Могила Густава Эрикссона

Хотелось в рай, да чтоб без сдачи,

А вышло – мордой в окоём.

Сыграй нам, сёгу, на сякухачи,

А мы с братками подпоём.

Б.Г.

ГЛАВА 1. ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ.

Принято у теперешних модных писателей начинать свои новые творения хлёстко и агрессивно. Так, чтобы с первых слов завладеть вниманием читателя и заявить со всей прямотой – это не просто новая книга, это новое слово в отечественной словесности. Да что там новое слово, нет – новая концепция. Ну, например, «Народ в уральской деревне, где я родился, был настолько суров, что первые нематерные слова я услышал в армии от нашего прапорщика». И ты захвачен. И ты с самого начала и до самого конца неотступно следишь за повествованием о человеке героической судьбы. А может быть и совсем не героической судьбы, а какого-нибудь сентиментального чмо, прекрасно осознающего весь ужас происходящих в мире перемен и ту фатальность, которую эту перемены несут ему. И вот он осознаёт весь этот ужас и всю эту фатальность, но поделать с этим ничего не может, а предпочитает детей воспитывать посредством походов по горным рекам и пения Визбора у костра. И уже потерпев полное жизненное крушение он остаётся самим собой и, тем самым, одерживает великую моральную победу сразу над всем. Но дело даже не в победе, а в том, чтобы хлёстко и агрессивно начать и захватить.

Вот и я хотел начать так же. И даже начало придумал.

– Самуил Яковлевич, ви можете сказать за свою жизнь в двух словах?

– Могу, Фима, могу…

– Таки и?

– За чито?!

Но, поскольку я не имею никакого отношения к великому народу и к его не менее великому юмору, да и вообще с юмором у меня дела обстоят неважнецки, то придётся начать моё повествование буднично и прозаично, тем более что речь идёт о банальной жизни обычного человека.

Чем мне только не приходилось зарабатывать на жизнь, когда я вышел на пенсию. А на пенсию я засобирался на шестом году моей славной работы в качестве начальника оперативно-розыскной части окружного управления, после того как меня тряханул инсульт, и ровно через год после моего знакомства с микроинфартом. А надо сказать, что микроинфарта я в 14-м году совсем не почувствовал, а инсульт в 15-м был неизбежен, как крушение мирового империализма, при том, чем занималась моя ОРЧ. Организованные разбои, уличные грабежи, квартирные кражи, кражи автомашин, мошенничества в области приватизации недвижимости и ещё всякая более мелкая фигня далее по списку… Короче, что бы не случалось на территории моего богоспасаемого округа, – всё доставалось мне, а у меня под рукой было всего пять отделений и четыре непосредственных начальника, трое из которых – законченные подонки. Поэтому спал я часа по четыре в день, а выходных у меня просто не было. И инсульт мне тот светил, как торжественная клятва пионера у портрета дедушки Ленина.

И хотя человек я самый что ни наесть заурядный, всё то у меня не как у людей. И этот инсульт тоже. Обычно люди моего возраста после таких штук либо превращаются в полуовощей, либо становятся постинсультниками, которые всю свою оставшуюся жизнь делятся секретами своего чудесного выздоровления и ведут здоровый образ жизни. Когда же меня увезли в наш госпиталь на Войковской, я лежал и наслаждался тишиной и тем, что не надо ничего раскрывать, решать проблемы, разруливать ЧП по личному составу, что-то кому-то докладывать. А главный кайф был в том, что мой телефон заткнулся и я мог спокойно засыпать.

И ещё мне свезло с лечащим врачом. Мною занялся заведующий отделением, мужик приблизительно моего возраста и сильно пьющий. Не знаю, чем он там меня колол и пичкал, но уже через неделю я перестал мычать и у меня закончились провалы в памяти, а через две недели мы с ним по вечерам распивали коньячок в его кабинете, и он втирал мне:

– Давид Маркович, – говорил он мне своим тяжёлым баском, а я совсем-таки никогда не был похож на Гоцмана, ну может быть только внутренне и чуть-чуть, – Давид Маркович, тебе курить то бросать нельзя совсем! Как бросишь – так тебе хана. Ты только постарайся, голубчик, вместо двух то пачек выкуривать одну. Хотя, что я говорю при твоей работе.

Потом он смачно выпивал стаканчик коньяку и, затянувшись, продолжал:

– А работу ты свою, мил человек, бросай. Если между нами, Юрок, всё – кранты! Ресурсик то уже выработан. И главное вот что – ходи.

Врач мне сказал ходить, я и ходю, как говорил тот самый Давид Маркович. А дело было в конце сентября. Осень в том году выдалась лучезарная. Госпиталь граничил с Тимирязевским парком, и я уже через две недели каждый день добредал вдоль Жабенки до Большого Садового пруда, поглядывая на полуразрушенный грот, в котором нечаевцы убили бедного студента Петровской академии Ивана Иванова, подарив отличный сюжет Фёдору Михайловичу Достоевскому.

Я бродил по Тимирязевскому парку и смотрел на переливающийся под солнцем яркий пёстрый ковёр из опавших листьев. И думал о своих жизненных силах, которые на излёте, об осени моей жизни и о том, что яркое и солнечное бабье лето скоро сменится холодными и промозглыми октябрьскими дождями. А потом ноябрь, небо цвета дождя, эмалированный бак с манной кашей, перевернувшийся над головой, и… И всё. А ещё думал, что ждёт меня дома по возвращению из госпиталя. Дома меня ждали жена и сын.

Жена у меня женщина редкостной красоты и необыкновенная умница, совершившая в своей жизни одну единственную глупость, когда вышла за меня замуж. Вот уж года как четыре мы жили с ней в абсолютно разных плоскостях. Я так озверел от недосыпа, отсутствия отдыха и постоянного страха (а надо вам сказать, работёнка у меня была и правда страшноватенькая), что хотелось превратиться в ребёнка, и чтоб тебя жалели и укрывали тебя от невзгод, как Богородица своим покровом. А ей было нужно, чтобы рядом был мужчина, а не подполковник полиции, который бы уделял внимание, восторгался бы, решал бы проблемы, да просто зарабатывал бы деньги и достойно содержал семью.

Я хоть и получал по тарифной сетке тысячи на полторы больше, чем начальник розыска округа, но содержать на мою зарплату семью, да ещё достойно? Не делайте мне смешно… Не верите? Пойдите поработайте в полицию. Нет, до 12-го года всё было относительно неплохо. Но дальше государство решило с учётом общественного мнения, что вся коррупция у нас окопалась в органах внутренних дел, и решили сделать из милиционеров полиционеров. При этом доходчиво объяснили, что полиционер – это не оборотень в погонах, это такое существо с нимбом и крылышками, которое, по крайней мере, в Москве живёт на одну зарплату. Кто не понял, а таких было довольно-таки много, тому объяснили повторно и дали время на осмысление: кому пять лет, кому восемь, а кому и все двенадцать.

Я всегда был мальчик умный, мне ничего по два раза объяснять было не нужно. Из окна моего кабинета и так всегда хорошо был виден Нижний Тагил.

ГЛАВА 2. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

А ведь так всё красиво начиналось! Женился я поздно, мне тогда уже 36 было. К тому времени тот, кто писал сценарий моей хромой судьбы, вдарился в жесточайший творческий кризис и дал мне два года передышки. Я работал тогда в окружном отделе по борьбе с организованной преступностью, числился заместителем начальника одной из оперативно-розыскных частей, а фактически был начальником штаба этой серьёзной организации. Подразделения по борьбе с организованной преступностью находились на отшибе криминальной милиции, там было много свободы, но была и совершенно конкретная задача, поставленная государством. Государство недвусмысленно заявило, что ОПГ у нас в стране только одна, а все остальные организованные преступные группировки, которые в неё не вписываются, потихоньку-полегоньку должны отходить в прошлое. Над чем, собственно, БОПы и работали. А при такой узкой специфике отдельный штаб был, конечно, нужен. Вот я и штабовал. И вы не представляете себе, с каким наслаждением после долгого ужаса работы на земле я сочинял протоколы оперативных совещаний с решениями, рисовал таблицы с графиками и проверял дела оперативного учёта. А поскольку всё это было весьма необременительно, у меня оставалась уйма времени для каких-то своих тем, которые совесть вовсе не отягощали, но позволяли жить на вполне достойном уровне. Да, главное забыл сказать. Сценарист моей хромой судьбы тогда так раскис и расслабился, что мне и с руководством крайне повезло. Начальник нашего отдела Виктор Палыч был настолько на своём месте, что мог позволить себе быть самим собой, что в нашей системе большая редкость. А сам по себе он был реальным человечищем. Именно о таких сказано: «Полковник наш рождён был хватом». Его заместитель Сергей Борисович, хоть в генералы и не метил, зато был эрудирован и умён, чёрт, до такой степени, что как-то умудрялся при нашей работе обходиться без цинизма.

Короче, я блаженствовал. Именно тогда я и встретил свою Лануську. Как мне показалось – совершенно случайно. У Сергея Борисовича был День Рождения. Собрали с руководителями деньги на подарок, и Виктор Палыч принял решение, над которым потом все втайне похихикивали.

– А давайте подарим ему что-то такое, чтобы ему надолго запомнилось, – предложил он. – О! Знаю! Давайте ему купим хорошую картину.

Руководители отдела начали закрывать рот и лица вообще и прилагали все усилия, чтобы не съехать от смеха под стол. Что не говори, подарить старому оперу на ДР картину, да ещё хорошую… Ну это по крайней мере оригинально, точно надолго запомнится. Не обращая внимания на общую резвость и оживление, как будто ничего и не происходило, Виктор Палыч продолжил:

– Вот только жалко, что вы, бакланы, в живописи ничего не смыслите. Пожалуй, кроме Юрий Владимирыча (Юрий Владимирыч – это я). Юрок, – он поглядел на меня взглядом, не подразумевающим возражений, – я тебе покажу магазинчик на Вернисаже, там действительно хорошие картины продаются. А ты уж, как человек с тонким художественным вкусом, сформировавшимся после третьей ходки, и большой ценитель антиквариата (кстати, ещё раз услышу о твоих гешефтах на Вернисаже, поедешь стране спички заготавливать) подбери что-нибудь подходящее и достойное.

На следующий день наш полковник показал мне этот магазин на Вернисаже, и я пошёл выбирать подарок Борисычу. Первое, что мне бросилось в глаза, это то, что живопись там продавалась действительно профессиональная. Хозяйка была весьма обходительной дамой лет пятидесяти с серьёзными остатками былой красоты. А потом мне стало не до живописи, и не до хозяйки, и, как не стыдно признаться, не до Борисыча тоже. В углу магазина я увидел молоденькую девушку, корпевшую над какими-то бухгалтерскими документами. Помню только, что спросил у неё что-то, а она встала из-за стола и стала мне показывать какие-то картины. Когда она встала, я страшно расстроился, – она была выше меня на целую голову. «Во, жирафа», – подумал я. А дальше ничего не помню. Обнаружил я себя в своём кабинете, горестно стряхивающим пепел за окно. На столе у меня стояла неизвестно откуда взявшаяся и наполовину початая бутылка коньяка, а в углу стояла купленная Борисычу в подарок от друзей и соратников картина. Я ещё подивился, как я в таком состоянии умудрился выбрать такой симпатичный и правильно написанный городской пейзаж с видами Монмартра.

Как в своё время метко заметил Николай Васильевич – «И пропал казак». Две недели я мрачнел, зеленел и покрывался фиолетовыми пятнами, что было вполне нормально для закоренелого старого холостяка. Потом плюнул на всё и, в соответствии со статьёй 285 УК РФ, решил злоупотребить служебным положением. Всю ночь писал письмо, потом созвонился и встретился с хозяйкой магазина. Дама, конечно, отметила лёгкий флёр пизданутости, витающий над моей персоной, но письмо передала. А на следующий день мне позвонила Лануська и согласилась встретится со мной в воскресенье.

Я тогда, что называется слегка приподнялся с трамвая, поэтому повёл мою девочку в очень хорошую итальянскую кафешку на «Третьяковской». Мы целый вечер говорили о живописи. С тех пор я точно знаю, что живопись до добра не доводит и очень сочувствую всяким там Гогенам, Левитанам и прочим Врубелям. А уже на третьем свидании, ещё не перейдя на «ты», мы вовсю целовались. Недель через пять я сказал ей: «А выходи за меня замуж, давай жить вместе». Лануська воодушевлённо ответила, растягивая гласные: «А давай!»

Тогда мне казалось, что всё произошло само по себе, случайно, по воле провидения. Теперь, по прошествии стольких лет, мне понятно, что провидение действительно при делах. Именно оно послало мне начальником отдела доброго и небезразличного к чужой судьбе человека, что в формате нашей системы равносильно выигрышу в лотерею. Виктор Палычу нравилось, что у него начальник штаба старый боевой опер, к тому же умник. И очень не нравилось, что этот умник – человек неприкаянный и одинокий, как перст, который может просто от скуки надраться до положения риз и накуролесить такого, что не в сказке сказать, не бульдозером убрать.

Два года всё было, как в сказке со счастливым концом. В 2008-м родился Тимошка. А незадолго до этого в октябре нас с Лануськой занесло в зоопарк. Было уже холодновато, но зверюшки всё ещё бродили в вольерах. У Лануськи уже был такой хорошенький животик. И её напугал жираф: когда мы стояли у его вольеры, он подошёл к ограде, перегнул шею и наклонил свою огромную морду почти к её голове. «Не бойся, моя маленькая жирафа, – успокоил я. – Это он просто увидел себе подобного, присмотрелся и заявил – это наша девочка».

Сказки сказками, но

Если все черпают счастье полной миской,

Если каждый жизнерадостен и весел,

Тётя Песя остаётся пессимисткой,

Потому что есть ума у тёти Песи.*1

Подул ветер перемен и потихоньку начал сбивать с ног.

Все мы в отделе были уверены, что в очень скором времени наш Виктор Палыч сделается начальником криминальной округа, а там, глядишь, и генералом. И век свободы не видать, не было бы генерала заслуженней, компетентней и авторитетней. Да только забыли пацаны, в какой стране они живут. Если и вы запамятовали, – напомню: в постсоветской России. Поэтому Виктор Палыч наш генералом не стал, а в результате безобразной интриги был вынужден уйти с должности и вообще из округа. В другом округе он прослужил недолго и ушёл на пенсию. А начальником криминальной у нас стал тупенький, нагленький, не очень профпригодный, зато прущий к карьерным высотам, как танк прорыва, человечишка, который потом очень быстро добрался до генеральских высот. Пидорасом его не назову. Я, конечно, гомосексуалистов как-то не очень… Но и оскорблять их такими сравнениями, думаю, лишнее.

Я, когда узнал, что Палыч ушёл на пенсию, окончательно понял, что высоких карьерных вершин в нашей системе мне не достичь. Профессионализм, честь и совесть – непреодолимые преграды на пути к ним. И ещё одно случилось у меня огорчение. Вместе с Палычем в другой округ ушёл Борисыч. Серёжка и Витька вместе прослужили двадцать с лишним лет, ещё с простых оперов на земле, и решили эту добрую традицию не нарушать. А мы с Борисычем постоянно вместе курили, пили кофе, говорили за жизнь. В общем, цену другу понимаешь только тогда, когда жизнь вас разводит.

На место Виктор Палыча в наш отдел пришёл новый начальник, молодой, энергичный и подающий надежды. Будучи парнем весьма прагматичным, он сразу впарил мне в виде лёгкой нагрузки к штабу отделение по противодействию и пресечению криминальной деятельности лиц категории «воры в законе». Я не спрашиваю, знаете ли вы что это за зверь и с чем его едят, и не хочу уточнять, представляете ли вы воров в законе по дебильным сериалам о ментах и бандитах или действительно что-либо знаете о криминальной России. Просто секите пафос. В то время у отделов по борьбе с организованной было всего три показателя, которые надо было выполнять, как торжественное обещание на могиле Падлика Морозова: за год надо было направить в суд одну 209-ю, одну 210-ю и отправить на кичу двух лиц категории «воры в законе», зарегистрированных или проживающих на территории оперативного обслуживания, то бишь по одному за полгода. Бесполезно объяснять, что это за линия работы. Просто сказочку вам расскажу. Представьте себе, что вы охотитесь на призрака, которого никто не знает и никто никогда не видел. Но если вы начнёте этому призраку докучать, он может вас раздавить, как какую-нибудь надоедливую мошку. В общем, как я убедился на практике, охотится на призрака можно только с помощью других призраков.

Ох и намучился я за те два года, пока этим занимался! Но скажу вам в оправданье: из всех московских окружных отделов по борьбе с организованной преступностью план по ворам в законе выполнял только мой. И довольно об этом.

А потом пришёл 10-й год, государство решило, что задача по устранению конкурентов решена, и стали расформировывать подразделения по борьбе с организованной преступностью. Я не стал дожидаться окончания этого увлекательного процесса и стал заведовать в окружном отделе уголовного розыска той самой оперативно-розыскной частью, которая занималась разбоями, грабежами, квартирными кражами, кражами автомобилей, мошенничествами общеуголовного характера и прочей хернёй. В округе у меня сложилась репутация человека с отвратительным характером и совершенно неформатируемого, но профессионала крепкого. Должность была не политическая, желающих везти весь этот воз на себе не находилось. Поэтому на протяжении нескольких лет начальнику полиции округа Сергею Ивановичу (на самом деле очень душевному и доброму русскому мужику), а мы сидели с ним на одном этаже, приходилось мириться с тяжёлым табачным дымом из моего кабинета. А также с моим не совсем русским происхождением, в результате которого по утрам из моего кабинета бравурно играл «Ди Фане Хох», а в минуты тихой грусти – «Лили Марлен», сопровождаемая коньячным перегаром.

Огорчало и то Сергея Ивановича, что вместо портрета нашего Президента, который должен висеть в кабинете каждого уважающего себя руководителя, в моём кабинете висел прекрасно написанный портрет молодого БГ, подаренный мне хозяйкой магазина, в котором я познакомился со своей Лануськой. Правда этот портрет всё-таки пришлось снять по указанию нашего генерала, о котором я писал выше. Но после того, как на место Гребенщикова я повесил маршала Щёлокова, генерал стал побаиваться заходить в мой кабинет.

А больше всего огорчало Сергея Ивановича, когда заходили к нему его заместитель по оперативной работе и начальник отдела уголовного розыска и спокойно и аргументированно объясняли ему, что они не могут работать с человеком, который не просто считает их подонками и пидорасами, но ещё и не считает нужным особо своё мнение скрывать. Вот тут Сергей Иванович начинал орать, а он был очень вспыльчив. Минут пятнадцать он, обычно, ревел раненным зубром, постепенно выходя на запроектированную мощность. А потом неожиданно успокаивался и соглашался с тем, что, таки да, Ершова надо убирать. И неожиданно спрашивал у своих зам по опер и начальника розыска, кто из них будет делать первое место по городу по разбоям, грабежам, а также по линиям министерского контроля – по квартирным кражам и кражам авто. После этого зам по опер и начальник розыска уходили грустно и его не беспокоили этим актуальным вопросом по полгода, а то и больше.

А я всё работал, работал и работал. Всё раскрывал, раскрывал и раскрывал. И решал проблемы, и разруливал ЧП по личному составу. Воспитывал и обучал личный состав. И раздавал по утрам этому личному составу оплеухи, подзатыльники и зуботычины, когда у меня переставало укладываться в голове, как в уголовном розыске округа могут работать такие дебилы, олигофрены, бездельники и мажоры. И орал матом на русском, немецком и латышском доводя себя до полного исступления. Думаю, если бы Адик Шикльгрубер услышал некоторые концовки моих выступлений на утренних оперативках, он бы нервно закурил в сторонке и так бы и остался неудачливым художником, пишущим пейзажи, на которых нет людей. Но Адик моих выступлений не слышал, зато частенько их слышал Сергей Иванович, прибегал ко мне в кабинет, что было весьма не просто при его комплекции, разгонял всех на хер, давал подзатыльник уже мне, после чего долго отпаивал меня коньяком. Я успокаивался и, оставшись в кабинете один, долго смотрел за окно.

Окно моего кабинета выходило во внутренний двор управления, и не было в этом дворе ничего примечательного, кроме огромной старой китайской яблони. Яблоки на ней каждый год были разного цвета, то красные, то жёлтые, то невероятно кремового цвета, и висели до самой поздней осени, а то и до середины января. И я смотрел на эту яблоню и размышлял о жизни представителей романтических профессий. Люди, которым постоянно не хватает адреналина, полагают, что их жизнь безумно увлекательна и расцвечена яркими красками. А на самом деле, когда у тебя не жизнь, а сплошная романтика, года через полтора, ну максимум через три, вся эта романтика превращается в сплошную рутину. И поверьте мне, нет ничего скучней и заскорузлей романтической рутины. Это как не прекращающаяся зубная боль.

А ещё года два перед тем, как меня тряханул инсульт, я ловил себя на мысли, что я живу чужую жизнь. Как актёр, который играет роль, а своей-то жизни у него нет совсем. Что бы было, если бы Высоцкий просто играл Жеглова и всё? А у меня получалось именно так. Жизни не было. Был только вопрос «когда всё это закончится» и небо с овчинку.

С домом было ещё хуже. Туда я приходил только побриться, переодеться и поспать, хотя поспать удавалось редко – минимум три дня в неделю ночью я уезжал на место происшествия. А главное, зачем я приходил домой, – повыть. Не как волки воют, а как воет несчастная старая собака, которая уже не может охранять двор, и поэтому злой хозяин прогнал её со двора подыхать. И мне очень нужна была Пресвятая Богородица с её покровом.

А моей Лануське нужен был муж. И не её вина, что она не Пресвятая Богородица. Она везла на себе дом, семью, ребёнка, а муж её был женат на своей работе. Пока были деньги, всё ещё было как-то ничего. Но после реформы органов внутренних дел в 12-м году, когда государство укрепило наше благосостояние, и денег совсем не стало, всё пришло к весьма хреновому положению. Раза четыре мы заговаривали о разводе. Но всё-таки пришли к тому, что Тимка должен расти в полной семье, потому что дети из неполных семей очень несчастливы. Тимку мы оба любили, на том и сошлись.

Любить то я сына любил, но я его почти не видел. Когда я уходил на работу, он ещё спал. Когда приходил с работы, он уже спал. В те редкие выходные, которые у меня выдавались, мы, конечно, гуляли вместе. Но это был как какой-то сон, идущий в разрез с моей ролью легендарного сыщика.

Вот с такими невесёлыми мыслями возвращался я из госпиталя домой.

ГЛАВА 3. ЛИРИЧЕСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ.

После выписки из госпиталя мне дали две недели на полное восстановление. Всё-таки инсульт – это вам не хухры-мухры. Откуда появилась эта идея поехать в Смоленск – убей Бог, не вспомню. Не то, чтобы мне не приходилось путешествовать по России. Очень даже приходилось, когда я ездил в командировки, работая опером и начальником розыска на земле. Только, поверьте мне, когда охотишься на человека, а это самое опасное порождение фауны, тебе уж точно не до красот, не до истории и не до архитектуры. Когда мне разрешали уйти в отпуск, мы сразу с Лануськой ехали заграницу. Не потому, что мы заграницу так любим, а по банальной причине. Несколько раз я на собственной шкуре убеждался, если ты не улетел куда-нибудь подальше, на третий день тебя вытащат на работу, и там ты свой отпуск и проведёшь.

Заграницей у меня тоже всё было не как у нормальных людей. Море я люблю, но без фанатизма, поэтому целыми днями жариться на пляже не готов. Надираться до животного состояния на халяву и пугать представителей народов, которым это не вполне свойственно, – это точно не моё. Халяву не люблю от слова «совсем», а надираться ненавижу. Вы спросите, а как же коньяк? А коньяк – это лекарство от аллергии на работу. Набирать на шведских столах по семь тарелок и потом с трудом, давясь, запихивать всё это в себя, утверждая в сердобольных немцах стойкое убеждение, что в России до сих пор голод? Как-то я равнодушен к еде. Моя замечательная служба приучила меня к тому, что есть надо только тогда, когда очень хочется, а когда я работал на земле это «очень хочется» наступало на вторые-третьи сутки. И с языками у меня всё не так, как у моих нормальных соотечественников, которые очень гордятся, выучив выражение «уан бир». Немецкий у меня второй родной, английский знаю, хорошую спецшколу заканчивал. Вот турецкий знаю плохо, но тоже вполне достаточно, чтобы разговаривать с местными жителями в Турции или на Северном Кипре. Лучше всего я, конечно, ботаю по фене, но заграницей это мне не пригождается.