Вставай!

Глава 5. Инна Валерьевна

Апрель пришёл в Москву без предупреждения, как приходит гость, которого не ждали, но которому рады.

В одну ночь — в ночь на первое, — с крыш капало так, что Аня, лежавшая в темноте и слушавшая, подумала: это не апрель, это водопровод; и только к утру, увидев за окном тающие сосульки и первую свободную от снега лужу асфальта, поняла, что ошиблась. Первого апреля, в субботу, город вдруг стал пахнуть по-другому: не мокрой шерстью, не бензином, не солью, а чем-то живым — какой-то травинкой, каким-то намёком, каким-то ещё невидимым, но уже присутствующим будущим. Аня вышла на утреннюю ходьбу — теперь она ходила по три километра, три раза в неделю, в парк Дружбы, — и, дойдя до пруда, остановилась и постояла минут пять просто так. Смотрела на воду. Утка была на месте — та же, серая, деловая, — но теперь она плавала, а не переваливалась по льду; льда почти не осталось.

Апрель, — подумала Аня. — Уже.

Уже. Восемнадцать дней. Восемнадцать дней с того утра, когда она проснулась под жёлтым пятном и не могла шевелиться. Восемнадцать дней — казалось бы, ничего; а между тем в блокноте, спрятанном в тумбочке под тетрадью по литературе, уже было шесть записей:

14 марта — начало.

22 марта — купила купальник, справка.

23 марта — 1-й раз в бассейне, 100 м.

24 марта — 2-й раз, 200 м с доской. Тренер Ирина, группа.

28 марта — 350 м, из них 100 без доски.

31 марта — 500 м. Ирина сказала: "нормально".

Пятьсот метров. Двадцать длин. Аня плавала уже почти час без остановок. Плечи гудели постоянно — но тем ноющим, дружелюбным гулом, к которому она привыкла и который уже, кажется, была готова назвать своим. Ноги в парке шли легче. Дыхание — ровнее. Весы — Аня взвешивалась раз в неделю, по субботам, — весы упрямо стояли на ста двадцати одном; но Аня уже, кажется, начинала понимать, что тело меняется не по цифрам, а по ощущениям, а ощущения были — да. Штаны у бедра сидели чуть свободнее. Кофта «Уралмаш» уже не так плотно ложилась на плечи. По утрам, вставая с кровати, она вставала одним движением — раньше это было приседание в два приёма.

Мелочи. Всё — мелочи. Но каждая мелочь была шагом.

Первого апреля, в шесть вечера, Аня сидела в общаге и готовилась к семинару.

Семинар был у Инны Валерьевны — эстетика, тема «Прекрасное и возвышенное. Иммануил Кант, "Критика способности суждения", вторая часть». Аня открыла Канта — не электронный, а бумажный, потрёпанный, взятый в университетской библиотеке; она любила бумажные книги за то, что в них можно надписывать поля, и она надписывала, тонким карандашом, аккуратными пометками. Книжку кто-то читал до неё — на полях остались чужие подчёркивания синей ручкой; Аня не любила, когда в чужих книгах подчёркивают ручкой, но с этим ничего нельзя было поделать.

Она читала уже второй час.

Кант шёл тяжело. Кант всегда шёл тяжело, но обычно Аня читала его по диагонали, вылавливая цитаты, — сейчас же она читала внимательно, потому что после позапрошлой пары, после того «прежде чем рассуждать о прекрасном, начните с себя», — после этого что-то в ней замкнулось, и она поняла: если она хочет разговаривать с Инной Валерьевной на её языке, надо этот язык знать. Знать так, чтобы Инна Валерьевна не могла сделать вид, что не поняла. Знать до того уровня, до которого сама Инна Валерьевна себя не всегда доводит на лекциях; знать не по хрестоматии, а по тексту.

Возвышенное, писал Кант, отличается от прекрасного тем, что прекрасное имеет форму, а возвышенное — бесформенно. Прекрасное успокаивает — возвышенное потрясает. Прекрасное — это цветок; возвышенное — это буря. Прекрасное можно вписать в рамку — возвышенное разрывает рамку. Прекрасное нравится — возвышенное подавляет и одновременно возвышает. Возвышенное, писал Кант, есть то, что превосходит все меры чувственности; и человек, стоя перед возвышенным, — стоя перед звёздным небом, перед океаном, перед горой, — ощущает сначала свою малость, а потом, вдруг, — свою беспредельность; потому что в нём есть разум, а разум может помыслить всё, даже то, что превосходит всё.

Аня читала. Читала — и вдруг, на середине третьего часа, отложила карандаш и посмотрела в потолок.

Я — это возвышенное, — подумала она.

Мысль была такая нелепая, такая по-детски громкая, что Аня сама себе усмехнулась. Но мысль не уходила. Она сидела в голове ровно, аккуратно, и не собиралась. Я — Аня Черезова, сто двадцать один килограмм, третий курс, комната триста семнадцать, — я не имею формы. Я бесформенна. Меня нельзя вписать в рамку. Я — не цветок. Я — гора. Или буря. Или океан. Аня попробовала произнести это вслух — тихо, себе, — и от собственного голоса стало неловко.

Но неловко — не значит неправда.

Она открыла тетрадь. Написала в самом верху: «Прекрасное и возвышенное». И под этим — свои тезисы. Не заготовки для ответа, а — свои мысли; она давно не писала своих мыслей, обычно писала конспекты. Она написала: Кант противопоставляет прекрасное и возвышенное как разное отношение к форме. Прекрасное — то, что укладывается в границы восприятия. Возвышенное — то, что превосходит их. Но: превосходство ощущается как поражение — сначала. И только через поражение — как сила. Возвышенное не нравится в смысле «приятно»; возвышенное — переворачивает. И это, у Канта, тоже категория эстетики. То есть эстетика — это не только про красивое. Это про то, что делает с нами воспринимаемое.

Она перечитала.

И вспомнила Инну Валерьевну — не ту, что стояла перед аудиторией, а ту, что она заметила случайно, недели полторы назад, в кафе на Марксистской.

Аня зашла тогда за сэндвичем — она стала брать сэндвичи и салаты между парами, вместо столовки, потому что в столовке ей всё ещё было тяжело, — и, проходя мимо витринного окна, увидела за столиком Инну Валерьевну. Не одну. С девочкой лет пятнадцати. Тёмные волосы, забранные в неаккуратный хвост, худое, слишком худое лицо; острые ключицы, торчавшие из-под ворота свитера. Дочка. Аня замерла на секунду — не подслушивать, просто у неё замок в голове что-то щёлкнуло, — и посмотрела через стекло.

Инна Валерьевна не была той Инной Валерьевной. Не той, что на кафедре, — идеальной, отчеканенной, недосягаемой. Она сидела чуть сгорбившись, локти на столе, лицо было напряжённое, серое. Перед девочкой стояла тарелка с салатом. Девочка ковыряла его вилкой — брала листик, подносила ко рту, откладывала, брала следующий. Инна Валерьевна что-то говорила — Аня не слышала, но по губам угадывалось: «съешь. Ну съешь. Ну хотя бы этот кусочек». Девочка отвернулась. Смотрела в окно — прямо на Аню, — но не видела; её глаза смотрели сквозь Аню, сквозь стекло, сквозь Москву, — куда-то в такое место, где нет ни матерей, ни салатов, ни рёбер, торчащих из-под свитера. Аня отвернулась быстро, чтобы не встретиться взглядом. Пошла дальше по улице.

С тех пор она об этом старалась не думать. Не потому что тема была для неё запретная. А потому что — было неловко. Знать про Инну Валерьевну то, что Инна Валерьевна не собиралась рассказывать. Ходить с этим знанием на её пары. Смотреть на её замшевые ботинки и знать, что вечером, дома, эта женщина сидит напротив собственной дочери и умоляет её съесть листик салата.

Сейчас, отложив Канта и глядя в потолок общаги, Аня вдруг подумала — впервые внятно, — что Инна Валерьевна, может быть, — тоже возвышенное. То, что превосходит меру. Женщина, у которой всё внутри, кажется, разорвано в клочья, — но снаружи форма собрана до последнего волоса, до последней складки на кашемировом жакете. Аня не жалела её — жалость сюда не подходила. Она понимала. И понимание не отменяло того, что Инна Валерьевна обидела её. Оно только объясняло: обидели её не потому что Аня хуже; обидели, потому что Аня напомнила.

Ладно, — подумала Аня. — В понедельник посмотрим.

Она сложила тетрадь, убрала карандаш и пошла кипятить чай.

В понедельник, третьего апреля, семинар был в двенадцать сорок.

Аня пришла заранее. Села — как всегда — в последнем ряду, у стены. Достала тетрадь, Канта, ручку. Одногруппники подтягивались медленно. Кто-то из них — Настя Полякова, длинная девушка с журфака-переводного, — заметила Анину книгу, наклонилась через два ряда и спросила:

— Ты Канта что, наизусть?

— Не наизусть. Просто читала.

— Черезова, — сказала Настя, — ты в последнее время какая-то… — она подумала, — не такая. Всё нормально?

— Нормально, — сказала Аня. — Я просто читала.

Настя пожала плечами, отвернулась. Аня почувствовала, как в лопатках у неё что-то шевельнулось — не гордость, а что-то ей ещё непонятное; ощущение, что её замечают. Не по-плохому. Просто замечают.

Инна Валерьевна вошла в аудиторию в двенадцать сорок ровно.

Она была в тот день в другой одежде — не в сером кашемире, а в тёмно-синем, почти чёрном платье, — и Аня, посмотрев на неё, сразу отметила: платье просторнее, чем её обычные вещи. И глаза чуть красноватые — как у человека, который плохо спал. И укладка чуть менее идеальная — прядка выбилась на висок. Мелочи. Аня научилась замечать мелочи.

— Итак, — сказала Инна Валерьевна. Она положила на кафедру папку с записями, свои очки на цепочке, открыла книгу. — Сегодня мы продолжаем Канта. Возвышенное. Кто прочитал?

Молчание, как обычно.

— Кто прочитал полностью?

Тишина. Аня подняла руку.

Инна Валерьевна посмотрела на неё. Секунду. Другую. Что-то в её лице чуть дрогнуло — не удивление, не раздражение, а какое-то более сложное, короткое, — Аня не успела разобрать.

— Черезова. Расскажите.

Аня встала.

Она встала, и это было — новое; она никогда не вставала при ответе, всегда сидела, тихо, скукожившись, — а сейчас встала, потому что вдруг захотелось. Может быть, потому что надо было дышать полной грудью, чтобы говорить. Может, потому что за две недели плавания и ходьбы стало проще — вставать. Она встала. Кристина, сидевшая в третьем ряду, обернулась и посмотрела на неё удивлённо. Все обернулись.

— Кант, — сказала Аня, — противопоставляет прекрасное и возвышенное как два разных типа эстетического переживания. Прекрасное связано с формой, возвышенное — с её отсутствием. Прекрасное укладывается в границы восприятия; возвышенное их превышает. Прекрасное успокаивает — возвышенное потрясает.

Она говорила ровно. Не спеша. Без «э-э», «ну», «типа». Слышала свой голос — и удивлялась, что он звучит так уверенно; будто это не она, а какая-то другая Аня, взрослая, стоит и говорит.

— Но самое интересное, — продолжила она, — не сам этот тезис, а то, что Кант делает с возвышенным. Возвышенное сначала — подавляет. Человек ощущает свою малость перед бурей, перед звёздным небом, перед горой. Это, по Канту, эстетическое поражение. И вот из этого поражения, — Аня посмотрела на аудиторию, — из этого именно поражения рождается противоположное: ощущение собственной силы. Потому что человек, будучи мал физически, велик разумом. Разум может помыслить бесконечное. И, помыслив бесконечное, человек — возвышается.

Тишина в аудитории была совсем другого сорта, чем в прошлый раз. Тогда — стадная, замершая. Сейчас — внимательная. Кто-то писал за ней. Костя Синицын у окна перестал рисовать.

— Что из этого следует, — сказала Аня, — на мой взгляд. То, что эстетика по Канту — это не только про приятное. Это про то, что переворачивает. Возвышенное не нравится в смысле «доставляет удовольствие». Возвышенное — сначала ранит. Потом освобождает. Это, наверное, — она чуть замедлилась, потому что подошла к тому, что придумала сама, и хотела сказать это точно, — это, наверное, ключ к тому, почему великие произведения искусства часто не «нравятся» с первого раза. Они не для того, чтобы нравиться. Они для того, чтобы сдвинуть.

Она замолчала.

Инна Валерьевна смотрела на неё.

Она стояла у кафедры, держала очки в руке, и во взгляде у неё было — Аня поняла это в одну секунду, отчётливо, — во взгляде было удивление. Настоящее. Не наигранное, не педагогическое. Инна Валерьевна не ждала. Инна Валерьевна не готовила крючка. Она смотрела на Аню — на Черезову, толстую Черезову из последнего ряда, которую она две недели назад публично унизила, — и видела не жертву. Видела — оппонента. Или, может, ученика. Или — кого-то, кого она не научилась ещё называть.

Пауза длилась дольше, чем обычно.

— Садитесь, Черезова, — сказала Инна Валерьевна наконец. Голос был ровный. — Пять.

Аня села.

По аудитории прошло — не гул, а что-то тоньше, шелест. Костя Синицын у окна тихо сказал соседу что-то, чего Аня не расслышала. Настя Полякова, обернувшись, посмотрела на Аню — уже не с тем «ты какая-то не такая», а с новым: «ого». Кристина не обернулась. Кристина сидела прямо и очень напряжённо; Аня, глядя ей в спину, видела, как плечи у Кристины натянулись, как струна.

Пара продолжилась.

Инна Валерьевна продолжила разбор Канта — уже без Ани, вызывая других, — и в её голосе появилось что-то, чего раньше не было. Не мягкость — не будем преувеличивать. Но какая-то дополнительная точность. Как будто она заметила, что в аудитории есть кто-то, кто слышит по-настоящему, — и стала говорить чуть иначе, чуть более честно. Один раз, отвечая на вопрос Кости про Бёрка (Костя вдруг решил проявиться), она посмотрела на Аню — коротко, вопросительно, — и Аня чуть кивнула. Инна Валерьевна перевела взгляд обратно на Костю и договорила. Аня записала.

После пары, собирая вещи, Аня почувствовала, что у неё дрожат колени. Не от страха — задним числом. От напряжения. Она отвечала минут семь, может, восемь, — и всё это время стояла и держала на себе взгляд Инны Валерьевны, — и это, оказалось, отбирает силы больше, чем километр в бассейне.

Она вышла из аудитории — последняя, потому что медленно собирала. В коридоре её ждала Настя Полякова.

— Черезова, — сказала Настя, — ты чего это, а?

— В смысле?

— В смысле, ты что, готовилась?

— Готовилась.

— К Штольц?

— К Канту.

Настя засмеялась.

— Класс, — сказала она. — Слушай, а у тебя нет твоего конспекта? Я к зачёту буду готовиться, а сама Штольц не воспринимаю. Дашь переписать?

Аня подумала.

— Дам, — сказала она. — Только не переписывай слепо. Прочитай текст сама. Иначе Инна Валерьевна на зачёте сразу поймёт.

— Ладно, — сказала Настя. — Спасибо.

Она махнула и убежала. Аня стояла в коридоре одна. И вдруг заметила, что улыбается — тихо, изнутри, — и что улыбается уже минут пять, сама того не замечая.

Она шла по коридору к выходу — думала пойти в столовую, потом в бассейн, потом домой, — когда увидела Инну Валерьевну.

Инна Валерьевна стояла у окна в коридоре второго этажа. Одна. С папкой в руках. Смотрела в окно — на улицу, на весенний, ещё серый, но уже отчётливо весенний двор. Не то чтобы задумчиво — она была вообще не из тех людей, которые «задумчиво стоят у окна». Просто стояла. И курила бы, наверное, если бы курила.

Аня прошла бы мимо. Прошла бы — но в этот момент Инна Валерьевна обернулась.

Их взгляды встретились.

Две секунды.

Инна Валерьевна не отвернулась. Аня тоже. Они смотрели друг на друга — через десять метров пустого коридора, — и Аня поняла ещё одну вещь: она узнала меня. Не «студентка Черезова». Не «толстая девочка из последнего ряда». Не «объект педагогического воздействия». А — узнала, как узнают человека, с которым только что говорили на равных, пусть и не глядя друг другу в глаза. Инна Валерьевна знала теперь, что Аня — есть. И Аня знала, что Инна Валерьевна это знает.

Аня коротко кивнула. Инна Валерьевна коротко кивнула в ответ.

И всё.

Аня прошла мимо. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Апрельский воздух ударил в лицо — чуть сырой, чуть тёплый, с далёким запахом чего-то живого. Аня остановилась на крыльце.

Не думай, — сказала она себе. — Не преувеличивай. Ничего не изменилось. Один семинар. Один нормально сказанный ответ. Она тебя завтра снова разотрёт.

Может быть, разотрёт. Может быть. Но сегодня — сегодня было это. И вот эта короткая история, эти семь минут — с Кантом, со вставанием, с «садитесь, Черезова, пять», с кивком в коридоре, — этой истории уже никто не отменит. Она была. Она случилась. Она — Анина.

Аня спустилась с крыльца.

Вечером Кристина вернулась в общагу в паршивом настроении.

Аня сразу это увидела — по тому, как Кристина вошла (толкнув дверь плечом), по тому, как швырнула сумку на кровать (сумка отлетела и грохнулась на пол), по тому, как молча сняла куртку и — не сняла, а сдёрнула. Аня сидела за столом, разбирала конспекты по Востоку. Не подняла глаз. Знала, что если поднять — Кристина найдёт повод.

Кристина всё-таки нашла.

— Черезова, — сказала она, — а ты сегодня чего это разошлась.

— В каком смысле?

— В том смысле. У Штольц. Отличница нашлась, блин.

Аня подняла голову. Кристина стояла посреди комнаты — в одних колготках, в футболке, растрёпанная, с потёкшей чуть-чуть тушью под левым глазом; глаза злые, но злоба была не на Аню, а на что-то другое, а на Аню — просто под руку.

— Крис. Ты что, поругалась с кем-то?

— Не твоё дело. Ты мне ответь. Ты чего это, а?

— В смысле — ответила по теме. Я готовилась.

— Ага. Готовилась. Черезова, ну ты серьёзно? — Кристина села на свою кровать, скрестила ноги. — Ты правда думаешь, что она тебе теперь пятёрки будет ставить?

Аня посмотрела на неё внимательно.

— Крис, — сказала она, — я не для пятёрок готовилась.

— А для чего?

— Для себя.

Кристина фыркнула — но фырканье получилось коротким, невыразительным; она сама поняла, что оно не звучит. Отвернулась, стала копаться в сумке. Аня смотрела на её спину — узкую, красивую, с торчащими сквозь футболку лопатками, — и понимала: Кристине плохо. Плохо не от Ани. От чего-то другого — свидания, преподавателя, оценки, отражения в чужих глазах, — от чего-то, о чём Кристина никогда не расскажет, потому что не умеет рассказывать о своём плохо; Кристина умеет только сбрасывать плохо на других, — и другой у Кристины сейчас была Аня.

Аня подумала: раньше я бы обиделась. Раньше я бы полдня варилась в этом «а чего это ты, а я тебе», и накрутила бы себя, и полезла бы к Кристине с претензиями, и мы бы поругались, и потом мирились бы, и всё было бы как всегда. Сейчас — не хочется.

Она встала. Подошла. Села рядом с Кристиной на кровать.

— Крис, — сказала она. — У тебя всё нормально?

Кристина замерла. На секунду.

— Отстань, — сказала она глухо, не оборачиваясь.

— Крис.

— Отстань, Черезова!

Она отдёрнула плечо, встала, ушла в ванную. Хлопнула дверью. Через минуту оттуда послышался звук воды.

Аня осталась сидеть на её кровати. Смотрела на дверь ванной.

Ну ладно, — подумала она. — Не сейчас. Не сегодня. Но я тебя видела, Крис. Я тебя вижу.

Она вернулась к себе. Дописала конспект по Востоку. Потом достала блокнот из тумбочки — тот, что спрятан под тетрадью по литературе, — и открыла на последней записи.

Подумала. Написала:

3 апреля — семинар по эстетике. Штольц поставила пять. Кивнула в коридоре. Возможно, ничего не изменилось. Возможно, что-то изменилось.

Ниже, отступив:

Не готовиться ради пятёрки. Готовиться, потому что хочу понимать.

И совсем внизу, мельче:

Кристине плохо. Не забыть.

Она закрыла блокнот, убрала в тумбочку. Поставила чайник. Заварила чай — просто чай, без ничего. Открыла окно. В общажный двор пахнуло тем самым апрельским воздухом — сырым, тёплым, живым, — и где-то далеко, во дворе, зашумели пьяные пацаны, потом их окликнула девушка, потом опять затихло. Обычный вечер понедельника, третье апреля, апрель.

Аня стояла у окна с чашкой.

Триста шестьдесят три дня, — подумала она.

Автобус был далеко. Автобус был — в конце длинного коридора, в самом конце, — и Аня видела его отчётливо: и мужчину в бурой куртке, и старушку с огурцами, и себя, встающую. Но между ней и автобусом теперь были ещё вещи. Купальник в шкафу. Двадцать длин в бассейне. Ольга Юрьевна с её «молодец». Настя Полякова, которая просит конспект. Инна Валерьевна, которая кивнула. Кристина в ванной, которой плохо. Мать в Екатеринбурге, которая печёт что-то, ещё не зная, что дочь не съест. Отец, который сейчас, наверное, смотрит «Время». Димка, который делает уроки. Тётя Валя в вахтёрском стеклянном закутке — сегодня как раз её смена.

Между ней и автобусом были — люди. И дни. И дела.

И — что-то ещё, чему у Ани пока не было названия. Но что уже определённо было.

Она допила чай, закрыла окно, легла в кровать.

Кристина вышла из ванной через час — притихшая, с мокрыми волосами. Легла, не сказав ни слова. Аня не окликнула её. Просто лежала и слушала, как Кристина устраивается на подушке — долго, недовольно; потом Кристина затихла.

Аня закрыла глаза.

Возвышенное, — подумала она напоследок. — Возвышенное — это то, что сначала ранит. А потом освобождает.

Ну хорошо. Ну хорошо, Иммануил Кант.

Мы это ещё увидим.

Глава 6. Человек, который чинит мешки

Объявление висело на столбе у метро «Дмитровская».

Столб был обычный, металлический, серо-крашеный, с бесчисленными слоями старых объявлений, соскобленных до полупрозрачности, — «Куплю квартиру», «Установка кондиционеров», «Английский на дому недорого», — и поверх всей этой чешуи, приклеенное свежим скотчем, чуть съехавшее набок, висело оно:

СЕКЦИЯ БОКСА

Женская группа. Начальный уровень.

Тренер — Виктор Павлович Медведев, мастер спорта.

Понедельник, среда, пятница — 20:00.

Первое занятие — бесплатно.

Ул. Складочная, д. 6, полуподвал. Вход со двора.

Тел. 8‑915‑…‑…‑…

Аня прочитала объявление в четверг, тринадцатого апреля, в четверть шестого вечера.

Она возвращалась с пары — практикум по риторике, тот, что Аня раньше терпеть не могла и на который теперь ходила почти с удовольствием, потому что риторика оказалась про то, как говорить, а Аня как раз училась говорить, — она возвращалась к метро, чтобы ехать в бассейн, и мимо этого столба проходила уже двести раз. Двести раз проходила и не смотрела. А сегодня — посмотрела. И почему сегодня — она бы не смогла объяснить; может, потому что подул тёплый ветер и обрывок бумаги на столбе трепыхнулся, как маленький флаг, и глаз зацепился. Может, потому что она уже была готова. Ветер только помог.

Аня стояла перед столбом и читала. Один раз. Второй.

Понедельник, среда, пятница — 20:00.

Тренер — мастер спорта. Женская группа. Начальный уровень. Первое занятие — бесплатно. Полуподвал. Вход со двора.

Аня достала телефон, сфотографировала объявление — вдруг сорвут, — и убрала телефон в карман. Постояла ещё секунду. Потом пошла к метро.

По дороге к «Дельфину» в вагоне она думала: зачем. Зачем бокс. У неё уже есть бассейн — три раза в неделю, полчаса воды, полчаса восстановления; у неё есть ходьба в парке, три раза в неделю по три километра; у неё уже есть режим, у неё уже есть тело, которое устаёт и восстанавливается, — зачем ещё бокс. Разве нужен ей бокс. Разве она — та, кому нужен бокс.