Малиновый пиджакъ. или Культурная контрреволюцiя

Этюд о Настоящем Горском Князе

Из цикла «Живой уголок (без Дурова)»

Зураб был Князем. Настоящим, грузинским Князем. Всё, как полагается: породистый нос, пышные усы, и даже кинжал! Ну, и сакля. Сакля находилась на настоящем горном склоне в центре Иркутска, на южном плече Иерусалимской горы в аккурат на том месте, где сегодня возвели к 350-летию города новодельный «историко-архитектурный комплекс» со странным названием «Иркутская Слобода». Ну, а раньше, как я уже сказал, там сакля батоно Зураба стояла. И другие полусгнившие сакли. И называлось всё это не иначе, как 130-й квартал.

На самом деле князь Зураб был обыкновенным цеховиком. Переселившись в Иркутск ещё в начале семидесятых годов прошлого века, он огляделся по сторонам, быстренько купил у местного спившегося джигита саклю в сто тридцатом квартале, да и развернул производство. Первое время обувь ремонтировал, а потом перешёл на выпуск модных тогда сумок из мешковины. Знаете, что такое «сумка из мешковины»? А всё очень просто: берётся мешковина, шьётся из неё сумка, такая большая хозяйственная, а по бокам на нее набиваются трафареты с символикой группы АВВА или Boney M, неважно.

К моменту нашего знакомства Зураб уже освоил целую кучу смежных профессий и развернулся вовсю. Он разработал оригинальную схему извлечения сверхприбылей сначала из водопроводной воды, а затем и из атмосферных воздухов. Нет-нет, никакого подпольно-фальшивого «Боржоми», всё было гораздо безобиднее, и даже проникнуто высокой и чистой идеей заботы о здоровье населения!

Неподалёку от сакли князя Зураба располагался иркутский морг, а при нем, естественно, имелась и своя медицинская карета. Зураб познакомился с водителями, объяснил им свою мысль, и пошло-поехало! Строго раз в неделю, по выходным, когда основная часть населения сидела по домам, Зураб вместе с водителем морговской труповозки надевали поверх одежды белые халаты, и выезжали по микрорайонам новостроек. Там они вдвоём обходили за подъездом подъезд, и объясняли жильцам цель своего визита примерно так:

– Здравствуйте, мы из Санэпидемстанции, производим контрольный забор водопроводной воды на предмет наличия холерной палочки. Пожалуйста, наберите у себя воду из крана на кухне, в ванной комнате, из сливного бачка в уборной и принесите бутылочки к нам в машину, она внизу стоит. В каждую бутылку воткните бумажку с адресом, и пометьте, из какого крана взята вода. Мы ждём внизу… Спасибо.

Люди, услышав о холерной палочке, срочно бежали к водопроводным кранам, набирали воду, подписывали и спешили вниз к машине. Из каждой квартиры приносили по три бутылки образцов воды. Цена одной пустой бутылки в пункте приёма стеклотары составляла в те годы 20 копеек. В стандартной «хрущёвке» насчитывалось от сорока до восьмидесяти квартир, а Зураб с водителем умудрялись за день обойти от трёх до пяти домов. Умножаем и получаем конечную сумму, которую на следующий день Зураб получал на руки в приёмном пункте стеклопосуды. По десять процентов из неё полагалось водителю и приёмщице, и все были довольны.

Скоро Зураб усовершенствовал схему:

– Панимаешь, – рассказывал он мне, – в каждый квартыра всэго два кран с водой да унытаз! А комнат многа! И воду вылывать из бутылкав – лышный возня! Я падумал, и мы сталы гаварыть людям, что бэрём проба на чистый воздух: «Паставтэ пустой бутылочка в каждый комната, и на кухня, и в карыдорэ, и в туалэтэ, и в ванный комната, и в прыхожая. Падаждытэ мынут дэсят, плотна закройтэ бутилочка, падпышытэ их, и выносытэ к наш машына, ждём!» – Зураб смеялся, – ну, и пасчытай, сколка дэнэг получаетса!

Граждане послушно несли пустые бутылки в машину, а дальше всё повторялось по обкатанной схеме, с той лишь разницей, что не нужно было тратить время и выливать воду, а выручка была в три-четыре раза солиднее.

Иной раз, правда, люди приносили некондиционные бутылки, например, из-под шампанского. Такие бутылки не принимали, но Зураб и здесь нашёл выход. Он купил в какой-то клинике пару списанных бормашин, посадил за них гравёров, и те, отрезав электроспиралью нижние части бутылок, гравировали их «под хрусталь». В результате, получались достаточно стильные для того времени «хрустальные» вазы и «хрустальные» пепельницы, которые Зураб реализовывал через наш кооператив в качестве «кустарных изделий инвалидов», что позволяло нам не платить налоги с реализации этого товара.

Вот здесь-то Зураб и вспомнил о том, что Зарнадзе – древний княжеский род, и он, Зураб Зарнадзе, имеет полное право титуловать себя князем. А раз так, значит, и его сакля должна соответствовать высокому статусу хозяина: и положение обязывает, и средства на реконструкцию имеются.

Реконструкция прошла быстро и недорого. Нанятые за небольшую плату, а то и за поллитровку, окрестные джигиты коренной национальности снесли в сакле Зураба перегородки, возвели тёплый прируб из бруса, а в большой комнате на месте русской печки был возведён совершенно какой-то готический камин, портал которого напоминал мне главный вход в старый иркутский костёл. Водрузив на стены своего «рыцарского зала» ковры и развесив на них кавказские клинки, Зураб вдруг резко «подсел» на тему антиквариата, и в короткий срок, не без моей помощи, обзавёлся и старинной мебелью, и каминными часами, и подсвечниками, и даже работающим патефоном и креслом-качалкой. Последним «штрихом интерьера» стала покупка щенка дога, которого Зураб нарёк в честь персидского царя Дарием.

Полгода спустя, заходя к Зурабу, я сначала попадал в объятья Дария. Совершенно чёрный, огромный пёс, который рос, буквально, не по дням, а по часам, вставал на задние лапы, а передние клал мне на плечи и норовил лизнуть в лицо. После этой обязательной церемонии батоно Зураб тащил меня в свою «гаастыную», она же – «рицарский зал», и начиналось весёлое русско-грузинское застолье. Забыл сказать, что жена Зураба Галина, была русской, и прекрасно готовила.

Так продолжалось несколько лет. К тому времени мы уже двадцать раз успели перерегистрировать свой кооператив сначала в ТОО, потом в ИП, а потом и вовсе свернуть бизнес. С Зурабом у меня не осталось, собственно, никаких коммерческих дел, и встречались мы, исключительно, как старые добрые друзья-приятели, увлечённые коллекционированием винтажных раритетов.

Возмужал и дог Дарий. Из огромного дружелюбного телёнка, радовавшегося каждому гостю, он превратился в серьёзного пса, проводившего всё своё время в блаженном ничегонеделании возле камина. Мне он, по-прежнему, радовался, но достаточно сдержано. Он лениво начинал стучать своим хвостом-палкой об пол при моём появлении, да во время нашей беседы мог подойти и положить свою тяжёлую голову мне на колени: почеши, мол, за ушком.

Зураб предупреждал:

– Ти буд астарожэн с Дарием, он стал савсэм свырэпый: кошьков на улыцэ ловыт и убывает! Грозный джигит! Я уже всэм сасэдям за их кошков дэнги заплатыл, а он и на ных, на сасэдэв, стал кыдацца! Савсэм звэр стал!

Поэтому, можете представить моё… нет, не удивление, шок! – когда я, в очередной раз заглянув в гости к Зурабу, увидел грозного Дария в компании маленького котёнка! Два зверя, огромный чёрный дог и крошечный котейка серо-зелёной сибирской породы, мирно дремали на коврике перед готическим камином, на котором, к слову, подсвечники теперь громоздились уже шеренгами.

Моё недоумение заметила хозяйка и сразу же предостерегла:

– Только котёнка не вздумай брать! Дарий к нему никого не подпускает, на нас с Зурабом рычит, а на ребятишек даже скалится!

Выяснилось следующее: дети Зураба и Галины, погодки трёх, четырёх и пяти лет, подобрали где-то на улице котёнка и, естественно, принесли его домой. Когда родители увидели это тощее, мяучащее создание, они пришли в ужас. Они слишком хорошо знали, как поступает с кошачьим племенем то огромное чёрное чудовище, что в данный момент дрыхнет у камина, и совсем не желали, чтобы стены их сакли оглашались одновременно плотоядным рыком дога, предсмертными воплями котёнка и истерическим плачем троих напуганных детей. Естественно, тут же начался жаркий спор между родителями и детьми на предмет невозможности оставить лохматого заморыша в доме. Этот-то эмоциональный конфликт поколений и разбудил дога Дария, который встал, подошёл к отчаянно спорившим хозяевам, в наступившей гробовой тишине своим огромным носом стал обнюхивать пищащий лохматый комочек, который держала на руках средняя девочка, а обнюхав, принялся осторожно лизать мордочку котёнка своим огромным шершавым языком! После чего развернулся и отправился к своему лежбищу. Не проявил интереса к добыче.

Решено было пойти на компромисс. Оставить котёнка, но при первом же удобном случае, уболтать кого-то из знакомых забрать животинку к себе, от греха подальше…

Пока шло купание котёнка, дети с восторгом наблюдали за процессом, однако, едва котёнок был вымыт и вытерт, для него наступило самое страшное испытание – испытание детской любовью. Весь день ребятишки гурьбой бегали по дому, извлекали несчастного из всех углов, в которые он норовил от них спрятаться, и принимались гладить его, пеленать, укладывать в кукольную кровать, катать в игрушечной коляске… Одним словом, можете себе представить, что испытал в тот день маленький зверь.

К вечеру глава семьи вернулся домой и по привычке отправился в свой «рицарский зал» смотреть телевизор. Возле кресла на коврике перед камином лежал Дарий. Пёс излучал довольство и умиротворение. Из его пасти торчал кончик полосатого котёнкиного хвостика…

– Я аж пахаладэль! – рассказывал Зураб, – Всо, думаю, сыел Дарый котыка! Ужас! Астарожна нагыбаюс к сабака, гаварю ему: «Дарый, ты – чо!? Аткрой свой рот!» и патыхонэчку аткрываю ему руками паст. А этат малэнкий кот там свэрнульса и спит! У Дария в пасты спыт! Мэня аж в жара бросыла! Гаварю: «Жина, пасматры, гдэ кот спратальса!» – на этих словах Зураб начинает заразительно смеяться, а продолжает Галина:

– Дети его так за день затиранили, что он нашёл-таки единственное в доме место, где можно от них спрятаться – в пасти у дога! И теперь, чуть что, котейка летит через весь дом к Дарию и лезет к нему в пасть! И несчастная собака открывает пасть, впускает его туда и часами лежит, не шевелясь! А котёнок там спит – тепло, темно и безопасно!

Котёнок вскоре вырос, и пасть дога стала ему мала. Но, всякий раз, приходя к Зурабу, я наблюдал эту идиллическую картину: огромный чёрный дог и полосатый сибирский кот, лежащие рядышком у камина…

…Время разбросало нас, и, живя в одном городе, мы виделись с Зурабом всё реже и реже, пока совсем не потеряли друг друга из виду. А недавно, проходя мимо, я увидел, что и сакли Зураба уже нет – всё снесено. Теперь здесь отстроен «историко-архитектурный комплекс» со странным названием «Иркутская слобода», а недавнее прошлое останется только в наших воспоминаниях.

Хармс, менты и первая стипендия

Из цикла «Библиотека Человеческих Органов»

Группа первокурсников приехала из колхоза, и сразу же всем захотелось денег. Обещали же: будет, мол, стипендия! Обещали? Ну, и где она? Делегации, которая в деканат отправилась, говорят: надо, мол, собрание провести, выбрать старосту, протокол составить, принести его сюда. Всех дел-то! Мы же, говорят в деканате, должны на кого-то все эти ваши стипендии оформить, так? А оформлять принято на старосту. Он пойдёт в кассу, получит ваши стипендии и, согласно ведомости, выдаст их вам. Понятно?

Чего уж непонятного? Не ясно другое, где взять такого альтруиста, который по доброй воле на это дело подпишется? Головной боли этой никому и даром не надо, дураков таких на первом курсе среди журналистов нет! И вопрос о выборе старосты повисает в воздухе. Вместе с ним повисают в воздухе уже начисленные стипендии.

Мне уже потом рассказывали, как эти выборы готовили. Просто перед первой парой договорились, кто, дескать, сегодня на лекцию позже всех придёт, того, мол, и выбираем единогласно старостой! Скажем человеку, что мы ему всецело доверяем, что его моральные и деловые качества не вызывают сомнений у коллектива. Человеку будет приятно, а всем остальным будет стипендия! Так они и договорились.

По-моему, эта идея была несправедливой с самого начала, ибо ставила меня в заведомо проигрышное положение. Чисто теоретически можно было предположить, что именно в этот день на первую лекцию опоздаю не я, а Олег Онохонов. Такая вероятность существовала, и свой пяти-семипроцентный шанс быть избранным на должность старосты Онхонов тогда имел. Но конкурировать со мной по части опозданий Олег явно не мог. Уж не знаю, почему получалось именно так, а не иначе, но, живя в четверти часа ходьбы от нашего университетского корпуса, я фатально опаздывал на лекции. Возможно, это связано с каким-то, присущим только мне, хронокретинизмом. Лекции могли начинаться и в 12.30, и в 14.00 и даже в 15.40, я же всё равно являлся с получасовым опозданием. Исключение составляли лишь те случаи, когда первая лекция по какой-то причине переносилась или отменялась, а я, не предупреждённый об этом заранее, являлся на неё. Как правило, в эти дни опоздавшим был Олег Онохонов. Он опаздывал на лекции ровно на пятнадцать минут.

Выбрали меня. Почтили доверием на свою голову. Мне бы догадаться, понять намёк. Когда мои однокурсники планировали этот коварный коллективный заговор против ничего не подозревающего ребёнка, в аудитории находилась и наша преподавательница, Светлана Семёновна Аксёнова. И милейшая Светлана Семёновна, едва я переступаю порог аудитории ровно через полчаса после начала лекции, поворачивается ко мне и произносит с каким-то язвительно-торжественным видом: «Хм! Начальство у нас не опаздывает, начальство у нас, стало быть, задерживается? Ну-ну… Проходите, Роман, проходите…» И я прохожу, совершенно ни о чём не подозревая, и конспектирую лекцию. И пребываю в блаженном неведении до конца этого злополучного дня. Ну, а потом… Понятно всё, одним словом.

Ладно, выбрали, значит, выбрали. И, значит, нужно идти в административный корпус получать стипендию на всю группу и на следующий день раздавать её дражайшим однокурсникам. Касса, которая выдавала старостам стипендии, работала, почему-то с 17.00. до 19.30, и, отсидев положенное время на лекциях, тихим октябрьским вечером шагаю я по Набережной в сторону административного корпуса Университета. И встречаю Болдырева с собакой Найдой на поводке.

– Привет! – говорит Болдырев, – ты никуда не торопишься? А то, пойдём, пройдёмся, Найду прогуляем! Мы с ней на Конный остров собрались, идём с нами!

– Идём, – говорю, – только сначала в Универ зайду, степешку на группу получу и пойдём!

Этого Болдырева я знал ещё с первого класса. И его, и меня в школьные годы гоняли в областной дворец пионеров, и там нам давали учить разные стихотворения, и потом выставляли со сцены приветствовать этими стихотворениями разные районные партийные конференции, которые регулярно случались в городе. А потом, класса с пятого или шестого, мы с ним ещё и в одной школе учились, а потом ещё и в одном корпусе Университета. Он, правда, был на три года старше и учился на историческом, а я на журналистике. Из-за того, что у историков и филологов занятия шли в разные смены, мы с этим Болдыревым в Универе почти не пересекались, а пересекались на разных рок-концертах и на разных подобных тусовках. А собаку его, породы колли, Игорёхина мама на улице нашла. Собака к ней просто подошла, и всё. Найденную собаку назвали Найдой, и вот теперь Игорь Болдырев выгуливал её каждый вечер на острове Конном и на Набережной…

Болдырев тогда Даниила Хармса для себя открыл. Помните, наверное, про математика, который достаёт из головы шар, достаёт из головы шар, достаёт из головы шар, достаёт из головы шар… И про Андрея Семёныча, который требует, чтобы тот положил его обратно, положил его обратно, положил его обратно, положил его обратно… Ну, конечно же, помните! Так вот, Игорь открыл для себя этого самого математика с его шаром из головы, и всю дорогу на остров Конный на правах старшего товарища занимался моим просвещением. Пересказывал всё это в лицах, делал рукою жесты, словно из своей головы сейчас шар достанет, и вообще, приобщал молодое поколение в моём лице к сокровищам отечественного дадаизма.

Солнце уходит за горизонт, пахнет опавшими листьями и стоячей водой протоки, и грибами пахнет, и воздух по-осеннему прозрачен… Собака породы колли по прозвищу Найда резвится на пустынном острове, а мы с Болдыревым идём по самой его кромке, по берегу, и Игорь мне всё это рассказывает. Он, надо сказать, вообще, в годы ранней юности много всякой хорошей музыки и хороших книг мне подсовывал, и спасибо ему за это.

А география Конного острова такова, что по берегу, который обращён к центральному фарватеру Ангары, идёт дорога. Не асфальтированная и не насыпная, просто кто-то здесь время от времени на машинах ездит. Менты, например, ездят. Где-то на другой оконечности острова, если верить слухам, есть какой-то древний и ветхий деревянный мостик через протоку, вот по нему-то менты на остров и заезжают, и патрулируют территорию – мало ли? Вдруг кто-нибудь кого-нибудь насилует или убивает в кустах? Конный остров место красивое, но пустынное. Наверное, потому и красивое, что пустынное…

Ещё бывало, что менты вывозили на остров в своих «бобиках» мелких правонарушителей, уличных хулиганов или «кухонных боксёров». Они выволакивали их из «стакана», от души месили кулаками, ногами и дубинками, а потом, закончив «профилактическое мероприятие», уезжали, бросив избитое тело на острове, и предоставив ему, избитому телу, возможность самостоятельно добираться до места постоянного проживания. Время от времени, уже выгуливая здесь своих собак, я издалека видел такие «профилактические» расправы над гражданами, и Болдырев их видел и рассказывал об этом мне. Поэтому, сами понимаете, ни у него, ни у меня не было во время прогулки по Конному острову никакого желания встречаться с чинами совецкой милиции. Но встреча эта, всё же произошла, и она едва не стала фатальной для дражайших моих однокурсников, алчущих стипендии.

В какой момент на нашем горизонте возник ментовский «бобик», мы и сами не заметили. Он пылил по острову, по этой дикой дороге навстречу нам, но был ещё достаточно далеко. А мне, как на грех, извините уж, понадобилось на пару секунд отойти, спуститься под бережок… Я и спустился, извинившись перед Игорем за то, что пришлось прервать его пересказ увлекательнейшей истории про некоего Михайлова, который ложится спать и видит во сне сидящего в кустах милиционера… Короче говоря, я оставил на попечение Игоря свой «дипломат», а сам удалился. А когда через полминуты поднялся обратно на дорогу, из кустов на своём рыдване выскочили уже не хармсовские, а реальные милиционеры. Они, видите ли, увидели, что я спускаюсь под берег, и решили, что я хочу от них скрыться. Они дали по газам, и уже через полминуты настигли нас. И тут я из кустов появляюсь…

– КТОТАКИЕЭЭЭ?! – орёт выскочивший из «бобика» здоровенный, красномордый старшина, – ЧОЗДЕСЬДЕЛАЭЭЭ!

Это он спрашивает, кто мы такие и чего здесь делаем.

– Собаку, – говорит Болдырев, – выгуливаем.

Найда уже подбежала к нам, и видно по ней, что подъехавшие менты ей совсем не нравятся. Да, впрочем, кому и когда они нравились-то?

– ДАКУМЕНТЭЭЭ! – опять орёт мордастое существо в фуражке, – ПРЭДЪЯЫТЭЭЭДАКУМЕНТЭЭЭ!!!

Это он, значит, требует, чтобы мы документы предъявили. И мы лезем в карманы за документами.

Здесь самое время вспомнить добрым словом ещё одного моего друга юности, отставного майора Андрея Васильева. Андрей тогда работал начальником какого-то оперативного комсомольского подразделения ДНД, и однажды выписал мне красную «корочку» – удостоверение, в котором была вклеена моя фотография, и в котором говорилось, что я являюсь секретарём группы этих самых комсомольцев-дружинников. Я, к слову, даже и в комсомоле-то никогда не состоял, а о ДНДшном патрулировании и вовсе молчу. Но Васильев мне эту корочку буквально навязал: дескать, мало ли, что, вдруг, да пригодится?

Удостоверение пригодилось, ох, и пригодилось же оно! Едва его увидев, милицейский старшина хотя бы начал членораздельно разговаривать. Собственно, ему уже было ясно, что мы именно те, за кого себя выдаём: обычные студенты, которые пришли на остров не безобразия нарушать, а всего лишь для того, чтобы собаку выгулять. Но врождённые совецкие инстинкты и правоохранительные рефлексы не позволяют старшине вот так, просто, взять, да и уехать на своём рыдване, оставив нас в покое. Он видит мой «дипломат», и, продолжая держать в руках моё удостоверение, говорит уже спокойным, но всё ещё официальным голосом:

– Портфель откройте.

Я открываю. Там лежат книги, толстые тетради, ручки, а из приделанного к крышке «дипломата» кармашка высовывается здоровенная пачка трёх и пятирублёвых купюр, стипендия группы 3181 отделения журналистики филологического факультета Иркутского Государственного Университета, из названия которого только за год до того убрали приставку «им. А. А. Жданова».

Мент нагибается, долго молча смотрит на содержимое студенческого портфеля, потом смотрит на меня и нехотя произносит:

– Ладно, можете закрыть. Свободны.

Он, значит, уезжает, а у меня начинается самая натуральная истерика. Я гляжу в недра своего «дипломата», вижу пачку денег, и мой жизнерадостный смех оглашает пустынные просторы острова:

– Смотри! – кричу я Болдыреву, – смотри! Он три минуты глядел туда и не заметил! НЕ ЗАМЕТИЛ ДЕНЕГ! Представляешь, что было бы, если бы он заметил эту пачку? Да он бы меня слушать не стал! Дал бы под дых, забрал бы деньги, и поминай, как звали!

– Или, в лучшем случае, отвёз бы нас в отделение, – подхватывает Болдырев, – а там мы бы с тобой очень долго объясняли, почему мы пошли гулять с собакой, имея в «дипломате» почти годовую зарплату среднестатистического инженера!

– Да нет, тут не среднегодовая, здесь меньше… – я лезу в недра портфеля, чтобы посмотреть точную сумму, но здесь смех Болдырева обрывается. Он смотрит на меня, потом в недра портфеля и вдруг произносит: