Перерождённая в злодейку: Хроники баронессы

И теперь Лиза стояла на коленях перед девочкой, которой тоже никто не помог, и говорила:

— Матильда, прости меня.

Тишина.

Огонь потрескивал в камине. Котёл булькал. Где-то за стеной скрипнула дверь.

— Прости меня за каждый раз, когда я на тебя кричала. За каждый раз, когда бросала в тебя вещи. За тот раз… — Лиза запнулась, потому что память Элоизы подсунула ей картинку, от которой стало дурно: рука, летящая к лицу, — за тот раз, когда я тебя ударила. Ты ни в чём не была виновата. Ни в чём. Виновата была только я.

Матильда стояла, не двигаясь. Нож в её руке замер. Глаза — светлые, зелёные, окружённые россыпью веснушек — были огромными.

— Я не прошу, чтобы ты простила меня прямо сейчас, — продолжала Лиза. — Я не заслужила прощения. Может быть, никогда не заслужу. Я прошу только об одном: дай мне шанс стать другой.

Из глаз Матильды покатились слёзы — беззвучно, крупными каплями, по веснушчатым щекам. Она не всхлипывала. Не утирала их. Просто стояла, и плакала, и смотрела на Элоизу, которая стояла перед ней на коленях, — и не понимала, не могла понять, что происходит.

Берта тоже смотрела. И на лице у неё — на этом широком, красном, жёстком лице — было выражение, которое Лиза не сразу опознала. Потом опознала.

Замешательство.

Берта была замешана. Берта, которую не приводило в замешательство ничто — ни дохлые мыши в муке, ни пьяные конюхи на кухне, ни визит налогового сборщика, — Берта смотрела на Элоизу де Грасс и не понимала, что видит.

Долгая, оглушительная пауза.

Потом Матильда — маленькая, перепуганная, шестнадцатилетняя Матильда — сделала то, чего не делала ни одна служанка ни одной злобной барышне в истории этого мира.

Она протянула руку.

Красную, потрескавшуюся, пахнущую репой руку — и помогла госпоже подняться с колен.

---

Лиза вышла из кухни с куском хлеба и яблоком. Хлеб — грубый, ржаной, корка как подошва, но мякиш внутри — тёплый и пахнущий так, как не пахнет ни один московский батон: дровами, закваской, временем.

Она не украла. Она попросила. Сказала: «Берта, можно мне хлеба и яблоко? Пожалуйста». И «пожалуйста» было ключевым словом — настоящая Элоиза его не знала.

Берта дала. Молча. Но взгляд её — оценивающий, тяжёлый — стал чуть другим. Не мягче — внимательнее. Как будто кухарка увидела что-то новое и пока не решила, что с этим делать.

Нормально. Пусть думает. Думающий человек — потенциальный союзник. А мне нужны союзники. Все, какие найдутся.

Лиза откусила хлеб и пошла наверх, жуя на ходу. Тело требовало еды — остро, болезненно, — и она поняла, что настоящая Элоиза была голодна постоянно. Не из-за того, что её не кормили — за общим столом она ела вместе со всеми, — а из-за того, что она крала еду ночами, набивая живот хлебом и кашей, и этот хлеб и каша проваливались в пустоту, потому что голод Элоизы был не физическим.

Он был голодом по любви.

Я знаю этот голод. Знаю, как он грызёт. Знаю, как заедаешь его чем попало — едой, книгами, молчанием. Знаю, как просыпаешься в три часа ночи и чувствуешь его зубы.

Но сейчас — не время для самокопания. Сейчас — время для второго шага.

Она поднялась на второй этаж. Прошла мимо комнат сестёр — за дверями было тихо, они ещё спали — и остановилась перед кабинетом отца.

Дверь — тяжёлая, дубовая, с железными заклёпками. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света. Свеча. Барон не ложился.

Лиза знала это из романа: Годфруа де Грасс не спал ночами. Сидел в кабинете, пересчитывал доходы, которых не было, и долги, которых было слишком много, и пил дешёвое вино — не от склонности к пьянству, а от безнадёжности. В романе это было фоном, деталью, скупо упомянутой в одном абзаце: «Барон не ложился до рассвета, и жена слышала, как он ходит по кабинету, и плакала в подушку». Лиза прочла это, не задержавшись, — а теперь стояла перед дверью и слышала эти шаги. Тяжёлые. Медленные. Шаги человека, который ходит по кругу, потому что идти некуда.

Она постучала.

Шаги замерли.

— Что? — голос из-за двери — усталый, раздражённый, хриплый от вина и бессонницы.

— Отец, это Элоиза.

Пауза. Длинная. В ней уместилось многое: удивление (Элоиза никогда не приходила к отцу), подозрение (что ей надо?), инерция привычной тоски (ещё одна проблема, которую нечем решить).

— Мне нужно поговорить с вами, — сказала Лиза. — О Жервэ.

Пауза стала ещё длиннее.

Потом дверь открылась.

Годфруа де Грасс стоял в проёме, и Лиза увидела его — впервые увидела не буквами на странице, а живого, настоящего, пахнущего кислым вином и свечным воском. Высокий — выше, чем она представляла. Широкоплечий, но плечи согнуты, как будто на них лежит что-то невидимое и тяжёлое. Борода — не рыжая, как она вообразила по описанию, а скорее ржавая, с обширной проседью, неровно подстриженная. Глаза — карие, усталые, в красных прожилках. На нём была куртка — некогда хорошая, суконная, тёмно-синяя, — теперь вытертая на локтях до белизны. Руки — большие, с чернильными пятнами на пальцах: он сам вёл счетные книги.

Он смотрел на дочь.

И в его взгляде Лиза прочла — с пронзительной ясностью, которую давал не магический дар, а простой человеческий опыт, — что Годфруа де Грасс любит свою четвёртую дочь. Любит, как любят больного ребёнка: с болью, с виной, с беспомощностью. Он не знает, как до неё достучаться. Он пробовал — давно, когда Элоиза была маленькой, — и не смог, и сдался, и с тех пор проходит мимо, опустив глаза, потому что смотреть на неё — это смотреть на своё поражение.

— Об управляющем? — переспросил он. — Зачем тебе?..

— Он ворует у вас, — сказала Лиза.

Прямо. Без предисловий. Без извинений. Как факт.

Годфруа моргнул.

— Треть доходов, — продолжала она. — Третий год. Может быть, дольше — я не уверена. Он ведёт двойные книги. Те, что он показывает вам, — подложные. Настоящие — у него, в его комнате, в сундуке. Ключ — на шее, на шнурке, под рубашкой.

Барон смотрел на неё. Не перебивал. Лицо его было неподвижным, но что-то менялось в глазах — тусклый свет, как угасший уголь, в который подули.

— Это легко проверить, — сказала Лиза. — Не нужно вскрывать сундук и не нужно никого обвинять. Достаточно сравнить количество телег, вывозящих зерно, с цифрами в его отчётах. Телеги считать проще, чем мешки, — их видно со стены. Я считала три дня подряд.

Это было ложью — она считала не три дня, а прочла об этом в романе, где факт воровства Жервэ вскрывался на странице четыреста двадцатой, когда было уже поздно, потому что деньги были украдены, поместье — заложено, семья — на пороге гибели. Но ложь эта была необходимой и, что важнее, проверяемой: если барон проследит за телегами хотя бы неделю, он увидит всё сам.

— Откуда ты?.. — начал Годфруа и осёкся.

— Я наблюдала, — сказала Лиза. — У меня много свободного времени, отец. Я ничего не делаю в этом доме — вы это знаете. Все это знают. Но я… — она замолчала, и это молчание было настоящим, потому что следующие слова были трудными, — я хочу это изменить. Я хочу быть полезной. Впервые в жизни.

Годфруа де Грасс простоял в дверях ещё несколько секунд. На лице его — за бородой, за усталостью, за коркой многолетнего отчаяния — что-то дрогнуло. Он не знал, что именно. Может быть, надежда. Может быть, просто удивление, которое было так непривычно, что он принял его за надежду.

— Войди, — сказал он.

И посторонился.

---

Кабинет барона де Грасса пах воском, чернилами, кислым вином и безнадёжностью.

Стены — голый камень, с одним-единственным гобеленом, чудом не проданным: вытканный охотничий сюжет, выцветший до призрачности, на котором собаки и олени слились в единое бежевое пятно. Стол — массивный, дубовый, заваленный бумагами: счетные книги, письма, расписки, долговые обязательства. Два подсвечника — оловянных, с огарками, оплывшими до плоских лужиц воска. Чернильница — початая. Перо — гусиное, обкусанное на кончике. Кубок — медный, с остатками вина.

На стене — карта.

Лиза подошла к ней, и сердце сжалось.

Карта владений рода де Грасс. Выполненная на пергаменте, некогда красивая — с миниатюрными рисунками деревьев, рек, холмов. Поместье, леса, пахотные земли, деревни. Всё, что поколения де Грассов нажили за три века.

Половина была перечёркнута красными линиями.

Проданное. Заложенное. Отданное за долги. Утраченное по суду. Каждая красная линия — маленькая смерть. Лес, в котором барон охотился в юности, — продан графу де Монфору. Мельница на реке — заложена ростовщику. Деревня Сен-Пьер, сорок дворов, — отошла короне за неуплату налогов. И так далее, и так далее: красные линии, как шрамы на теле семьи.

— Садись, — сказал Годфруа, указывая на стул.

Лиза села. Барон не сел — он стоял у стола, опираясь на него обеими руками, и смотрел на дочь, и в его взгляде смешивались недоверие и что-то ещё — что-то, что он, по-видимому, давно разучился чувствовать.

— Говори, — сказал он.

И Лиза начала.

Она говорила спокойно, методично, излагая факты один за другим, — так, как её учили на библиотечных курсах по каталогизации: системно, без эмоций, с конкретными цифрами. Она не была бухгалтером — но в библиотеке, где она работала восемь лет, был отдел экономической литературы, и от скуки — от той великой, плодотворной скуки, которая движет библиотекарями, — Лиза прочла две книги по основам аудита, одну по бухгалтерскому учёту для малого бизнеса и три по истории экономики. Она знала, что искать: расхождения между входящими и исходящими потоками. Физические объёмы — количество телег, мешков, бочек — против записанных цифр. Цены продажи — против рыночных. Схема была простой, как всякая хорошая схема: Жервэ записывал в книги заниженный урожай и завышенные расходы, а разницу — живые деньги, зерно, масло — присваивал.

Годфруа слушал. Не перебивал. Стоял, опустив голову, и пальцы его — в чернильных пятнах — побелели на столешнице.

— Я могу ошибаться, — закончила Лиза. — Я прошу вас проверить. Неделя — этого достаточно. Посчитайте телеги сами. Или попросите Тибо — он честный.

Годфруа поднял голову.

— Тибо, — повторил он. И в голосе его что-то дрогнуло.

Лиза знала почему. Тибо — бастард барона. Об этом знал весь замок, кроме самого Тибо. Годфруа никогда не признал его — не потому что не хотел, а потому что боялся опозорить жену. И вот теперь его законная дочь — та, на которую он давно махнул рукой, — предлагает ему довериться незаконному сыну.

— Почему? — спросил барон. Не «почему Тибо» — «почему ты». Почему ты, Элоиза, вдруг стала другой. Почему ты, которая вчера украла с кухни пирог и обругала горничную, сегодня стоишь передо мной и говоришь вещи, которых я не слышал от своего управляющего за десять лет.

Лиза посмотрела ему в глаза.

— Потому что я проснулась, — сказала она. — Я долго спала, отец. Очень долго. И мне снились дурные сны. А сегодня я проснулась и увидела, что дом рушится, и поняла, что должна помочь.

Это было правдой. Не всей — но правдой.

Годфруа де Грасс молчал. Потом отвернулся к окну. За окном серел рассвет — полоска света над чёрным лесом. Где-то во дворе Тибо вёл лошадей на водопой — его голос, молодой и сильный, звенел в утреннем воздухе.

— Я проверю, — сказал барон, не оборачиваясь.

И Лиза услышала в его голосе то, чего не слышала ни на одной из восьмисот двенадцати страниц.

Надежду.

Второй камень.

Она встала. Подошла к двери. Остановилась.

— Отец.

— Что ещё?

— Когда вы убедитесь, что я права, — а вы убедитесь, — я хочу поговорить с вами о трёхпольном обороте, о мыловарении и о том, как погасить долг графу де Монфору, не продавая ни пяди земли.

Годфруа обернулся. Посмотрел на неё — долго, пристально, — как будто видел впервые.

— Иди, — сказал он.

Лиза вышла.

За дверью, в полутёмном коридоре, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Руки дрожали. Колени подгибались. Сердце — чужое сердце, которое становилось её сердцем — колотилось так, что отдавало в горле.

Два шага. Два камня. Фундамент.

Она открыла глаза.

А теперь — третий.

Из-за двери в конце коридора — из комнаты Клеманс и Беатрисы — послышался шорох. Кто-то проснулся. Кто-то лёгкими, бесшумными шагами подошёл к двери и — Лиза была в этом уверена — приложил ухо к щели.

Клеманс.

Третья сестра. Тихая, наблюдательная, невидимая. Та, что замечала всё.

Лиза улыбнулась. Впервые за это утро — улыбнулась, и чужое лицо, непривычное к улыбке, ответило неловко, криво, как разучившийся механизм.

Ты слышала, Клеманс? Хорошо. Запиши это в свой дневник.

Записывай всё. Скоро я приду к тебе и скажу то, чего тебе ещё никто не говорил.

Скоро.

А пока — мыло. Нужна зола. Нужен жир. Нужен котёл, которым Берта, возможно, согласится поделиться, если я попрошу правильно.

И нужна ромашка. Много ромашки. Она растёт за южной стеной, у ручья. Я знаю, потому что на сто третьей странице Селеста собирала там цветы.

Лиза оттолкнулась от стены и пошла вниз — к кухне, к Берте, к золе и жиру и началу.

За окном занимался рассвет — полный, золотой, заливающий каменные стены замка де Грассов тёплым светом, от которого древние камни казались почти красивыми. Внизу, во дворе, Тибо вёл лошадей, и его голос — чистый, молодой — поднимался к окнам, как песня.

Всё только начиналось.

Глава 2

Зола и жир

Берта не ожидала, что Элоиза вернётся.

Это было видно по тому, как она вздрогнула — крупно, всем телом, — когда серая фигура снова возникла в дверном проёме кухни. По тому, как метнулся её взгляд — от Лизы к Матильде и обратно, — проверяя, не было ли беды, пока хозяйка отлучалась. По тому, как руки, только что мерно месившие вторую порцию теста, замерли и напряглись, точно кухарка готовилась к удару.

Не к физическому, разумеется. Берту нельзя было ударить — она бы ударила в ответ и не моргнула. Но Элоиза владела другим оружием: криком, скандалом, слезами, жалобами матери, швырянием посуды. Арсенал невелик, но за семнадцать лет, отточенный ежедневной практикой, он стал привычной частью жизни замка, как протекающая крыша или скрип ступеней.

Лиза остановилась у порога. Подождала, пока Берта посмотрит на неё — по-настоящему посмотрит, а не скользнёт привычным раздражённым взглядом.

— Берта, — сказала она, — мне нужна ваша помощь.

Пауза.

Кухарка медленно вытерла руки о передник. Движение было механическим, привычным — но глаза оставались настороженными. Глаза маленькие, глубоко посаженные, цвета дублёной кожи — и умные. Лиза это отметила. В романе Берта была фоном, мебелью, — «кухарка подала обед», «кухарка ворчала» — но сейчас, вживую, вблизи, Лиза видела то, что автор не удосужилась описать: Берта была умна. Тридцать лет управлять кухней нищего поместья, кормить десять ртов из ничего, растягивать мешок проса на месяц, находить применение каждому обрезку, каждой кости, каждому листу крапивы — для этого нужен ум. Практический, жёсткий, лишённый иллюзий — но ум.

— Помощь, — повторила Берта. Слово прозвучало так, будто она пробовала его на вкус и нашла подозрительным.

— Да. Мне нужна зола. Много золы — чистой, древесной, из камина. И жир. Говяжий или бараний, любой, какой есть. Обрезки, объедки — то, что вы обычно выбрасываете.

Берта смотрела на неё. Матильда, стоявшая у стола с новой репой в руках, тоже смотрела — но уже иначе. Не со страхом. С любопытством. Осторожным, как шаг по тонкому льду, — но любопытством.

— Зачем? — спросила Берта.

— Я хочу сварить мыло.

Тишина стала другой. Не напряжённой — озадаченной. Берта моргнула. Потом моргнула ещё раз. Потом нахмурилась — её рыжеватые, тронутые сединой брови сошлись над переносицей, как два столкнувшихся гусеничных полка.

— Мыло, — произнесла она.

— Мыло, — подтвердила Лиза.

— Ты. Элоиза де Грасс. Хочешь сварить мыло.

— Да.

— Ты знаешь, как варят мыло?

— Нет, — честно ответила Лиза. — То есть я знаю рецепт. Но никогда не варила. Поэтому мне нужна ваша помощь. Вы умеете обращаться с огнём, с котлами, с пропорциями. Я знаю, что надо делать. Вы знаете, как это сделать, не спалив кухню.

Берта открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Матильду — та пожала плечами, не выпуская репу из рук. Посмотрела обратно на Элоизу.

— Ты нездорова, — заключила Берта. — Лихорадка. Бред.

— Я совершенно здорова.

— Вчера ты стащила с кухни полкаравая и три яблока. Позавчера разбила кувшин и обозвала Матильду… — она покосилась на горничную, — словом, которое я при тебе повторять не стану. А сегодня ты встала на колени и попросила прощения. А теперь хочешь варить мыло.

— Да, — сказала Лиза. — Именно так.

— Почему?

И вот здесь — на этом коротком слове, ёмком, как камень, — Лиза остановилась. Потому что «почему» было вопросом, на который нельзя было ответить правдой. Правда звучала так: «Потому что я — не Элоиза. Потому что я — женщина из другого мира, из далёкого будущего, из страны, которой здесь не существует. Потому что я прочитала книгу, в которой вы все умираете, и решила вас спасти. Потому что мыло — это первый шаг».

Вместо этого Лиза сказала:

— Потому что семья в долгах. Потому что через полгода граф де Монфор потребует восемьсот ливров, а у нас их нет. Потому что нужен доход — любой, из чего угодно, — и мыло можно продавать. Хорошее мыло. Не то серое, зернистое дерьмо, которое привозят из города, а настоящее — белое, плотное, пахнущее лавандой. Такое мыло покупают дворяне. А дворяне платят золотом.

Берта слушала. И по мере того, как Лиза говорила, что-то менялось в её лице — медленно, как тесто, которое начинает подниматься. Не доверие — для доверия было рано. Но и не презрение. Что-то среднее. Что-то похожее на: «Ну-ну, посмотрим».

— Золы у меня хватает, — сказала наконец Берта. — Камин чищу каждое утро. Жир… жира мало. Мы не то поместье, где жир выбрасывают. Но обрезки есть. И старое сало, которое уже воняет, — из него похлёбку не сваришь, только собакам.

— Мне подойдёт.

— Котёл дам малый, с трещиной — в нём всё равно не готовлю. Но если ты испортишь мою кухню, клянусь всеми святыми…

— Я буду варить не в кухне. Во дворе. У колодца. Там есть место для костра — я видела.

Берта прищурилась.

— Ты видела. Когда?

Никогда. На сто семнадцатой странице — описание двора замка де Грасс. Автор Е. Ларне перечислила: колодец, конюшня, голубятня, старое кострище у южной стены.

— Вчера, — сказала Лиза. — Я гуляла.

— Ты не гуляешь. Ты сидишь в своей комнате и жалеешь себя.

— Вчера я гуляла.

Берта фыркнула. Но это был не враждебный фырк — скорее тот, которым сильные женщины маскируют растерянность, когда мир ведёт себя не по правилам.

— Матильда, — скомандовала она, не оборачиваясь, — неси золу из камина. Всю. И найди мешок — тот, холщовый, что висит в кладовой. — Потом — Лизе: — Жир будет после обеда. Я срежу с того окорока, что висит в подвале, — он всё равно не для стола. Котёл заберёшь сама — стоит в дальнем углу, за бочками.

— Спасибо, — сказала Лиза.

— Не благодари. Благодарить будешь, когда сваришь своё мыло и не обожжёшься. Щёлок — он едкий, девочка. Разъедает кожу до мяса.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты думаешь, что знаешь. Это разные вещи. — Берта вернулась к тесту, с силой ударив его кулаком. — Иди.

Лиза вышла.

За её спиной Берта, не поднимая головы, сказала — негромко, но так, что Матильда услышала:

— Или у неё лихорадка, или с ней случилось чудо. И то и другое — ненадолго.

Матильда, нёсшая мешок с золой, ничего не ответила. Но впервые за два года на её веснушчатом лице не было страха.

---

Двор замка де Грасс в утреннем свете выглядел именно так, как Лиза себе представляла — и всё же иначе. Представлять — одно. Стоять посреди — другое.

Двор был невелик — шагов сорок в длину и тридцать в ширину, — обнесённый каменной стеной высотой в полтора человеческих роста, с единственными воротами, тяжёлыми, дубовыми, обитыми железом, которое давно заржавело. Булыжная мостовая — неровная, в щелях между камнями росла трава, а местами камни провалились, обнажая землю. Колодец — в центре, с потемневшим деревянным срубом и воротом, привязанным верёвкой, у которой не хватало двух прядей. Конюшня — слева, длинная, низкая, с просевшей крышей; из-за двери доносился запах лошадей и сена, и кто-то насвистывал — фальшиво, но бодро.

Тибо.

Лиза подошла к конюшне. Дверь была приоткрыта, и в щель она увидела широкую спину, склонившуюся над лошадиным копытом. Тибо чистил подковы.

— Доброе утро, — сказала она.

Свист оборвался. Тибо обернулся — быстро, всем корпусом, как человек, привыкший к тому, что окликнуть могут и добром, и худом.

Он был ровно таким, каким описала его Е. Ларне на сто сорок первой странице, — и совершенно другим. Рослый, широкоплечий, с открытым загорелым лицом и перебитым носом — следствие драки с деревенскими парнями два года назад. Волосы — соломенные, короткие, торчащие во все стороны. Глаза — карие. Отцовские. Годфруа де Грасс смотрел на мир теми же глазами, только усталыми, а у Тибо они были молодыми, ясными, с той бесхитростной добротой, которая бывает у людей, не знающих своей цены.

Ему было двадцать лет, и он был бастардом барона, и не знал об этом, и Лиза смотрела на него — на отцовские глаза в крестьянском лице — и думала: На четыреста тридцатой странице тебя убьёт на дуэли виконт Гаспар де Ла Круа. Ты попытаешься защитить барона и получишь клинок в сердце. Ты умрёшь, так и не узнав, что защищал отца.

— Госпожа Элоиза? — Тибо выпрямился и неловко поклонился. Поклон был неуклюжим — конюхов не учат кланяться.

Он смотрел на неё без неприязни — но и без теплоты. С вежливым безразличием слуги, которому нечего делить с четвёртой дочерью барона. Элоиза никогда не замечала конюха. Конюх отвечал ей тем же.

— Доброе утро, Тибо, — повторила Лиза. — Мне нужна помощь. Я собираюсь развести костёр во дворе, у южной стены, и мне нужны камни для очага и дрова. Немного — на полдня.

Тибо моргнул. Посмотрел на неё. Посмотрел на её руки — тонкие, в цыпках, явно не приспособленные ни к кострам, ни к камням. Посмотрел обратно на лицо.

— Костёр? — переспросил он.

— Да. Мне нужно кое-что сварить.

— Что сварить?

— Мыло.

Тибо помолчал. Потом — медленно, как будто давая ей время передумать, — сказал:

— Мыло.

— Мыло.

— Вы… простите, госпожа, но вы умеете варить мыло?

— Узнаю сегодня.

Тибо посмотрел на неё ещё раз. И Лиза увидела, как что-то дрогнуло в его лице — не улыбка, нет, но предвестие улыбки, тень её, мимолётная, как солнечный луч сквозь тучу.

— Камни принесу, — сказал он. — И дрова. Кострище — у южной стены, между колодцем и старой голубятней. Там давно не жгли, но место хорошее — ветер тянет в сторону от конюшни, лошади не испугаются.

— Спасибо.

— Не за что, госпожа. — Он помедлил. — Вам помочь с котлом? Берта сказала — тот, что с трещиной?

Лиза посмотрела на него с удивлением.

— Вы уже знаете?

— Матильда пробежала мимо конюшни с мешком золы и сказала, что госпожа Элоиза сошла с ума и собирается варить мыло. — На этот раз тень улыбки стала чуть заметнее. — В замке новости расходятся быстро.

Ещё бы. Двенадцать комнат, десять человек, одна кухня. Деревня, в которой все всё знают — только деревня вертикальная, каменная, с башней.

— Котёл тяжёлый, — сказал Тибо. — Я принесу.

---

К полудню у южной стены замка, между колодцем и полуразрушенной голубятней, где давно не жили голуби, а жили только мыши и один преступно жирный кот по кличке Гастон, — к полудню здесь горел костёр, и над ним висел котёл, и Элоиза де Грасс, четвёртая дочь барона, стояла перед ним с деревянной лопаткой в руке и выражением сосредоточенного ужаса на прыщавом лице.