится с каким-то замком. Дед пыхтел, кряхтел, стучал молотком. Замок не поддавался, и дед выпрямился, вытер лоб и выдал:

— Ах, ферфлюхтер циппель! Керри-ми-ди, такой, нихт драйет, нихт файет, што за шайзе!

Готлиб засмеялся. Дед обернулся, сверкнул глазами, но тут же улыбнулся — беззубо, добро.

— Чего смеёшься, мальчик? — спросил он уже по-русски, с акцентом, от которого «ч» звучало как «щ», а «л» — как твёрдый, немецкий «л». — Шнель, дай инструмент.

Готлиб подал. Дед взял, покрутил, снова начал чинить замок.

— Шайзе, — повторил он уже тише. — Керри-ми-ди. Как это по-русски? А, зараз такой! Вот, зараз такой! Надо говорит „Зараз такой!“, а не «шайзе». Потому что мы теперь в Россия. Русский надо говорить. А ты слушай, Готлиб, запоминать надо. Когда что-то чинить — нихт торопись. Железо торопись не любить. Надо ласка. А если не идёт — тогда ругайся надо. Но сначала ласка. Понимать?

— Понял, дед.

— Гут. — Дед снова склонился над замком, повозился ещё немного, и тот вдруг поддался. Дед выпрямился, довольно крякнул. — Зи! Готов! Гут. А ты, Готлиб, когда быть большой — механик буть. Как я. Как твой папа. У нас весь семья — механик. В Саксонии все Шлафер — механик. А мы теперь в Россия. Русский механик. Понимать?

— Понимаю.

— Гут. Иди, скажи бабка, чай готовить надо. И мёд положить пусть. Он у нас с мёд хорошо делать. Липовый. Мы в Россия липа чай пить. В Саксонии не быть такой чай. А здесь — быть. Хорошо.

---

ДЕДОВЫ РУГАТЕЛЬСТВА

Как ругался дед, Готлиб запомнил на всю жизнь. Потом, когда сам стал механиком, иногда ловил себя на том, что бормочет их себе под нос, если что-то не получалось. И сам удивлялся — откуда?

Дед ругался так:

Когда что-то не лезло:

— Ферфлюхтер циппель! Керри-ми-ди, дурна башка.

Когда ломалось:

— Ах, готтфердам! Шайзе, шайзе, шайзе! Ну как так, а? Русский железо, русский характер! Надо лаской, а оно — хррр! — и сломать!

Когда сам ошибался:

— Ай, дурак, дурак! Альтер дойчер дурак! Что ж ты сделать? Гляди, Готлиб, учись моя ошибка. Я уже стар, мне можно. А ты — нет. Ты быть должен умный.

Когда получалось:

— Зи! Гут! Найн, не гут — хорошо! Отлично! По-русски отлично. Мы теперь русски. У нас всё отлично. Давай чай пить, Готлиб. С мёд, с липа.

---

Дед говорил на удивительной смеси. Русские слова — с твёрдым немецким акцентом, немецкие — вплетённые в русскую речь, да так, что они становились почти русскими.

Когда Готлиб вырос, он не говорил, как дед. Он выучил русский без акцента, женился на русской, стал своим. Но иногда, когда он чинил что-то сложное, когда деталь не лезла или мотор не заводился, из него вдруг вылетало:

— Ферфлюхтер…

И он замолкал, удивлённый. Дед умер давно, ещё в двадцатых. А слова остались.

---

Горын, сидя в гараже, иногда ловил себя на том, что бормочет эти слова. Особенно когда что-то не клеилось. И каждый раз вздрагивал — потому что это была не его память.

КАТЯ

Готлиб женился в тридцать. На Кате, русской, из ткачих. Свадьба была скромная — время тяжёлое. Жили в коммуналке на Большой Советской. Катя работала на льнокомбинате, он — в цехе.

В сорок первом, когда началось, Катя не уехала. Сказала: «Ты здесь, и я здесь». Немцы вошли в Смоленск в июле. Готлиб с женой остались в городе. Немецкая фамилия спасала — не угнали в плен, не расстреляли. Но и доверия не было. Свои же смотрели косо. «Немец» — и всё.

Мобилизовали в рабочий батальон. Чинить технику. Копать. Разбирать завалы. Готлиб работал, не поднимая головы. Катя осталась в городе. Он писал ей письма, но не знал, доходят ли.

1943

В сорок третьем отправили на передовую. Сказали — на неделю. Починить три машины — и обратно.

Попали под бомбёжку.

Дальше — темнота. Боль в голове. Кровь течёт по лицу, заливает глаза. Он бежит, не видя дороги. Падает в какой-то окоп. Там уже кто-то есть. Старый, в рваной одежде, дышит тяжело. Готлиб хочет что-то сказать, но язык не слушается. Только смотрит на старика. И старик смотрит на него. Спокойно. Без страха. Будто уже всё понял.

Потом — ничего.

И последнее, что он чувствовал — кто-то рядом. Кто-то большой, тёмный, древний. И тепло. В последний раз — тепло.

---

ЕГОР ПЛОТНИК

А потом память другого. Такая же чужая, такая же своя.

Он — Егор. Родился в 1885 году в деревне под Смоленском. Отец — плотник, дед — плотник. И он плотник. Дома ставил, мосты чинил, на барскую усадьбу работал — там и научился тонкой работе.

В 1905-м женился. На Марии, соседской девке, круглолицей, с веснушками. Фотографию делали в городе, специально ездили. Он — в чистой рубахе, с пилой в руках, чтобы память была на фотографии, что он плотник. Она — в платке, с сыном на руках. Митькой назвали. Первенец.

Революция, коллективизация — всё прошло стороной. Его работа нужна была всегда. При немцах тоже строил, но немцы ушли, а он остался.

В сорок первом Митька ушёл на фронт. Егор остался в деревне с Марией. Немцы пришли, сожгли деревню. Марию убили. Он сам вырыл ей могилу, поставил дубовый крест. И ушёл в лес.

В партизанах был «дед Егор». Хотя ему было только под шестьдесят. Строил землянки, чинил карабины, делал лыжи, сани. Молодые слушались, уважали. В разведку уже не ходил — возраст, но тропы знал все. Проводил, приводил, ни разу не заблудился.

В сорок третьем отряд попал в засаду. Егора ранили. Он отбился от своих, укрылся в старом окопе. Лежал, ждал. Знал, что не выживет. Кровь шла из груди, каждый вдох — как ножом.

Потом ввалился кто-то. Молодой, в военной форме, весь в крови. Упал рядом. Смотрит. Глаза светлые, большие, в них ужас. Егор хотел сказать: «Не бойся, сынок», но не смог. Только губы шевельнулись.

А потом — тишина.

И кто-то большой, тёмный, древний склонился над ними. Егор почувствовал — его берут. Его память, его руки, его жизнь. И он не сопротивлялся. Зачем? Всё равно умирать.

Только подумал: «Митьку бы повидать. Да где уж».

И всё.

---

РОЖДЕНИЕ

Дрёма брёл по разорённой земле, сытый, даже пресыщенный. Война — время боли, страха, смертей. Сырья было много, гнилого, чёрного, густого. Он пил его без остановки, не разбирая, и почти потерял себя в этом потоке.

А потом набрёл на окоп.

Там лежали двое. Совсем рядом, плечом к плечу. Один — русский плотник Егор, пожилой, с натруженными руками и спокойным лицом. Второй — немецкий механик Готлиб Шлафер, молодой, с застывшим удивлением в глазах. Память их ещё теплилась. В воспоминаниях проносились лица любимых. Запах родного дома. Первое слово ребёнка. Вкус хлеба. Обиды. Надежды. Мечты.

Дрёма остановился. Он никогда не брал такое. Только сырьё, только гнилое, только с крохой радости. Но сейчас он был переполнен войной, болью, смертью. Ему нужно было что-то другое. Что-то чистое. Что-то, что помогло бы ему не захлебнуться в чёрном потоке.

Он склонился над ними. Бесплотный, невидимый, без рук и без глаз. И взял.

Взял память Егора. Взял память Готлиба. Взял их имена, их лица, их жизни.

Но память — это не тело. Из памяти не слепишь плоти. А он захотел стать человеком. Не просто помнить — быть. Дышать. Чувствовать холод и тепло. Держать в руках не чужие воспоминания, а настоящие вещи.

Он посмотрел на мёртвых. На их тела он не мог посягнуть — мёртвое принадлежит земле, таков закон. Но было то, что уже не принадлежало ни живым, ни мёртвым. То, что осталось на одежде.

На плече шинели Егора лежал волос. Один-единственный. Светлый, с проседью, выпавший, когда старик проводил рукой по голове в последний раз. На воротнике мундира Готлиба — другой. Тёмный, короткий, застрявший в грубой ткани.

Дрёма взял их. Не руками — у него не было рук. Он взял их своей сутью, своим голодом, своей тысячелетней тоской по форме. Два волоса. Две нити.

И начал растить.

Волосы задрожали, ожили, потянулись друг к другу. От светлого пошло тепло — тепло дерева, нагретого солнцем, тепло рук, державших топор, тепло дома, где ждали. От тёмного пошла тяжесть — тяжесть металла, точность механики, холод стали и жар моторов. Они сплелись, как корни, как жилы, как судьбы двух людей, никогда не знавших друг друга при жизни.

Из этого сплетения начало расти тело.

Сначала — остов. Не кости, а их тень, их память. Позвоночник Егора, широкие плечи Готлиба. Потом — мышцы. Те, что помнили тяжесть брёвен, и те, что знали усилие гаечного ключа. Потом — кожа. Гладкая, чистая, как новая страница, на которой ещё ничего не написано. Потом — кровь. Медленная, густая, несущая в себе и русскую зиму, и саксонскую осень.

Дрёма кричал. Беззвучно, без голоса — но кричал. Плоть входила в него, как гвозди, как огонь, как ледяная вода. Он, веками не знавший боли, теперь узнал её. Каждая клетка рождалась в муке. Каждый вдох давался сопротивлением.

Но он не останавливался. Он хотел стать. Хотел БЫТЬ.

И когда первый луч солнца упал на край окопа, из земли поднялся человек.

Он стоял, шатаясь, не веря себе. Смотрел на свои руки — живые, тёплые. Сжимал и разжимал пальцы. Чувствовал, как бьётся сердце — одно на двоих. Слышал, как воздух входит в лёгкие — впервые за тысячелетия.

Он знал, что его зовут Егор Готлибович Шлафер. Что в нём живут две памяти, две жизни, две смерти. И что теперь ему надо научиться быть.

Он сделал первый шаг. Потом второй. И пошёл — не зная куда, не зная зачем. Просто пошёл. Потому что человек, если он жив, должен идти.

---

КТО-Я?

Горын сидел на табурете, смотрел на фотографии. Два лица. Две жизни. Одна — его, вторая — тоже его. Многие десятилетия он носил их в себе.

Он провёл пальцем по фотографии Готлиба. Военная форма, усы, серьёзный взгляд. Сорок лет. Механик, чинивший технику под бомбами. Немец, ставший русским. Человек, умиравший в окопе и думавший о жене, оставшейся в Смоленске.

Потом — фотография Егора. Молодой плотник с пилой, двадцать лет, жена с сыном на руках. А в памяти — война, лес, партизанский костёр. И смерть в окопе, в пятьдесят восемь лет.