Перерождённая в злодейку: Хроники баронессы

Он считал телеги.

Шесть дней — шесть дней барон Годфруа де Грасс, разбитый, сломленный, давно махнувший на всё рукой, вставал до рассвета, поднимался на стену замка и смотрел вниз, на дорогу, ведущую от амбаров к тракту. И считал. Телеги, мешки, бочки. Записывал — своим неровным, дрожащим почерком — в тетрадь, которую прятал под камзолом. Потом спускался, шёл в кабинет и сравнивал свои записи с книгами Жервэ.

Лиза не спрашивала его. Не напоминала. Не торопила. Она знала — из романа, из жизни, из опыта, — что мужчины вроде Годфруа не терпят давления. Им нужно прийти к правде самим. Им нужно увидеть — своими глазами, своими руками пересчитать, своей головой осознать, — и только тогда они поверят.

И вот — шестое утро. Записка Клеманс. Одно слово.

Он готов.

---

Стук в дверь кабинета.

— Войди, — голос из-за двери. Не усталый — другой. Не тот, что шесть дней назад. В этом голосе была натянутая струна — звенящая, тонкая, готовая лопнуть.

Лиза вошла.

Годфруа де Грасс сидел за столом. Не стоял — сидел, и это уже было необычно: все шесть дней он мерил кабинет шагами, а теперь — сидел, тяжело, грузно, как человек, который получил удар и пытается устоять. Перед ним лежали два документа. Слева — книга счетов Жервэ, раскрытая на последних страницах, с ровными, аккуратными столбцами цифр, выведенных каллиграфическим почерком управляющего. Справа — тетрадь барона: мятая, заляпанная воском, с цифрами, написанными вкось и вкривь, перечёркнутыми, исправленными — но несомненными.

Годфруа поднял глаза.

— Семнадцать телег, — сказал он.

Лиза стояла у двери. Молчала.

— Семнадцать телег за шесть дней. В книгах Жервэ — девять. Девять телег, тридцать два мешка зерна, четыре бочки масла. В действительности — семнадцать телег, не менее шестидесяти мешков и бочек я не считал, потому что они были укрыты рогожей, но Тибо… — голос барона дрогнул, — Тибо проследил за одной из телег. Она поехала не на рынок. Она поехала к Монфору.

Лиза молчала.

— Треть доходов, — продолжал Годфруа. — Ты была права. Треть. За шесть дней — семнадцать телег вместо девяти. Если экстраполировать… — он запнулся на этом слове, чужом, учёном, которое, видимо, вычитал в одном из немногих оставшихся в замке книг, — если предположить, что такой разрыв сохраняется круглый год, то Жервэ украл у меня…

Он замолчал. Побелевшие пальцы сжали край стола.

— Не менее трёхсот ливров в год, — тихо закончила Лиза. — За десять лет — три тысячи. Больше, чем долг графу де Монфору. Втрое больше.

Годфруа посмотрел на неё. И Лиза увидела в его глазах — в этих карих, усталых, отцовских глазах — то, что бывает, когда человек, долго считавший себя неудачником, вдруг понимает, что он не неудачник. Что он — жертва. Что его обворовывали, обманывали, использовали — годами, методично, хладнокровно. И что его бедность, его долги, его стыд, его бессонные ночи, его неспособность прокормить семью — всё это было не его виной.

Ярость.

Не горячая — холодная. Та, что страшнее крика. Та, что сжимает зубы и белит костяшки пальцев. Та, что копится годами и, когда прорывается, сносит плотины.

— Я хочу, — сказал Годфруа, и каждое слово падало, как камень в колодец, — я хочу, чтобы его привели ко мне. Сейчас.

— Отец, — сказала Лиза.

— Сейчас.

— Отец, подождите.

Годфруа посмотрел на неё — и во взгляде его была такая сила, что Лиза, несмотря на всё своё знание, на все восемьсот двенадцать страниц, на все двадцать четыре года Лизы Вороновой — Лиза отступила на шаг.

Но не замолчала.

— Если вы позовёте его сейчас, — сказала она, — он всё отрицать будет. Ваше слово против его. Его книги — аккуратные, подробные, с печатями и подписями. Ваши записи — мятая тетрадь, шесть дней наблюдений. Он скажет, что вы ошиблись. Что телеги возили не зерно, а сено для скота. Что Тибо — конюх, что он знает о лошадях, а не о бухгалтерии. И Жервэ уедет — не пойманный, не наказанный. Уедет к Монфору. И расскажет ему всё, что знает о наших делах.

Годфруа молчал. Пальцы на столе медленно — очень медленно — разжались.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

Вот оно.

— Сундук, — сказала Лиза. — В комнате Жервэ. Его настоящие книги. Ключ — на шее, под рубашкой. Если мы получим эти книги, у нас будет не шесть дней наблюдений — а десять лет доказательств. Его собственным почерком. С его собственными цифрами. И тогда — вам не нужно будет его обвинять. Книги обвинят его сами.

Годфруа смотрел на неё.

— И как ты предлагаешь… получить эти книги?

Лиза улыбнулась. Впервые — при отце. Улыбка была тонкой, быстрой, непривычной на этом лице — но настоящей.

— Я предлагаю, — сказала она, — подождать до среды.

---

Среда была днём, когда Жервэ ездил к мельнице.

Лиза знала это из романа. Клеманс подтвердила — в дневнике, в записках, в четырёх годах наблюдений. Каждую среду, после обеда, управляющий Жервэ седлал свою кобылу — серую, старую, с провисшей спиной, — и ехал к мельнице на реке, в получасе езды от замка. Официально — проверять помол. В действительности — встречаться с посланником графа де Монфора, передавать отчёты, получать указания.

Он уезжал на два-три часа. Всегда.

— В среду, когда он уедет, — сказала Лиза отцу, — мы войдём в его комнату. Вы, я и Тибо — как свидетель. Откроем сундук. Если ключ увезёт с собой — а он его не снимает, — придётся вскрывать. У Тибо есть инструменты.

— Вскрывать сундук своего управляющего, — произнёс Годфруа. Не как вопрос — как утверждение, которое он пробовал на вкус.

— Вскрывать сундук человека, который десять лет обворовывал вашу семью, — поправила Лиза. — Это не воровство, отец. Это — правосудие.

Барон помолчал.

— Откуда ты знаешь, что настоящие книги — в сундуке?

Со страницы четыреста двадцатой. Где их нашли после ареста Жервэ — слишком поздно, когда семья была уже в тюрьме, а поместье — конфисковано.

— Я видела, как он запирает сундук каждый вечер, — сказала Лиза. — И как проверяет замок каждое утро. Так не запирают сундук, в котором лежат рубашки.

Годфруа провёл рукой по бороде — жест, который Лиза уже начинала узнавать: он думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Среда.

---

Среда пришла — серая, облачная, с низким небом, давившим на замок, как крышка на горшок.

Лиза провела утро у костра — варила третью партию мыла. Руки уже не дрожали. Движения стали уверенными, точными, экономными: зола — в котёл, вода — мерной кружкой, огонь — поддерживать углями, не давать разгореться. Она научилась определять готовность щёлока на ощупь: капля на тыльную сторону ладони — если скользит, как мыльная вода, значит, достаточно крепкий. Научилась процеживать одним движением, не расплёскивая. Научилась вливать жир тонкой струйкой, не прерывая помешивание.

Берта, выглянув из кухонного окна, проследила за её движениями — и молча кивнула. Это было больше, чем похвала. Это было признание.

Первая партия мыла — четыре бруска — уже затвердела. Лиза вынула их из форм утром, и они лежали теперь на тряпке, белые, плотные, с чуть шероховатой поверхностью. Она взяла один в руки — тяжёлый, прохладный, пахнущий ромашкой и чем-то чистым, щёлочным, — и провела большим пальцем по поверхности. Гладко. Не идеально — были вкрапления, пузырьки, неровности, — но для первого раза — гладко.

Она намочила его и потёрла руки.

Пена.

Белая, густая, настоящая пена — мыльная, скользкая, пахнущая ромашкой. Лиза смотрела на свои руки — красные, обожжённые, в пузырях и цыпках, — и видела, как пена скользит по ним, смывая грязь, сажу, пот. Как кожа под пеной становится — не чистой, нет, до чистой кожи было ещё далеко, — но другой. Ощутимо другой.

Она смыла пену колодезной водой. Вытерла руки.

И поняла, что плачет.

Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились плакать на людях. Слёзы катились по щекам, обжигая воспалённую кожу, и она не вытирала их, потому что руки были мокрыми, и потому что — зачем. Никто не видел. Гастон дремал на подоконнике. Тибо был в конюшне. Берта — на кухне.

Мыло. Я сварила мыло. Настоящее мыло, которое пенится, которое пахнет, которое можно взять в руки.

Я — Лиза Воронова, библиотекарь из Бирюлёва, тридцать тысяч в месяц, однушка в панельке, кошка Муська — я сварила мыло. В средневековом замке. Из золы и прогорклого сала. Своими руками.

И это — только начало.

Она вытерла лицо рукавом. Убрала мыло. Накрыла формы тряпкой.

И пошла ждать среду.

---

Жервэ уехал в половине второго.

Лиза видела его из окна кабинета — отец впустил её утром, и они сидели вместе, молча, как заговорщики, — видела, как управляющий вышел из своей комнаты на первом этаже (комната была лучшей из нежилых — Жервэ выбрал её сам, и никто не возразил), как пересёк двор, как зашёл в конюшню. Через пять минут — верхом, на серой кобыле, в дорожном плаще — он выехал из ворот.

Лиза проводила его взглядом.

Жервэ был ровно таким, каким описала его Е. Ларне: сухопарый, с лисьим лицом — острый нос, узкий подбородок, глаза, которые никогда не смотрели прямо. Руки — длинные, с тонкими пальцами, — вечно потеющие; он вытирал их о штаны каждые несколько минут, и на ткани остались тёмные пятна. Одевался он лучше барона — и это, пожалуй, было самым красноречивым доказательством, убедительнее любых цифр. Управляющий нищего поместья, чья одежда стоит дороже, чем гардероб хозяина.

Когда стук копыт затих на дороге, Лиза повернулась к отцу.

— Пора.

---

Комната Жервэ располагалась на первом этаже, в конце коридора, за кухней. Дверь — дубовая, с хорошим замком — была заперта. Жервэ всегда запирал дверь, уезжая.

Тибо стоял рядом, и в руках у него был ломик — короткий, железный, из кузницы. Он молчал. Его лицо — открытое, честное лицо, которое не умело прятать эмоции, — было напряжённым.

— Тибо, — сказал барон, — открой.

Конюх посмотрел на хозяина. Потом — на Элоизу. Потом — снова на хозяина.

— Открой, — повторил Годфруа.

Тибо вставил ломик в щель между дверью и косяком. Надавил. Дерево заскрипело — протяжно, жалобно, — и замок сдался. Щелчок. Дверь распахнулась.

Комната управляющего была — Лиза ожидала этого, но всё равно сжала кулаки — роскошной. По меркам замка де Грасс — неприлично роскошной. Кровать — широкая, с пуховым матрасом, с настоящими простынями, не холщовыми — льняными. Стол — полированный, с бронзовыми подсвечниками — настоящими, бронзовыми, а не оловянными, как у барона. Ковёр на полу — потёртый, но шерстяной, тёплый. На стене — зеркало. Маленькое, мутное, в деревянной раме, — но зеркало. У Элоизы зеркала не было. У Беатрисы — тоже. У баронессы Маргариты — было, но треснувшее.

У управляющего — целое.

Годфруа стоял на пороге и смотрел на комнату своего управляющего. На кровать, на которой не спал ни один член его семьи. На подсвечники, которые стоили больше, чем обед его дочерей. На ковёр, по которому ходили ноги человека, десять лет воровавшего у него хлеб.

— Сундук, — сказал барон.

Сундук стоял у стены, под окном. Крепкий, дубовый, окованный железом, с замком — хорошим, кузнечной работы, не чета тому хлипкому запору, что стоял на двери. Жервэ берёг свои секреты лучше, чем свой дом.

Тибо подошёл к сундуку. Присел на корточки. Осмотрел замок. Потрогал — пальцы скользнули по железу, ощупывая.

— Крепкий, — сказал он. — Ломиком не возьму — замок кованый, дужка толстая. Нужно либо высверлить, либо…

— Либо? — спросил Годфруа.

Тибо полез в карман и достал — Лиза не сразу поняла, что это, — связку тонких железных прутков, изогнутых на концах. Отмычки.

Барон посмотрел на конюха.

Тибо пожал плечами — широко, по-крестьянски.

— В деревне научился, — сказал он, и в голосе его не было ни стыда, ни бравады.

Он опустился на колени перед сундуком, вставил два прутка в замочную скважину и начал работать — медленно, сосредоточенно, с закрытыми глазами, слушая металл пальцами. Секунда. Две. Пять. Десять.

Щелчок.

Замок открылся.

Тибо поднял крышку.

Внутри — Лиза шагнула вперёд и заглянула через плечо конюха — внутри лежали книги. Четыре тетради — толстые, в кожаных переплётах, перехваченные бечёвкой. И поверх них — мешочек. Холщовый, тяжёлый, позвякивающий при каждом движении.

Годфруа потянулся к мешочку. Развязал. Высыпал на ладонь.

Золото.

Монеты — десятка два, может, больше. Жёлтые, тусклые, с профилем короля Филиппа Пятого. Золотые ливры.

Барон стоял, и монеты лежали на его ладони, и тишина в комнате была такой, что Лиза слышала, как в кухне Берта скоблит котёл.

Потом Годфруа закрыл ладонь.

— Книги, — сказал он. — Дай мне книги.

---

Они читали их втроём — в кабинете барона, за запертой дверью, при свечах, хотя за окном был день. Годфруа — за столом. Лиза — рядом, на стуле. Тибо — стоя, у двери, потому что отказался сесть: «Я конюх, госпожа, мне не полагается».

Лиза не стала спорить. Потом — поспорит. Потом, когда он узнает, кто он на самом деле. Сейчас — книги.

Книги Жервэ были — Лиза отдала ему должное, хотя и ненавидела его уже, ненавидела той холодной, расчётливой ненавистью, которую испытывают к мошенникам, обворовывающим бедных, — книги были образцовыми. Аккуратный почерк, ровные столбцы, каждая запись — с датой, с пояснением, с итогом. Он вёл настоящую бухгалтерию — параллельную, тайную, — и вёл её с тщательностью, которая свидетельствовала либо о профессионализме, либо о паранойе. Скорее — о том и другом.

Доходы поместья де Грасс — реальные — были записаны в левом столбце. Зерно: пшеница, рожь, просо, овёс. Масло. Мёд — с двух пасек, которые барон считал убыточными, а они приносили, оказывается, двадцать ливров в год. Шерсть — с овец, которых барон считал нерентабельными, а они давали пятнадцать ливров. Лес — древесина, которую Жервэ продавал от имени барона, но деньги за неё в официальные книги не вносил.

В правом столбце — то, что Жервэ записывал в официальные книги. Те же позиции — но цифры другие. Ниже. Иногда — вдвое ниже. Иногда — вчетверо.

Между столбцами — разница. Украденное.

Годфруа считал. Лиза помогала — привычка к цифрам, вбитая восемью годами библиотечной каталогизации, пригодилась здесь, как нигде. Они складывали, вычитали, пересчитывали — час, два, три, — и цифра росла, как снежный ком, катящийся с горы, и с каждой новой страницей лицо Годфруа становилось всё белее, а пальцы — всё неподвижнее.

Итог.

За десять лет — с того дня, как Жервэ был нанят, до сегодняшнего — управляющий украл у семьи де Грасс три тысячи четыреста двадцать семь ливров. И четырнадцать су.

Три тысячи четыреста двадцать семь ливров.

Долг графу де Монфору — восемьсот.

Три тысячи четыреста двадцать семь.

Лиза сидела молча и смотрела, как у отца — у этого сломленного, потерянного, доброго, слишком мягкого для этого мира человека — менялось лицо. Как из-под корки усталости и отчаяния проступало что-то другое. Что-то, чего она не видела ни на одной из восьмисот двенадцати страниц, потому что в романе этот момент не наступал — в романе Годфруа де Грасс так и умирал, не узнав правды, на площади перед собором, под топором палача, виноватый в преступлении, которого не совершал, и обворованный человеком, которому доверял.

Но в этой истории — в истории, которую Лиза переписывала, — Годфруа де Грасс сидел за своим столом, и на столе перед ним лежали доказательства, и в его глазах была ярость.

Не слепая. Не горячая. Холодная, чистая, праведная ярость — та, что выпрямляет спины и сжимает кулаки.

— Позови его, — сказал барон.

— Он вернётся через час, — ответила Лиза. — Он всегда возвращается засветло.

— Позови его, когда вернётся. Ко мне. Сюда. — Он посмотрел на книги — на аккуратные, предательские столбцы цифр — и добавил, тихо, почти шёпотом: — И пусть Тибо будет у дверей.

---

Жервэ вернулся в четвёртом часу.

Лиза видела, как он въехал в ворота — на серой кобыле, в дорожном плаще, с тем выражением спокойной деловитости, с которым крысы шныряют по амбару, считая чужое зерно своим. Он спешился, передал кобылу мальчишке-конюху (не Тибо — Тибо стоял у кабинета барона), потряс плащ, вытер потеющие ладони о штаны.

Лиза вышла во двор.

— Жервэ, — сказала она.

Управляющий обернулся. Увидел её — и на его лисьем лице мелькнуло привычное выражение. Не неприязнь — презрение. Ленивое, небрежное презрение к человеку, который не представлял угрозы. Элоиза де Грасс для Жервэ была мебелью — неудобной, уродливой мебелью, которую приходилось терпеть.

— Госпожа Элоиза, — он поклонился — формально, неглубоко. — Чем могу?..

— Барон просит вас к себе. В кабинет. Немедленно.

Жервэ моргнул. Небольшая морщинка — между бровями, едва заметная — пролегла по его лбу. Не тревога. Удивление. Барон никогда не вызывал его «немедленно». Барон вообще редко его вызывал — Жервэ сам приходил с отчётами, когда считал нужным.

— Разумеется, — сказал управляющий. — Позвольте мне переодеться…

— Немедленно, — повторила Лиза. И посмотрела ему в глаза — прямо, не мигая, без той робости, с которой прежняя Элоиза смотрела на всех, кто был старше, умнее, значительнее её.

Жервэ посмотрел в ответ. И — Лиза это увидела — что-то дрогнуло в его взгляде. Не страх — ещё не страх. Но предчувствие. Тонкое, как трещина на льду.

— Хорошо, — сказал он.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.