БЕЛА + МАКС = новогодний роман (1999)

Свою киношку об отчётах и выборах в Шевченко – без единого авторского комментария – я и начал с этого синхрона. И пролог получился недурным. Съёмки с плеча в покачивающейся на ухабах машине – почти любительские. А выстрелило всё – прыгающая картинка плюс синхрон! – в «цель». Как будто изначально так и задумывалось.

В завязке мы пересеклись с персонажами, упомянутыми таксистом. Очень колоритные попались «городничие», «попечители богоугодных заведений», «судьи», «смотрители училищ», «почтмейстеры», «уездные лекари». Подумалось: да, с такими орлами снимай хоть полный метр. И профессиональные актёры здесь не понадобились бы.

В качестве доказательной базы, что местная власть прогнила насквозь, мы чуток поснимали рядовых партийцев-старичков, и покопались в документах, какие смогли найти, кто де-факто прав – кто не прав. Короче, завязка получилась крепкой. Фактического материала – через край: можно было отправлять в прокуратуру и выставлять ей счёт за наши труды.

В кульминации было интервью с тем самым партийным боссом, который был возмущён, что я не коммунист.

Про это интервью – отдельный разговор.

Второй секретарь горкома пришёл в студию местного ТВ загодя.

Он по-бастыковски развалился в приготовленном для него кресле напротив меня и, постучав ногтём по микрофону-петличке, спросил:

– Ещё не снимаем?

– Ещё нет, – сказал я.

Нет, зря он всё-таки не прислал за нами в аэропорт пару автомобилей Газ-24 чёрного цвета, цветы и оркестр. Зря.

Минуту назад я дал знак своим помощникам, чтобы включили запись, как только мой собеседник плюхнется на своё место. Красные глазки камер по моей команде были заклеены изолентой – старый, испытанный приём: чтобы нельзя было понять, идёт съёмка или не идёт.

Нижеследующий абзац может быть представлен только в скобках:

(При включенной камере кретин – не всегда кретин, лицемер – не всегда лицемер, подонок – не всегда подонок.

«Без камеры» кретин чаще всего – это кретин, лицемер чаще всего – это лицемер, подонок чаще всего – это подонок.

Когда «ферзь» говорит с «пешкой», подумал я, снимать следует только с заклеенными красными глазками камер. Запрещённый приём? Да, запрещённый. А кто сказал, что на войне не все средства хороши? Победителей не судят.)

– Вот и хорошо, – уже намного ласковее произнёс мой знатный гость. – Успеем поговорить…

Он заявил, что в курсе всей моей бурной деятельности в Шевченко: где конкретно и с кем поимённо я успел накосячить-накуролесить! Да, в городе не всё гладко, никто не спорит. А вот те правдолюбцы, которые дерзнули говорить про это мне в камеру, получат по соплям после выборов. Все до одного! А кто-то и с партбилетом расстанется. Что касается возни вокруг выборов: кандидаты со своими программами, их соперничество между собой и тому подобного – это всё буря в стакане! это полная фигня!.. А Горбачёв? Горбачёв – не фигня! Горбачёв – молодец!..

Он в запале наговорил столько – и про себя, и не про себя, и всё очень и очень доказательно – что, в принципе, мне и помогать-то ему особенно не пришлось: так, парой-тройкой вопросов, когда он отклонялся от нужного мне курса.

Он хотел по-хамски посмеяться надо мной, столичным бипаз46-ом. Над моими глупыми – и смешными! – потугами найти справедливость: всё равно выборы завтра пройдут как по маслу, пройдут, как надо, а я останусь «круглым дурак дураком» с ушами холодными, как и подобает «натуральному охламону»! Уж об этом он позаботится. И уже позаботился.

Проникаясь мудростью слов моего собеседника и не перебивая его, я подумал: «круглый дурак» – это ежу понятно, а возможен быть в жизни, в реальности «дурак квадратный»? От дубины стоеросового эти два дурака, какие могут иметь принципиальные отличия?

– Вот, теперь можем писать интервью, – проговорил он важно, почувствовав, вероятно, что достаточно уже разогрелся, как спортсмен перед стартом, достаточно раскрепостился, как актёр перед выходом на сцену.

– …

– Включайте ваши шарманки! – повелительно дал команду он.

– А интервью мы уже записали, – сказал я.

– …

Мой ассистент с записанным видеороликом в это время уже мчался на такси в аэропорт и опять за мои кровные командировочные. Он в аккурат поспевал на алма-атинский рейс.

Второй секретарь сначала покраснел как рак. Потом – позеленел.

На следующий день состоялась партконференция. Всё прошло как по маслу.

Мы там тоже чуть-чуть поснимали. Это попало в ту часть моей киношки, что называется развязкой.

Для эпилога я взял синхрон с ответработником из ЦК, который прибыл в Шевченко больше с целью надзора за мной, чем для участия в конференции. Он наговорил в камеру что-то очень пафосное о процессах перестройки в партии, о гласности и, конечно, о головастом нынешнем генсеке – не чета старым «мямлям», таким, как Брежнев.

И наговорил всё это умненько, гладенько, без заковырок: светлое будущее в наших чистых руках!

Цэкушник сразу смекнул, что все козыри у меня на руках и бодаться в этой ситуации – ему дороже станет. Решение неглупое.

Кстати. До Алма-Аты мы с этим ответработником добирались в соседних креслах самолёта. Всю дорогу пили по чуть-чуть хороший и дорогой коньяк. Цэкушник угощал.

Оператор недовольно пробурчал мне в ухо: мол, негоже это как-то – с врагами квасить.

– Гоже-гоже! – ответил я не шёпотом и передал ему наполовину полную бутылку. – Коньяк в данном случае – это как дань победителям в национально-освободительной войне. Мы ведь победили в этом пусть маленьком, локальном бою?

– Победили, – согласился он, и принял коньяк.

Всю дорогу мы трепались с цэкушником о том о сём. Он мастерски юлил вокруг да около – пытаясь идентифицировать меня: кто есть я? – пока яростно не спросил:

– Действительно, как же так: партийную конференцию освещает не партиец?

– А помните фразу у Ленина: работу партийцев надо проверять беспартийным?

– Так хорошо знаете классиков марксизма-ленинизма?.. И не коммунист?

Мне пришлось – под коньячок-то! – рассказать в двух словах, почему я не коммунист.

Вступить в партию, работая в редакции, было непросто: анкет для творческих людей некоренной национальности давали раз-два и обчёлся. Легче было уйти на завод, вступить в партию и вернуться коммунистом в редакцию, чтобы потом без лишних усилий перепрыгивать через ступеньки вверх по карьерной лестнице. Но мне – везение ли это? не знаю – предложили: вступай, анкетка зарезервированная для тебя есть.

Ко мне прикрепили инструктора из райкома, чтобы побыстрее оформить необходимые документы. И всё вроде бы оформили без проволочек. Через неделю собрание в первичке, где меня и примут кандидатом. Однако одна пустяковая проблема вдруг-таки всплыла на поверхность. В редакцию прибегает, запыхавшись, тот самый прикреплённый инструктор и с вызовом сверлит меня взглядом, словно я совершил преступление.

– А где, позвольте узнать, твоё фото на партбилет? – возмущается он. – Неужели ещё не сделал?

– Хорошо, – безропотно отвечаю я, – это не вопрос, сейчас сделаем.

– Как не вопрос? – продолжает наступать он. – А твоя борода? Растительность на лице надо убрать!

Меня это развеселило: кто установил, что в партбилете должно быть фото лица будущего коммуниста без «растительности»? Он сам? Но вида я не подаю и стараюсь выглядеть послушным паинькой.

– Хорошо, – отвечаю я. – Как Маркс с Энгельсом бороды «уберут», так и мы последуем их примеру.

Это была шутка.

Всерьёз было так: надо без бороды – будет без бороды, не проблема.

Но чёрт меня дёрнул продолжать ёрничать:

– Я вот и потомством уже обзавёлся. А наши предки жили как? Родился первенец – уже не прилично мужчине ходить с голым лицом. Ох, как не прилично. Это похоже – боюсь произносить это вслух! – на капиталистический стриптиз в загнивающем Западе.

Каламбуры каламбурами, но через неделю кандидатом в коммунисты я не стал.

По райкому поползли сплетни, что я – по-издевательски! – подначиваю классиков марксизма-ленинизма. Первый секретарь райкома дал команду «повременить» с моим вступлением: «отложить на какой-то срок». Мол, утро вечера мудренее.

«Повременение» затянулось на месяцы. А у меня всё руки не доходили и не доходили похлопотать за себя. И не дошли до сих пор.

Вероятно, не судьба мне было стать партийцем?..

Цэкушник, выслушав мой рассказ, закатился смехом. И точно – без лицемерия.

Свою киношку из Шевченко я назвал «Буря в стакане».

В Алма-Ате моё начальство уже побывало «на ковре» на самом верху, в ЦК, когда я ещё был в командировке. И получило очередной втык.

«На ковре» у своих боссов побывал и я, когда сдавал уже смонтированный материал. И когда мне в категоричной форме было приказано убрать все острые моменты. Убрать все до одного.

Если это сделать, подумал я, останется одна фраза для новостной ленты: «В Шевченко состоялись отчёты-выборы в городской парторганизации».

На ночь я заказал аппаратную и долго размышлял: перемонтировать сделанное? или не перемонтировать?

Инженер видеомонтажа клевал носом у монитора. Потом, чтобы не тратить время зря, принялся отсматривать видео «Плейбоя» – ночью это можно! никого нет, никто не застукает. Таким образом он терпеливо выжидал, когда я на что-то решусь.

Потом мы пили кофе, чтобы взбодриться. Потом толковали про возможности 25-го кадра: фантастика это или реальность?

А потом мы врезали по всей моей киношке микровставки девчонок из «Плейбоя».

Засечь их можно было только отсматривая всё на стоп-кадрах. Запрещённый приём? Да, запрещённый. И ещё какой запрещённый, за который можно было вылететь с телевидения с треском и со скандалом!

– Да тебя хоть в пустыню закинь, – смеялся тогда Борька, – а «кинокомедию» на выходе получите!

– А я из пустыни и прибыл, – сказал я.

Утром директор программ, принимая «перемонтаж», осторожно, особенно не педалируя, похвалил:

– Ведь можем, когда захотим. Теперь – совсем другое дело.

Вариант с врезками я тут же благополучно размагнитил.

В эфир вышла «Буря в стакане» без глянцевых красавиц.

Бела смешно нахмурилась:

– Я же говорила: телевидение без голых баб – это не телевидение.

– Идеальная математическая формула, – согласился я. Меня так развеселило категорическое утверждение жены, что поюморить с совершенно серьёзным лицом без всяких там подоплёк и подтекстов было самое время: – Телевидение без этих коварных женских существ, о которых ты сказала, – это не телевидение.

– Конечно-конечно! Под стать знаменитой формуле Эйлера еiп + 1 = 0 , как ты сам не раз говорил. Эта формула подобна шекспировскому сонету. Она – будто бы – проникает в самые глубины бытия. Говорил?

– Говорил. Более конкретнее на этот счёт сказал Герман Гессе: «женщина… в ответе за всё в мире, за всю свистопляску страстей, смерти, убийства, войны…» Выходит, что все проблемы идут понятно от кого.

– Во как! Значит, всё дело не в математике, а в женщине?

– Конечно.

Она нахмурилась ещё смешнее самого смешного:

– Предположим, что так.

– Надеюсь, что тему ТВ мы наконец-то закрыли?

– Нет, не закрыли.

– Ты требуешь продолжения банкета?

– Требую!.. После «Бури…» в Шевченко тебя должны были просто расстрелять. Принародно. На Новой площади перед зданием ЦК республики. Но этого не случилось. Почему?

– Потому что потому, – попытался отшутиться я.

– Тогда сейчас убью тебя я! – отказалась поддержать мою шутку Бела. – Если ты не прекратишь вести себя, как уж на сковородке.

– Тогда… – я выдержал паузу, – мне придётся говорить о скучном.

– Ничего страшного. Я не боюсь скуки, – твёрдо произнесла она. – Мы скучаем по полной программе с апреля 1985 года, а возможно, что и намного раньше. Мы люди привыкшие.

– Тогда… – я опять выдержал паузу, – мне придётся говорить о себе и о моих проклятых киношках, чтобы им пусто было. А я, как ты знаешь, человек скромный и хвалить себя не могу. Я просто боюсь это делать, чтобы не выглядеть посмешищем.

– Не бойся! Я разрешаю тебе это сделать.

– Стать посмешищем? – продолжал отшучиваться я.

– Нет, – решительно сказала она. – Я разрешаю тебе стать Максом, который наконец-то перестанет морочить мне голову.

– Ладно, – согласился я. – Банкет продолжается…

На самых высоких партийных верхах требовали от ТВ новых подходов и новых форм. Требовали большей аналитичности и оригинальности. И они их получали. Получали сполна.

Что делал я? Я экспериментировал в части постановки темы, в части сценариев и режиссуры, в части съёмок и монтажа, в части формирования команды, работающей над программой, в части оплаты её труда. Может, поэтому на планёрках и летучках телевизионная братия меня «любила», с подобострастием жала руку, поздравляя с очередным успехом?

– Да, любовь – тема тонкая. Как паутина, которая в любой момент может порваться. От порыва ветра. Или от других непогодных обстоятельств. – Теперь и в голосе Белы прозвучали иронические нотки. – Почему же в вашем теле-борделе было так, а не иначе? Это тайна, покрытая мраком?

– Ещё каким мрачным мраком, – сказал я. – Потому что жизнь – это шутка.

– Поздравляю!

– С чем?

– Ну как же? С рождением ещё одной идеальной математической формулы. Как у Эйлера.

– Поздравления принимаются. Поэтому я сделаю дополнение. Эту формулу также можно читать справа налево: шутка – это жизнь.

Передо мной, бывало, панибратски расшаркивались или заискивающе опускали глаза. Просили поделиться профессиональными секретами и находками.

Однако публичная любовь была вершиной айсберга, одна третья его часть. Под водой, где находится две трети ледяной глыбы, было обратное: не-любовь и не-восхищение, тайное и явное одновременно.

За глаза я был и выскочкой, и тираном. Тираном на съёмках. Тираном в монтажной. Тираном везде!

– И опять эти «сто тысяч Почему»… – произнесла отрешённо Бела. – Ненависть ещё надо заслужить. Как тебе удалось заслужить ненависть?

Свои телепроекты изначально я определил как микрокиношки, где всё сделано, как при полном метре: драматургия, режиссура, съёмки – всё по классическим нормам.

Почему тогда «микро», и почему «киношки»? Первое – это хронометраж в 30 минут. Второе – роли в них играли не профессиональные актёры. Это были простые люди в разных простых и не простых историях. Но если герои моих сюжетов не подходили по критериям кино – не были живыми в кадре! – весь проект я отправлял в корзину.

Примечания