Вставай!

Нужен, — сказала она себе.

Нужен, потому что бассейн — это выносливость. Ходьба — это сердце. А бокс — это руки. Через триста пятьдесят два дня тебе понадобятся руки.

Ей понадобятся руки, чтобы перехватить.

Понадобятся плечи, чтобы удержать.

Понадобится удар — короткий, точный, — если разговорами не получится.

Ей понадобится не форма. Ей понадобится умение делать больно.

Аня стояла у двери вагона (сиденья в метро всё ещё её не выдерживали, но она уже стояла легче) и смотрела в тёмное окно, за которым проносилась темнота тоннеля, и думала это очень трезво, очень спокойно. Она никогда в жизни никому не делала больно физически. Даже в детстве, даже когда драки во дворе, даже когда Ленка Карпова сказала «Черезова, ты как шар, хи-хи», — Аня никого не била. Она была толстая, но кроткая — такое сочетание, которое взрослые называют «мягкой девочкой», а сверстники — «терпилой». Аня терпела всю жизнь. Ей и в голову не приходило, что можно не терпеть.

Сейчас — приходило.

Сейчас у неё было очень чёткое понимание: если тогда, в автобусе, у неё была бы хоть какая-то техника, — не сила, не героизм, а простая, натренированная механика, — она бы, может быть, справилась. Может быть, не пришлось бы становиться живым щитом. Может быть, был бы вариант — не «умереть за», а «сделать так, чтобы никто не умер». Может быть.

Аня в бассейне в тот вечер плавала невнимательно. Ирина заметила, спросила: «У тебя что?» Аня сказала: «Ничего, просто устала». Ирина посмотрела на неё внимательно, коротко: «Не отвлекайся. С отвлечённой головой в воде — плохо». Аня кивнула, сосредоточилась. Проплыла шестьсот метров. Вышла.

Дома, в общаге, она достала блокнот и вписала под последней записью:

13 апреля — увидела объявление о боксе. Дмитровская, ул. Складочная, полуподвал. Пойти в пятницу.

Помолчала. Приписала:

Мне нужны руки.

В пятницу, четырнадцатого апреля, в девятнадцать двадцать пять, Аня стояла у дома шесть по улице Складочной.

Улица Складочная — это одна из тех улиц Москвы, о которых москвичи не думают, потому что там нечего делать, если ты не работаешь на одном из этих складов, не грузишь на одну из этих фур, не разгружаешь в один из этих ангаров, — длинная, серая, пропахшая мазутом и пылью улица, соединяющая одну промзону с другой. Аня приехала на метро до «Дмитровской», прошла пятнадцать минут пешком мимо гаражей, ангаров, каких-то складов с колючей проволокой поверх заборов; асфальт под ногами был весь в трещинах, из трещин пробивалась молодая жёсткая трава. Апрельский вечер быстро темнел. Фонари горели через один. Аня шла по чужой, промышленной, немосковской Москве, и ей было — не страшно, а как-то по-другому: было тихо. Внутри тихо. Внешне тоже.

Дом номер шесть оказался бетонным двухэтажным строением — с виду то ли брошенным конторским зданием, то ли ремонтной мастерской, то ли складом, — с крохотной табличкой у входа: «ООО "Метизы-Плюс"». Аня прошла мимо главного входа, свернула во двор — как было указано в объявлении. Двор был большой, замусоренный, с одиноким «Икарусом» без колёс у забора и с чёрным котом на капоте этого «Икаруса». Кот посмотрел на Аню жёлтыми глазами. Аня посмотрела на кота. Кот отвернулся.

В глубине двора, у бокового торца здания, была лестница вниз — короткая, четыре ступеньки, — и дверь. Обычная железная дверь, крашеная в тёмно-зелёный, с наклеенной от руки бумажкой: «БОКС». Стрелка. Всё.

Аня спустилась. Постояла у двери. Постучала.

Никто не ответил. Из-за двери — приглушённо, но отчётливо — доносился звук. Тук-тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук-тук-тук. Ритмичный, глуховатый — стук по чему-то тяжёлому и упругому. Аня толкнула дверь. Дверь открылась.

Она вошла.

Полуподвал был маленький, длинный, с низким потолком и голыми лампочками в металлических цоколях. Пол — деревянный, скрипучий, в двух местах покрытый бордовыми матами. По стенам — грубо оштукатуренным, некрашеным, — висели плакаты: чёрно-белый Мохаммед Али в стойке, потрёпанный от времени; советский плакат «Спорт — здоровье!» с боксёром в красной майке; портрет какого-то незнакомого Ане пожилого мужчины с седыми усами и надписью «Николай Королёв, чемпион СССР». В дальнем углу — три боксёрских мешка, свисающих на цепях с потолка; чёрные, кожаные, с наклейками, с потёртостями. Один мешок — самый большой, посередине, — был чем-то залатан по боку: заплата из другого куска кожи, аккуратно пришитая толстой ниткой.

По мешку били.

Мужчина — плотный, невысокий, лет тридцати пяти, в серой майке и синих спортивных штанах, — работал по среднему мешку. Работал ровно, серьёзно, не показно. Тук-тук — двойка. Пауза. Тук — джеб. Пауза. Тук-тук-тук — тройка. Мешок отвечал глухо. Пот на плечах у мужчины блестел под лампочкой.

У дальнего мешка, у левой стены, стоял, чуть согнувшись, второй человек. И это был, поняла Аня сразу, — тренер.

Он был невысокий — метр шестьдесят пять, не больше, — но плотный, широкий в плечах, с той особой квадратной осанкой, которую невозможно ни с чем перепутать. Лет ему было под шестьдесят. Голова — почти лысая, только по бокам остатки жёстких седых волос; нос — переломанный, кривой; уши — знаменитые боксёрские уши, «вареники», которые получаются после многих лет захватов и ударов и которые больше уже никогда не станут просто ушами. Он был в серой майке — старой, растянутой, — в спортивных штанах и в потёртых кожаных чувяках. Он не тренировал сейчас никого. Он сидел на корточках у мешка и — Аня поняла не сразу — латал заплату. У него в руках была толстая цыганская игла и суровая нить, и он методично, с прищуром, зашивал место, откуда клок мешковой обшивки полез в сторону.

Аня стояла у входа.

Мужчина у среднего мешка её заметил первым — на секунду сбился с ритма, глянул через плечо, отвернулся, продолжил. Тренер поднял глаза чуть позже — не отрываясь от иглы; посмотрел на Аню, оценил (Аня почувствовала оценку кожей, короткую, полную, лишённую эмоций), кивнул на скамейку у стены:

— Сядь.

Голос был низкий, хрипловатый, спокойный. Не «здравствуйте», не «вы к кому», не «вы по объявлению». «Сядь». Аня села.

Тренер продолжал шить. Мужчина продолжал бить. Аня сидела, сложив руки на коленях, и осматривалась.

В зале, кроме этих двоих и её, никого не было. Женской группы, обещанной в объявлении, — не было. Часы над дверью, тоже старые, круглые, с чёрными стрелками, показывали девятнадцать сорок. До восьми — двадцать минут.

Тренер, не поднимая глаз, спросил:

— По объявлению?

— Да.

— Первый раз?

— Да.

— Вес?

Аня замерла. Она вдруг поняла, что не хочет отвечать. Не хочет вслух, при мужчине у мешка, при этих голых лампочках, — называть эту цифру. Но она уже, кажется, поняла и другое: этому тренеру врать не будешь. Не потому что он злой. Потому что бессмысленно. Он спрашивает вес не для оценки. Он спрашивает, потому что ему надо знать, как с тобой работать.

— Сто двадцать, — сказала Аня.

Тренер кивнул. Как будто она сказала «двадцать четвёртый размер ноги» или «третий курс». Информация. Ни больше, ни меньше.

— Раньше спортом занималась?

— Плаваю. Три недели.

— До этого?

— Ничего.

Тренер снова кивнул. Отложил иглу, воткнул её в мешок сбоку — так, чтобы не потерять. Встал. Разогнулся не сразу — Аня заметила, что колени у него плохие, — но встал; подошёл к скамейке, где сидела Аня, и сел рядом. Не близко — на расстоянии, но и не подчёркнуто далеко. По-соседски. Он от него пахло — сухо, чисто; какой-то мазью, кажется, «Финалгон» или что-то похожее; и старым потом, но не сегодняшним, а въевшимся в майку за годы, — не отталкивающий запах, а свой, рабочий.

— Виктор Павлович Медведев, — сказал он, глядя не на Аню, а на мешок. — Виктор Палыч. Тренер.

— Аня Черезова.

— Ты одна пришла?

— Да.

— В группе, — Виктор Палыч кивнул на пустой зал, — три бабы. Оля, Света, Тоня. Оля с работы отпросилась, Света ребёнка не с кем оставить, Тоня в травме дежурит. Сегодня никого. Пятница.

— Ясно.

— Хочешь — сегодня один на один займёмся. Полчаса. Первое бесплатно, я обещал в объявлении.

Аня подумала.

— Хочу, — сказала она.

Виктор Палыч посмотрел на неё сбоку. Первый раз — прямо на её лицо. Глаза у него были светлые, серо-голубые, спокойные; взгляд не пронзительный, но плотный, из тех взглядов, которые видят тебя до нижнего слоя и не удивляются тому, что видят.

— Хорошо, — сказал он. — Раздевайся вон в углу, там ширма. Есть в чём заниматься?

— Есть.

— Кроссовки?

— Есть.

— Тогда пять минут тебе.

Он встал. Подошёл к мужчине у мешка — тот как раз закончил серию, — сказал ему негромко: «Серёга, я на новенькой полчаса, ты пока лапы понянчи». Серёга кивнул, стянул перчатки, взял в углу пару лап и стал сам себе разминать плечи, работая с воображаемым партнёром.

Аня зашла за ширму. Ширма была самодельная — три деревянных рамки, обтянутые старой белой простынёй; за ней стояла обычная скамейка. Аня переоделась. Спортивные штаны — не те, для сна, а другие, чёрные, купленные вчера в «Спортмастере» за девятьсот рублей; футболка — тоже новая, синяя, свободная. Кроссовки — те же, «Демикс», уже разношенные, уже свои. Она собрала волосы в хвост.

Вышла.

Виктор Палыч стоял у среднего мешка. Уже без иглы, без нити. В руках у него была пара тонких боксёрских бинтов — красных, длинных, скрученных в аккуратные катушки.

— Иди сюда, — сказал он.

Аня подошла.

— Давай руку. Правую.

Аня протянула руку. Виктор Палыч взял её ладонь в свою — его ладонь была тёплая, сухая, жёсткая, вся в мозолях; ладонь человека, который всю жизнь что-то делал, — и стал бинтовать её кисть. Быстро. Точно. Молча. Один оборот вокруг запястья. Восьмёрка по большому пальцу. Обмотка суставов. Ещё одна восьмёрка. Закрепление. Всё это заняло, наверное, полторы минуты. Аня стояла и смотрела на свою руку, обмотанную красным бинтом, и не узнавала её. Рука была — уже другая. Уже — с намёком.

— Кулак сожми, — сказал Виктор Палыч.

Аня сжала.

— Не так. Большой снаружи. Всегда снаружи. Внутри — сломаешь.

Аня переложила большой палец. Сжала.

— Так. Теперь левую.

Он забинтовал левую. Точно так же. Молча.

Потом взял из корзины у стены две пары перчаток — старых, лаковых, с потрескавшейся кожей, — примерил Ане одну; сказал: «Мала». Взял другую. «Эта. Одевай».

Аня надела перчатки. Они были тяжёлые. Тяжелее, чем она думала. Как будто на руки надели два маленьких кирпича — один слева, один справа. Аня подняла их. Опустила. Подняла снова. Виктор Палыч смотрел.

— Тяжело?

— Тяжело.

— Ничего. Через месяц будешь их не замечать.

Он повёл её к мешку — не к тому среднему, где работал Серёга, а к малому, крайнему, стоящему у стены. Малый мешок был меньше в два раза, поменьше в диаметре; висел ниже, на такой высоте, чтобы можно было бить и с рук, и в корпус.

— Встань напротив, — сказал Виктор Палыч.

Аня встала.

— Ноги. — Он указал ей на ноги. — Не рядом. Одну вперёд, другую назад. Правую назад, если ты правша.

— Правша.

— Тогда правая — сзади. Носок правой — на уровне пятки левой. На ширине плеч. Слегка согни в коленях.

Аня подстроила ноги.

— Ниже. Ещё ниже. Так. Теперь бёдра — не разворачивай прямо к мешку. Полубоком. Полубоком, я сказал. Плечо левое — вперёд. Правое — назад. Так.

Аня стояла полубоком к мешку. Ноги согнуты. Плечи полу-развёрнуты.

— Руки. Обе — к лицу. Не к груди, к лицу. Кулаки — к скулам. Локти — прижать к рёбрам. Всё время. Всё занятие. Опустишь — я сразу подойду и подниму. Понятно?

— Понятно.

— Стой.

Аня стояла. Виктор Палыч отошёл на шаг, посмотрел, вернулся, поправил ей левый локоть — тот отошёл от рёбер, — снова отошёл, посмотрел.

— Так, — сказал он. — Это стойка. Запомни её. Всё в боксе — из стойки. Из плохой стойки — ничего.

— Хорошо.

— Теперь. Джеб. Прямой левой. Просто. Быстро. Возвращай руку сразу. Смотри.

Он показал. Это было — коротко, ровно, красиво. Его левая рука выскочила, коснулась мешка (шлеп) и вернулась к скуле; всё это заняло, может быть, полсекунды. Мешок чуть качнулся. Виктор Палыч стоял, как стоял. Ни движения корпуса. Только рука.

— Теперь ты.

Аня попробовала.

Её рука полетела вперёд — не выскочила, а полетела, — и ударила мешок ладонью, потому что кулак в перчатке она не сжала как надо; удар получился ватный, глухой, стыдный. Мешок не шелохнулся. Аня почувствовала, как у неё горячо стало щекам.

— Стой, — сказал Виктор Палыч. — Не спеши. Плечо. Не рука бьёт, а плечо. Рука — это только продолжение. Смотри.

Он взял её левую руку — не грубо, а как берут инструмент, который надо настроить, — и провёл её по нужной траектории: медленно, показывая, как выпрямляется рука; как плечо чуть подаётся вперёд; как кулак смотрит вниз в момент касания; как рука сразу отскакивает назад, к скуле.

— Поняла?

— Не совсем.

— Хорошо. Ещё раз.

Он показал. Медленно. Быстро. Медленно. Быстро.

— Теперь ты. Плечо.

Аня ударила. Хуже, чем в первый раз.

— Ещё.

Аня ударила. Тоже плохо, но чуть иначе.

— Ещё.

— Ещё.

— Ещё.

Она била. Виктор Палыч поправлял. Стойка съезжала — он подходил, поправлял. Локоть отходил — поправлял. Кулак раскрывался — поправлял. Он говорил мало, коротко, только по делу. Не хвалил, не ругал. Просто — работал. Как чинил бы старый механизм: тут подкрутить, тут смазать, тут — снова подкрутить.

Через десять минут у Ани не было плеч.

Не в том смысле, что их не было — а в том смысле, что они уже жили отдельно от неё. Они горели. Они дрожали. Правая перчатка казалась тяжелее чугунной сковородки. Пот стекал по вискам, по шее, за ворот футболки. Дыхание сбилось. Между ударами Аня уже пыталась вздохнуть — тайком, — чтобы Виктор Палыч не заметил.

Виктор Палыч заметил, конечно.

— Стой, — сказал он. — Сядь.

Аня опустила руки. Пошла к скамейке. Села. Плечи болели. Спина болела. Ноги дрожали в коленях — не от усталости мышц, а от какого-то общего разлада, — как будто тело не понимало, что с ним произошло. Аня сидела, тяжело дыша, и смотрела на свои перчатки, лежащие на коленях, как две большие красные лапы.

Виктор Палыч сел рядом. На то же расстояние, что раньше.

Молчали.

Потом он сказал — не глядя на Аню, а глядя на среднего мешка, где Серёга что-то отрабатывал сам:

— Ты чего сюда пришла, Аня?

Аня подняла голову.

Она думала — как отвечать. Думала: «Хочу похудеть», «Для здоровья», «Тонус». Все эти слова, которые женщины говорят, приходя в спортзал. Все они были не то. Все они были неправда. И этот человек — Виктор Палыч Медведев, шестидесяти лет, мастер спорта, тренер, — этот человек умел отличать правду от неправды не потому что был проницателен, а потому что тридцать лет провёл рядом с людьми в стрессе, а стресс людей раздевает; и слышал он от них всё, что можно услышать, и знал, какие слова врут, а какие — нет.

Аня подумала — и сказала правду. Или её часть.

— Мне нужно уметь драться, — сказала она.

Виктор Палыч не удивился. Не переспросил. Не улыбнулся.

Он посмотрел на неё сбоку — теми же серо-голубыми плотными глазами, — и сказал ровно:

— Хорошо. Кто-то угрожает?

Аня открыла рот. Закрыла. Потом сказала:

— Не сейчас. Возможно — потом.

— Мужчина?

— Мужчина.

— Родственник?

— Нет.

— Знакомый?

— Нет. Незнакомый.

Виктор Палыч кивнул. Он не спрашивал больше. Он не давил. Он собрал информацию и оценил её — так же, как оценил её вес, — без эмоций.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. Слушай меня.

Он повернулся к ней — теперь всем корпусом, — и заговорил медленно, чётко, тем голосом, каким говорят важное:

— Уметь драться — это не то, что показывают в кино. В кино красиво. В жизни коротко. В жизни — три секунды, четыре, максимум пять. Если ты продержалась пять секунд — либо ты убежала, либо ты его свалила, либо тебя свалили. Долго не бывает.

Аня слушала.

— Тебе, — сказал Виктор Палыч, — не надо становиться боксёром. Тебе не надо на ринг. Тебе надо: не потерять голову в первые две секунды. Знать, куда бить. Уметь бить один раз — но так, чтобы засчиталось. И уметь падать так, чтобы встать. Всё. Больше тебе ничего не надо.

— А что для этого нужно?

— Год работы. Три раза в неделю. Через год — ты не боксёр. Но ты женщина, которая знает, что делать первые пять секунд. Это очень много. Большинство людей — и мужчин — этого не знают. Они замирают. Замер — умер. Единственный выбор в драке — не замирать. Всё остальное — вторично.

Он помолчал.

— Ты замирала когда-нибудь?

Аня посмотрела на него.

— Один раз, — сказала она. — Долго. Двадцать лет.

Виктор Палыч кивнул. Он понял. Не спросил, о чём именно она. Просто — понял.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Значит, знаешь, как это. Значит, теперь будешь учиться не замирать. Вставай.

Ещё двадцать минут она отрабатывала джеб.

Виктор Палыч, теперь уже — иначе, ближе, спокойнее — работал с ней всё это время без перерыва. Он поправлял. Он показывал. Он вставал у мешка сзади, чтобы Аня видела угол удара. Один раз он подставил ей ладонь вместо мешка — раскрытую, широкую, — и сказал: «Попади». Аня ударила. Промахнулась. Ударила снова. Задела. Ударила в третий раз — и попала в центр ладони; ладонь чуть дёрнулась. Виктор Палыч кивнул.

— Есть контакт, — сказал он. — Это уже удар. Плохой пока — но удар.

К восьми часам Аня выжимала последние капли. Плечи не поднимались. Каждый удар был из последних сил. Виктор Палыч, посмотрев на её лицо, сказал:

— Всё. Хватит на сегодня.

Аня опустила руки.

Она села на скамейку. Виктор Палыч разбинтовал ей кисти — сам, никого не заставил учиться самому; сказал: «Первый раз я делаю. Потом — сама, я покажу». Он разматывал бинты медленно, аккуратно, скручивая их в тугие катушки. Аня сидела, тяжело дыша, и смотрела на его руки, которые двигались с той же уверенной точностью, с какой раньше двигалась игла, шившая мешок.

Когда он закончил, Аня спросила:

— Виктор Палыч, а сколько стоит?

— Абонемент — три тысячи в месяц. Двенадцать занятий. Первое бесплатно.

Аня прикинула. Три тысячи — это дорого. Три тысячи — это плюс к бассейну (полторы), плюс к репетиторству (её же надо кормить), плюс к транспорту, плюс к учебникам, плюс к тому, чтобы иногда просто съесть яблоко. Стипендия у неё была две с половиной. Плюс родительские две (мать переводила каждый месяц). Плюс репетиторство. Всего получалось тысяч семь-восемь в месяц, и всё оно расходилось до копейки, — и вписать в это ещё три тысячи на бокс…

Впишу, — подумала Аня. — Найду.

— Я приду в понедельник, — сказала она. — С деньгами.

Виктор Палыч кивнул. Не сказал «жду», не сказал «отлично». Просто кивнул. Он был человек, который не тратил слов зря.

— Иди мойся, — сказал он. — Душ за той дверью. Полотенце своё принесёшь в следующий раз.

Аня встала.

— Спасибо, — сказала она.

Виктор Палыч посмотрел на неё. Первый раз за весь вечер — сказал что-то, что было не про технику:

— Не надо мне спасибо. Ты пришла — сама. Я тебе — ничего. Я тебя научу. Учиться — сама будешь.

Он повернулся и пошёл обратно к дальнему мешку, где до сих пор торчала цыганская игла. Опустился на корточки. Взял иглу. Продолжил шить.

Аня стояла минуту, глядя на его согнутую спину. Потом пошла к душу.

Вода в душе шла с перебоями — то очень горячая, то ледяная; Аня простояла под ней десять минут, регулируя ручку туда-сюда. Мышцы гудели так, что она удивлялась, как ещё держится на ногах. Плечи — плечи было не поднять. Она мылась одной рукой; вторая висела плетью. Потом переложила мыло, стала мыть другую. Смеялась про себя — коротко, беззвучно; смешно было, что вот тебе, Черезова, — двадцать минут работы, и всё, ты — тряпка. Двадцать минут. Мужчины, наверное, делают такое за полчаса и потом ещё бегают. А ты — тряпка.

Но эта «тряпка» — Аня чувствовала это отчётливо, — эта «тряпка» была новая. Не «слабая толстая девочка», а — «тряпка после работы». Разница огромная. «Слабая толстая девочка» — это когда ты ничего не делала и всё равно устаёшь; «тряпка после работы» — это когда ты сделала, и устала за дело. Первое унижает. Второе — гордит. Странно так — гордит.

Она вышла из душа, оделась. Волосы были мокрые; замотала полотенцем, натянула шапку. Собрала перчатки — Виктор Палыч сказал, что первый раз можно взять его, но потом купи свои, «не жадничай, свои — это своё», — и рюкзак.

Виктор Палыч, когда она вернулась в зал, стоял у среднего мешка и что-то показывал Серёге — какой-то приём в клинче, руками и корпусом. Аня остановилась у двери.

— Спокойной ночи, — сказала она.

Виктор Палыч, не оборачиваясь, поднял правую руку — коротко, ладонью назад. И продолжил показывать Серёге.

Аня вышла.

На улице совсем стемнело.

Двор с «Икарусом» лежал в тёплой апрельской темноте; кот с капота исчез, зато где-то за забором пел соловей — ошарашенно, невпопад, как поют соловьи, которые только-только прилетели и ещё не знают, что вообще-то в апреле в этой части Москвы соловьи не поют. Аня стояла у железной двери. Плечи болели. Кулаки — саднило суставы, — она посмотрела на костяшки: покраснели, но кожа не сорвана, бинты помогли.

Она подняла правую руку к лицу. Медленно. Посмотрела на кулак.

Ну вот, — подумала она. — Ну вот и ты, дорогая моя.

Ей было двадцать лет. Она весила сто двадцать один килограмм. Она была студенткой третьего курса факультета культурологии. Она жила в общежитии на Левобережной. Она сегодня в первый раз в жизни держала на руках боксёрские перчатки, стояла в боксёрской стойке и била по боксёрскому мешку.

Через триста сорок семь дней ей эти руки пригодятся.

Аня опустила кулак. Пошла со двора. Мимо ангаров, мимо гаражей, мимо колючих заборов. Соловей за спиной пел всё увереннее. Апрель дышал в спину — тёплым, живым, невозможным дыханием апреля. Метро было в пятнадцати минутах. Дома ждала Кристина, ноутбук с корейцами, чайник, чашка чая. Завтра — суббота. Ходьба в парке. Продукты. Стирка. Конспекты. Обычная жизнь.

Аня шла медленно.

Плечи болели. Кулаки болели. Дышалось хорошо.

Понедельник, — думала она. — В понедельник в восемь.

Виктор Палыч.

Три тысячи.

Найду.

Она вышла на освещённую улицу — на настоящую, московскую, с фонарями, с проезжающими машинами, с двумя девушками у ларька, покупающими кофе на вынос, — и растворилась в этой обычной вечерней Москве. Одна из многих. С мокрыми волосами под шапкой, с рюкзаком за спиной, с болящими плечами. Никто на неё не оглядывался. Никто не знал, что она сегодня в первый раз в жизни ударила по мешку.

И это тоже было хорошо. Никто не знал — но она знала.

Впервые за двадцать лет Аня Черезова знала о себе что-то, чего не знал больше никто.

И это знание, — маленькое, тайное, тёплое, — грело её всю дорогу до общежития.

Глава 7. Двое из семерых

Костя позвонил в пятницу вечером, двадцать первого апреля.

Аня как раз возвращалась с бокса — четвёртое занятие в общей сложности, второе в новую неделю; шла от «Дмитровской» к метро, плечи гудели, в ушах ещё стоял тук-тук по мешку и низкий, ровный голос Виктора Палыча: «плечо, Аня. Плечо, а не рука». Она шла и думала об этом голосе — думала о том, как он умеет говорить одну и ту же фразу двадцать раз подряд без раздражения и без снисхождения, просто повторяя, пока ты не услышишь. У Ани в жизни не было таких голосов. Мать говорила громко и с надрывом. Отец — очень редко, но твёрдо, как ставят точку. Братья — весело, шумно, перебивая друг друга. А вот такого — ровного, никуда не спешащего, не требующего от тебя ничего, кроме того чтобы ты постепенно научилась, — такого голоса Аня прежде не встречала. И она думала: а сколько же ещё в мире голосов, которых я не встречала. И сколько людей, которые говорят иначе, чем я привыкла слышать. И почему я двадцать лет считала, что знаю, как разговаривают взрослые.