Алёна Малова. Часть третья

Глава 1. День рождения

Март 1993 года.

«Два кусочека колбаски у тебя лежали на столе…» — из динамика японского кассетника доносился популярный хит группы «Комбинация», перекрывая гул голосов и звон стаканов. В двухкомнатной квартире под номером 49 панельной девятиэтажки было шумно, многолюдно и очень тесно — люди стояли плечом к плечу, кто-то прислонился к стене, кто-то устроился на подоконнике. В этот день отмечал свой восемнадцатый день рождения Булат Исмагилов, более известный под погонялом Сыр.

Стол хоть и не был шикарным, но в условиях безденежья выглядел солидно: нарезка из полукопчёной колбасы, банка шпрота, миска салата с майонезом, горка варёной картошки, щедро посыпанной укропом, и несколько бутылок дешёвого портвейна. По краям стола теснились гранёные стаканы. На краю, почти свисая, лежала тарелка с ломтиками чёрного хлеба, присыпанного солью и чесноком, — её никто не трогал, будто она была здесь для вида.

— Пришлось всех чертей района потрясти, чтобы накрыть такую поляну, — похвастался Булат перед Региной Нигматуллиной, шестнадцатилетней девушкой с огромными тёмными глазами и длинными волосами, заплетёнными в тяжёлую косу. Он говорил громко, будто хотел, чтобы его услышали не только Регина, но и полквартиры.

— Понятно, — лишь тихо произнесла девушка.

Она была застенчивой, держалась чуть в стороне от шумной компании. Булат по-свойски положил ей на плечо руку.

— Знаешь, что мне на днюху подарил брат? — он хитро прищурился, будто собирался показать фокус, и понизил голос.

— Нет, — Регина чуть наклонила голову, в её взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с тревогой: она знала, что двоюродный брат Булата — не просто родственник, а человек, чьё имя в городе было широко известно.

Булат достал из-за спины картонную коробку голубого цвета.

— Смотри, — он чуть понизил голос, будто раскрывал государственную тайну, и вытащил оттуда плеер Sony Walkman, чёрный, с серебристыми кнопками и крошечным окошком дисплея. Рядом болтался провод с наушниками, тонкие, почти игрушечные. — Настоящий японский. Не какая-нибудь подделка с рынка.

Регина наклонилась чуть ближе, не решаясь дотронуться. В её огромных глазах отразился тусклый свет настольной лампы — и что-то ещё: восхищение, смешанное с недоверием.

— Настоящий… японский, — прошептала она, будто боялась спугнуть чудо. — И что, прямо музыку можно слушать? Не с кассеты, а… вот так?

Булат расплылся в довольной улыбке и, не удержавшись, тут же выхватил из кармана кассету с потрёпанной наклейкой: на ней корявым почерком было выведено «Комбинация — лучшие хиты».

— Сейчас покажу, — пообещал он, ловко вставляя кассету в плеер. — Вот этот трек, слушай…

Из динамика снова полились знакомые аккорды, но теперь — только для них двоих. Булат протянул Регине один наушник, второй оставил себе. Она осторожно прижала его к уху, и на секунду её лицо озарилось искренней улыбкой.

Внезапно кто-то погладил Регину по голове. Девушка подняла голову. Рядом стояла её подруга Лилия Усманова — именно она уговорила её прийти на эту вечеринку. Лилия улыбалась во весь рот, в глазах плясали озорные искры. Она уже была немного пьяной, и от неё пахло дешёвыми духами и сигаретным дымом.

— А чем вы тут заняты? — спросила она, склонив голову набок и чуть покачиваясь.

— Музыку слушаем, — со смущённой улыбкой ответила Регина, будто их застали за чем-то запретным.

— Я тоже хочу! — Лилия потянулась к плееру, не дожидаясь разрешения, и хихикнула. — Ну дай хоть на секундочку!

— На, — сказал ей Сыр и небрежным жестом протянул плеер, но тут же хитро подмигнул. — Только недолго. Это эксклюзив.

Лилия тут же вставила наушник и замерла, покачивая головой в такт.

— О, это тот самый хит! — выдохнула она и снова хихикнула. — Регин, ты только послушай! Это же просто обалденно!

Регина улыбнулась, но как-то неуверенно, будто ей было неловко за подругу.

После Булат взял за ладонь Регину и со словами: «Айда, я тебе ещё кое что покажу» — повёл её в спальню. Там у открытого окна дымили трое парней лет семнадцати и что-то громко обсуждали, сопровождая слова хохотом. Окно было приоткрыто, и в комнату врывался прохладный вечерний воздух, смешиваясь с запахом табака и уличной пыли. На подоконнике валялись смятые пачки из под сигарет, а на полу темнели окурки.

— Пацаны, нам нужно уединиться! — Булат хитро подмигнул парням.

— Поняли, — ответил один из них, затушил сигарету о пепельницу и махнул остальным. Троица быстро удалилась, прихватив с собой недопитые стаканы. Дверь за ними хлопнула, и в комнате на мгновение стало непривычно тихо.

Спальня выглядела ещё более обжитой и одновременно запущенной, чем гостиная. На полу лежал старый палас с протёртыми дорожками, а кровать с цветастым покрывалом казалась слишком большой для этой тесной комнаты. На тумбочке стояла фотография в рамке — потрёпанная, с загнутым уголком, на ней улыбались родители Булата, ещё молодые. Рядом громоздилась стопка старых журналов, а сверху лежала зажигалка с изображением мотоцикла.

— Смотри, какая кровать! — заявил Исмагилов и прыгнул на широкую кровать с цветастым покрывалом. Пружины скрипнули, и этот звук резанул по нервам Регины.

От этих слов что-то похолодело внутри девушки. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, а в груди сжалось что-то тяжёлое.

— Я, пожалуй, пойду! — голос её дрогнул, но она всё же попыталась сделать шаг к двери.

— Да подожди ты! — Булат соскочил с кровати и шагнул к ней, улыбаясь так, будто ничего не понимал. — Присаживайся! Не бойся меня. Не обижу. Честно.

Девушка почему-то доверилась его убеждениям и покорно села, но тут же неловко поправила юбку, будто хотела стать меньше и незаметнее.

На Регине была светло бежевая водолазка из тонкой, уже слегка растянутой ангоры, которая плотно облегала шею. Регина то и дело чуть оттягивала ворот, будто он её душил. Поверх неё девушка накинула вязаный жилет тёмно-синего цвета с крупной вязкой. Юбка была из плотной ткани в мелкий цветочный принт: тёмно-зелёный фон и крошечные розовые бутоны. Длина чуть ниже колена делала Регину ещё более замкнутой, словно она нарочно выбирала то, что не привлекает внимания. Из под юбки выглядывали цветастые колготки: на бежевой основе хаотично рассыпались мелкие фиолетовые и горчичные цветочки.

— Какая же ты красивая, — произнёс Булат сладковатым голосом, подходя ближе. — Прям персик. Я сразу тебя приметил, ещё когда ты только вошла. Думал сегодня ты будешь моей.

Он положил руки ей на бёдра, и в этом жесте было столько уверенности, что Регине стало не по себе. Она почувствовала, как пальцы его рук впиваются в ткань юбки, и это ощущение было чужим, неприятным, пугающим.

Регина начала отодвигаться, вжимаясь в край кровати. Пружины снова скрипнули, будто вторя её страху.

— Может, вернёмся обратно? — тихо спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Там Лилька, наверное, уже скучает…

— Зачем? — Булат наклонился к ней, его лицо оказалось слишком близко, и она уловила запах портвейна и мятной жвачки. — Ты не понимаешь, что я хочу тебя!

— Не надо! — робко заявила девушка и встала, чувствуя, как предательски дрожат колени. Она хотела выйти, но парень преградил дорогу, упёршись рукой в дверной косяк. Его пальцы побелели от напряжения.

— Надо-надо! — он шагнул ближе и потянулся к её юбке.

— Нет, нет! — голос Регины сорвался на шёпот, в нём слышался неподдельный страх. Она вжалась в подоконник, ощущая спиной холод старого дерева.

Секунду она замерла, словно пытаясь унять бешено колотящееся сердце, а потом, резко движением вскочила на подоконник и, не раздумывая ни мгновения, выпрыгнула из распахнутого окна.

Глава 2. Письмо

В хрущёвке пахло подгоревшей гречкой и старым деревом — запах, который Алёна уже начала считать своим, привычным. Квартира была крошечной: кухня — ровно на два шага, комната — с диваном, который по ночам превращался в кровать, и шкафом, вечно норовившим рухнуть, если открыть обе дверцы сразу. Вася где-то на смене, крутил баранку жёлтой «Волги» с шашечками на борту. Алёна протирала тряпкой подоконник, когда в дверь позвонили — коротко, по-домашнему, как умеют только свои.

На пороге стояла мама. В руках — клетчатая сумка, на плечах — пальто, которое Алёна помнила с детства: тёмно-синее, с потёртым воротником.

— Мам… — Алёна шагнула вперёд, обняла, уткнулась носом в колючий шарф. — Ты чего не предупредила? Я бы хоть пирог какой испекла…

— Да какой там пирог, — мама улыбнулась, но улыбка вышла усталой, будто держалась на последних каплях сил. — Просто села на автобус и поехала. Скучала. Да и посмотреть хотела, как ты тут… в этом Белгороде.

Алёна провела её на кухню, поставила чайник, достала из шкафа банку с вареньем — единственное, что можно было назвать «гостевым». Они сидели друг напротив друга, говорили о пустяках: о погоде, о соседях, о том, что в магазине опять нет нормального хлеба. Алёна старалась не смотреть в мамины глаза — в них было столько тревоги, столько невысказанного, что становилось не по себе.

И вдруг — неловкое движение, мама потянулась за ложкой, и из кармана пальто выскользнул конверт. Толстый, потёртый по краям, с выцветшими чернилами. Он упал на пол, чуть не угодив в лужицу от пролитого чая.

Алёна наклонилась, подняла. На лицевой стороне — её имя, написанное незнакомым почерком, торопливым, будто буквы спешили друг за другом, боясь не успеть.

— Ой, прости, — мама покраснела, схватила конверт, спрятала обратно, но было поздно. Алёна уже заметила.

— Что это? — тихо спросила она, и голос вдруг стал чужим, каким-то глухим.

Мама помолчала, глядя на свои руки, сложенные в замок. Потом вздохнула — так тяжело.

— Это… тебе. От одной женщины. Альфии Нигматуллиной. Она… просила передать. Я не знала, давать тебе его или нет… Всё думала: может, тебе и так нелегко, зачем ещё чужую беду на плечи вешать.

Алёна замерла.

— Откуда ты её знаешь?

— Да я её и не знала вовсе, — покачала она головой. — Она сама в дверь позвонила. Прямо в нашу квартиру. Искала тебя. Сказала, что только ты сможешь ей помочь, что ты правду не прячешь, а говоришь в лицо. Видимо, в редакции адрес дали…

Мама снова вздохнула.

— Всё про дочку свою рассказывала. Про Регину. Говорила, что та тихая была, добрая, всё цветы на подоконнике выращивала, даже в нашей серости пыталась что-то живое сберечь. А потом… — мама запнулась, сглотнула, и Алёна увидела, как дрогнули её веки, будто она изо всех сил старалась не заплакать. — Потом она мне это письмо отдала. Держала его в руках, как будто боялась выпустить, а потом всё-таки протянула и сказала: «Если встретишь Алёну — передай. Может, она поможет. У неё чистое сердце».

Алёна надорвала край, вытащила лист. Бумага была тонкой, почти прозрачной, будто её много раз разворачивали и сворачивали снова.

«Здравствуй, Алёна! Пишет тебе Альфия Нигматуллина, мамы Регины. Не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо. Говорят, ты далеко уехала, что тебя не найти вовсе. Я просто не знаю ещё к кому обратиться. Но я должна хоть кому-то рассказать о постигшем меня горе. Жила я скромно, муж у меня умер, от инфаркта. Осталась у меня от него только дочь – моя кровинушка Регина. И её у меня теперь отобрали.

Ну обо всём по порядку. Она была на дне рождения у Булата Исмагилова. Его фамилия тебе, наверное, известна. Я потом всё выспрашивала, по крупицам собирала информацию: говорят, он хотел надругаться над ней, а она у меня честная, правильная, не умела огрызаться. Она просто хотела спастись — и не нашла другого выхода, как выпрыгнуть из окна.

Теперь она лежит в сырой земле, на кладбище, а этот негодяй Булат ходит по земле, смеётся, пьёт, живёт. А ведь он — двоюродный брат этого бандита Талгата Исмагилова. Будь они прокляты! У них там всё схвачено, все дорожки подмазаны. Я ходила в милицию — мне сказали: «Нет состава преступления. Сама выпрыгнула». Но я-то знаю: её довели. И если ты, Алёна, хоть что-то можешь… если у тебя есть сила, есть люди, есть смелость… помоги. Накажи тех, кто погубил мою дочь. Ради всех матерей, которые не должны хоронить своих детей. Ей было всего шестнадцать».

Письмо дрожало в руках Алёны, как живой, испуганный зверёк. Она читала и перечитывала строки, и с каждым словом внутри что-то сжималось, становилось твёрже, холоднее.

— Она просила помочь, — прошептала мама. — Я не знала, что делать. Думала, может, ты… может, у тебя получится.

Алёна аккуратно сложила письмо, положила на стол. Её пальцы больше не дрожали.

— Получится, — сказала она, и в голосе не было ни сомнения, ни страха. Только спокойная, железная уверенность. — Обязательно получится.

В этот момент в замке повернулся ключ — Вася вернулся со смены. Вошёл, стряхивая с куртки снежинки, улыбнулся, увидев маму Алёны.

— О, гости! Сейчас чаю налью…

Но Алёна уже встала, подошла к нему, взяла за руки.

— Вась, — сказала она тихо, но так, что он сразу понял: сейчас не до чая. — Нам нужно поговорить. Очень серьёзно.

Он посмотрел на неё, потом на письмо, лежащее на столе, на мамино бледное лицо.

Кивнул — коротко, без лишних слов.

— Рассказывай, — сказал он. — Всё с начала.

Глава 3. Дембель

Май 1989 года.

Тёплый ветер гулял по дворам города, подхватывал обрывки газет и кружил пыль над потрескавшимся асфальтом. Где-то вдалеке надрывно гудел трамвай, а в Парке у остановки «30 микрорайон» жизнь текла своим чередом — будто и не было ни тревожных передовиц в газетах, ни ощущения, что привычный мир потихоньку начинает трещать по швам.

— Здравствуй, мама, я опять пишу письмо. Здравствуй, мама, мне здесь очень хорошо… — пел парень под гитару, и голос его, хоть и старался держаться ровно, всё равно срывался на грустной ноте.

Он сидел на новенькой свежепокрашенной деревянной лавочке. На нём был старенький спортивный костюм, а на голове — зелёный берет. Дембельский берет. Звали его Ильнур Баязитов. Ему едва исполнилось двадцать, но взгляд у него был такой, будто он успел увидеть куда больше, чем положено парню в этом возрасте. В глазах застыла глубокая, тяжёлая сосредоточенность.

Рядом, на скамейке и возле неё, сидели и стояли пацаны помладше — лет шестнадцати-семнадцати. Кто-то курил, пряча сигарету в кулаке, кто-то крутил в руках обёртку от жвачки, но все слушали. Они внимательно слушали дембеля, ловили каждое слово, каждый оттенок в голосе — как будто через него можно было заглянуть туда, в ту самую жизнь, о которой они знали только по слухам и страшным историям.

Когда песня закончилась, повисла короткая пауза. Ильнур провёл ладонью по деке гитары, будто успокаивая её, и передал инструмент одному из парней. Тот взял его аккуратно.

— Держи, только не порви струны, — усмехнулся Ильнур, поправляя берет.

Ильнур поднялся, потянулся, разминая плечи, и пошёл дальше по аллее. Вокруг кипела обычная гражданская жизнь: бегали беззаботные дети, гоняя друг друга между скамейками, смеялась молодёжь, обсуждая свои, ещё такие простые и понятные дела, вальяжно прогуливались люди постарше, поглядывая на ребят с той смесью снисходительности и тревоги, которая бывает у тех, кто помнит другие времена и не очень верит в нынешние.

— О, Ильнур! — внезапно раздался знакомый голос.

Парень обернулся. С одной из скамеек приподнялся его одноклассник — Андрей Глазистов. Высокий, под метр восемьдесят, с широкими плечами и той самой статью, из-за которой в школе его то ли боялись, то ли уважали — а может, и то, и другое. Он шагнул навстречу, раскинув руки, и протянул ладонь для рукопожатия.

— Привет! Сколько лет? сколько зим? Ты что, всё уже дембельнулся? — спросил Андрей, и в его голосе слышалась искренняя радость.

— Привет, — ответил Ильнур, пожимая руку, но в его приветствии чувствовалась та самая настороженность, которая не отпускала его с самого возвращения.

— Да. Вот только сегодня сошёл с поезда. Ехал почти пять суток с пересадками.

- Здорово! как служба? где служил? Надеюсь, деды не сильно прессовали.

Дембель чуть помедлил, аккуратно подбирая слова, словно боялся, что из них вырвется что-то слишком тяжёлое для этого светлого майского дня. Он посмотрел на Андрея — на его открытое, живое лицо, на то, как он нетерпеливо переминается с ноги на ногу, и понял, что не сможет рассказать ему всего.

— В Средней Азии, — наконец произнёс он, глядя куда-то поверх головы Андрея, туда, где над крышами домов висело бледно-голубое небо. — Не то чтобы прессовали… Скорее, учили быстро понимать, что к чему. Там время течёт иначе. День может тянуться, как месяц, а месяц пролетает, как неделя. И каждый день ты учишься чему-то новому — иногда такому, о чём потом не хочется вспоминать.

От этих слов у Андрея будто что-то дрогнуло внутри. Он вдруг перестал улыбаться, посмотрел на Ильнура внимательнее, будто увидел его впервые.

— Понимаю, — тихо сказал Андрей, хотя на самом деле понимал лишь отчасти. Ему, не покидавшему родного города, трудно было представить, каково это — жить там, где время течёт иначе.

— Слушай, пока тебя не было, в городе многое изменилось, — продолжил Андрей, понизив голос. — Ты, наверное, уже слышал — в стране перестройка и всё такое. Так вот, наступило наше время. Теперь у каждой конторы в городе свои точки, свои барыги. Мы с них имеем бабки.

Андрей криво усмехнулся, стряхнул пепел и снова огляделся, будто сам не до конца верил в то, что говорил.

— Рестораны, тачки, девчонки — всё наше… Я вот на прошлой неделе в «Центральном» ужинал — знаешь, тот, куда раньше простому работяге и соваться было стыдно? Так вот, теперь я там свой человек. Официанты кланяются, метрдотель улыбается… А ведь ещё пару лет назад я бы и в дверях не задержался.

Он помолчал, потом вдруг посерьёзнел, и в его голосе зазвучала та самая жёсткость, которую раньше в нём и не угадывалось.

— Город теперь не тот, что раньше. Тут либо ты кого-то имеешь, либо тебя. Третьего не дано. Кто не успел вписаться в эту волну — остался на обочине. Видел вчера Петю из нашего двора? Тот, что в гараже всю жизнь копался? Теперь он грузчиком на рынке пашет, еле концы с концами сводит. А кто-то, наоборот, в гору пошёл…

Баязитов слушал внимательно и не перебивал. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным.

— …Но есть одно, — Андрей сделал паузу, словно подбирая нужные слова. — Контор расплодилось видимо-невидимо. И каждая хочет урвать свой кусок хлеба. Поэтому нам нужны бойцы. Такие, кто не сдрейфит, если запахнет жареным. Кто умеет держать удар и не теряет голову. Ну ты понимаешь, о чём я.

Баязитов молча кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал.

— Я, конечно, понимаю, ты только с дороги. Устал, наверное. Тебе бы отдохнуть, выспаться, с родными повидаться… — Андрей запнулся, будто сам испугался того, что предложил, и поспешно добавил: — Ты подумай. Не сейчас, позже. Просто знай, что ты нам нужен. Здесь сейчас такие люди на вес золота.

Ильнур посмотрел на него долгим взглядом — не сердитым, не осуждающим, просто очень внимательным, пытаясь разглядеть за этой бравадой того самого мальчишку, с которым когда-то бегал по этим дворам.

— Я подумаю, — наконец сказал он. — Спасибо, что предложил.

Ильнур поправил зелёный берет и пошёл дальше по аллее.

Глава 4. Наконец-то дома

Ильнур перешёл подземку — ту самую, где ещё пару лет назад мальчишки из их двора продавали у входа жвачку и значки, а теперь стояли хмурые парни в спортивных костюмах, переговариваясь вполголоса. Вынырнув из полумрака перехода, он оказался в своём дворе — том самом, где когда-то гонял мяч до темноты, где зимой лепили снеговиков, а летом прятались от зноя в тени тополей.

Он поднялся на третий этаж, привычно, не глядя, нашарил ключ в кармане, вставил в замок. Дверь открылась с тем самым скрипом, который он помнил с детства.

— Мам? — позвал он, скидывая кеды, и голос прозвучал непривычно громко в тишине квартиры.

Из кухни выбежала мама — невысокая, чуть сгорбленная, в старом цветастом халате. Лицо её на мгновение будто осветилось изнутри, а потом черты дрогнули, и она, не сдерживаясь, бросилась к нему, прижала к себе так крепко, словно боялась, что он снова исчезнет.

— Сыночек… — шептала она, гладя его по спине, по плечам, проверяя, настоящий ли он. — Приехал… Наконец-то приехал.

Ильнур обнял её в ответ, уткнулся носом в её волосы, пахнущие хозяйственным мылом и чем-то родным, и вдруг почувствовал, как напряжение, копившееся в нём все эти пять суток дороги, понемногу начинает отпускать.

— Прости, что не предупредил, — тихо сказал он. — Времени не было. На вокзале только и успел, что билет схватить. А звонить… Там с телефонами беда.

Мама отстранилась, посмотрела на него внимательно, пытаясь разглядеть каждую чёрточку, каждую новую морщинку, появившуюся за эти два года.

— Да что ты, сынок, — махнула она рукой, но в глазах стояли слёзы. — Главное, что живой. Что целый. А то в соседнем подъезде похоронили на днях Пашу. В цинковом гробу привезли. Помнишь его, наверное? Сын тёти Любы. Всё шутил, что в десантники пойдёт.

Она потянула его на кухню, усадила за стол, тут же поставила перед ним тарелку с горячими пирожками — такими, какие он любил с детства, с картошкой и луком.

— Ешь, ешь, — торопилась она, суетливо подкладывая ему ещё один пирожок. — Ты, наверное, голодный с дороги.

Парень взял пирожок, откусил — горячий, с хрустящей корочкой, и на мгновение ему показалось, что всё вернулось на круги своя: он снова мальчишка, который прибежал со двора, и мама кормит его после школы. Но стоило поднять глаза и увидеть, как постарела она за эти два года — как появились глубокие складки у рта, как поседели волосы, — и иллюзия рассыпалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.