- -
- 100%
- +
– Конечно сообщила, – ответил я. – Как говорят в народе: стой – не шатайся, ходи – не спотыкайся, говори – не заикайся, ври – не завирайся. Против правды не попрёшь.
Про напоминание мне «особой юных лет», что у кого-то – жемчуг мелкий, у кого-то – щи пустые, я говорить Беле не стал. Зачем?
– Мне бы ваши проблемы! – возмутилась по-свойски, по-доброму Нина Николаевна. – У вас что: детишки голодными-холодными сидят? Они сыты, обуты, одеты. От зарплаты до зарплаты не тянетесь. Машина есть. Жильё есть. Если решите – и в Минске квартирку приличную купите. Чего вам ещё не хватает? Да разуйте зенки-то свои! Всё у вас хорошо, горе вы луковое! Вот смотрю я на вас, смотрю, и понять ничего не могу… – Она выразительно постучала указательным пальцем по лбу. – Кому другому дать то, что у вас есть: у него не жизнь – малина будет! Мудрёные вы какие-то: сами себе закавык понавыдумывали и носитесь с ними, как с торбами писаными. Ох, и потеха!
Пересказав этот нехитрый монолог, при котором меня не было, Бела спросила:
– А может, Нина Николаевна права? Может, мы на самом деле с жиру бесимся? И с ума потихоньку сходим. Со стороны-то виднее.
Я ответил без сарказма. Но получилось так, что ответил, как отрубил:
– Разные люди нужны мiру.
Мудрее не придумать – «умник»!
Моя «крылатая» фраза относительно «разных людей» всегда страшно раздражала жену. А в данном случае вообще попала точно в «десятку». Однако лучше бы было ей улететь в «молоко».
Когда я говорил о «разных людях», я имел в виду следующее: наш мiр устроен так, что в нём достаточно места для всех. В нём «гармонично» сосуществуют люди разных типов: разумные и не очень, довольные жизнью и сумасшедшие, слепые и зрячие, и так далее по всем разнообразным видам и подвидам человеческих особей. Природа дважды не повторяется.
То же самое можно сказать и о многоярусной профессиональной ориентации. Мгновенно вычеркни, к примеру, из жизни всех ассенизаторов и сантехников – и мiр захлебнётся в собственных фекалиях: к тому, собственно, дело и идёт. Убери тех, кто доит коров, кто садит капусту, кто жнёт пшеницу, кто печёт хлеб, – и мiр помрёт с голоду.
Президенты и философы, банкиры и промышленники, господа и рабы – все они востребованы только вкупе. Чтобы каждой твари было по паре. В изолированном виде они не выживут. И тогда летопись «славных» дел человечества не оборвётся на полуслове.
И ещё должен быть баланс: писателей – строго определённый процент, не больше и не меньше; не-писателей – строго определённый процент, не больше и не меньше; хороших и плохих, кучерявых и лысых, красавцев и уродов, и далее по списку – строго определённый процент, не больше и не меньше. Всё в соответствии с нормой. Кто эту норму установил? Или устанавливает? Этот guaestio31 для «всезнаек» оставим открытым.
И если будет нарушен баланс – жди беды, скорой и неизбежной. И ничего уже не поправить. Ничего. Почему? Опять нужно привести наглядный – как сермяжная истина – пример? Да, пожалуйста. Будьте любезны получить и расписаться.
Возьмём тараканов-паразитов. Они всегда – по всем правилам Техники Безопасности! – должны сидеть по своим щелям. Сидеть и бояться. И совершать свои набеги, когда гаснет свет в человеческом жилище. А если… будут созданы условия, когда они хлынут из всех дыр и будут торжествовать при свете дня – как это случилось, к примеру, после апреля 1985-го – всему и всем придёт тот самый скорый кирдык. И вся гармония автоматически трансформируется в хаос. В хлам.
Nota bene32: хаос в древнегреческой мифологии – это стихия, существовавшая до возникновения мiра, земли с её жизнью. Близко к истине? Или далеко?
Употребив здесь, в тексте, слово «хлам», подумалось мне, не хватил ли я лишку?
Словарь Ожегова трактует «хлам» как «негодные старые вещи, бесполезное, рухлядь»; в переносном смысле – «то, что следует выбросить, как ненужное, ничтожное».
Поэтому я и ответил:
– Разные люди, дорогая, нужны мiру.
– Вот как? – с откровенной издёвкой произнесла Бела. – Любопытно было бы узнать: а мы, в какой из крайностей находимся? Наверху – среди господ? Или внизу – среди холопов и рабов?
– Мы? – опешил я. Потому что было, отчего опешить: проще простого – умничать обо всём и в общем, изображая из себя рафинированного философа с высоко задравшимся носом, а по факту – ничего существенного артикулировать не способного. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как сказать: – Мы – ни в какой.
Да, мы – если не наводить тень на плетень – не находились ни в какой из крайностей.
Мы не находились нигде. Потому что перестали жить. Потому что давно не живём. Мы существуем. По инерции. И нам – а это уже можно смело отнести к категории постулатов – никогда не привалит счастье ассимилироваться в «новых» землях: гусь свинье не товарищ!
А если сказать ещё точнее и жёстче – мы вообще не существуем. Нас нет. Потому что мы не нужны нигде. И, судя по всему, нам уже никто не нужен.
Поэтому я и ответил, что мы не находимся ни в какой из крайностей.
Зачем это я сделал?
Кому, как не мне, было хорошо известно, что Белу – как женщину, как жену, как мать – никогда не интересовали аксиомы и философские формулы типа «разных людей».
Её всегда интересовали конкретные мы: где есть эти «мы» и как эти «мы» устроены.
И главное было в том, что нам не в первый раз приходилось всё начинать с нуля. Не в первый раз! А это что-то, да значило.
А что, у Левитина – всё не с нуля?..
Марк Твен сказал, что «нельзя полагаться на собственные глаза, если воображение не в фокусе».
Салтыков-Щедрин выразился иначе: «ничем не ограниченное воображение создаёт мнимую действительность».
Я не мог представить себе ассимилировавшегося в новых землях Борьку в униформе, предположим, офис-менеджера, или торгового агента, или официанта питейного заведения с подносиком в руке – сорокалетнего дядьку с недельной небритостью, дикими манерами и пулемётными очередями: «Что желаете, мать вашу перемать, господа хорошие?»
Нет, таким я не мог вообразить себе Левитина. Может, у меня воображение не в фокусе и я вижу действительность, которой нет?
Да он в первую же неделю распугал бы всех, с кем пришлось бы иметь дело!
А может, он органичнее смотрелся бы в Кнессете, куда ему путь заказан? Вряд ли.
Я также не мог представить себе Борю в роли дельца – респектабельного такого предпринимателя, надзирающего за собственным мясным, к примеру, магазинчиком, где за прилавком суетятся в идеально-белой спецодежде его подопечные: «Вам кило фаршика из мясорубки? Ща мигом провернём! А может, свеженького филейчика?..»
Всё это – в моём представлении – не могло выглядеть правдоподобным.
Я мог бы, как это было в Алма-Ате, представить Левитина за режиссёрским пультом в телестудии. В принципе, это выглядело бы реально. Борька орёт в микрофон: «Первая камера – наезд! Вторая – на общем плане! Почему проблемы со звуком?..» И кофейная чашка, стоящая у него под рукой, летит на пол.
Только вот и на ТВ, по его словам, ему путь заказан. Без него людей хватает, кому позволено телевидение делать: «в Израиле любят алию, но ещё больше не любят олим».
– Это в Алма-Ате я был еврейской мордой, – хихикал по телефону Левитин. – А здесь я – руская морда. – Он сделал паузу. – Руская морда еврейской национальности! Бывает, что и руская свинья. Вот и вся разница. О-ля-ля, как говорят французы. – Он опять выдержал паузу. И продолжил: – В Республике Казахстан должны жить казахи. В Израиле должны жить евреи. А руские где должны жить? – не понятно кому он задал вопрос. И сам же ответил на него: – Нигде?.. Такое вот чёрти чё и с боку бантик!
Но как-нибудь я всё же должен был представить Борьку, которого знал как облупленного?
«Воображение правит мiром», считал Наполеон.
Скорее всего, я мог бы увидеть Левитина за барной стойкой. Точно!
Он в который раз наливает в стакан водку и делает глоток, якобы последний. Люся – рядом и, в отличие от Борьки, трезва. Она готова привести Левитина в чувства, чтобы вернуть его к реальности любым предметом, который первым подвернётся под руку. Перед ней – бокал с соком, апельсиновым: может, им и воспользоваться?
Вот это совершенно другая картинка.
Если не лепить горбатого: Левитин теперь, в настоящем, оказался в том месте, где следовало оказаться?
Боря сам ответил на этот вопрос.
А я свои шансы, которые мне были – случайно и не случайно – предоставлены, использовал, чтобы оказаться в том месте, где следовало оказаться?
Ладно, попробую и я ответить сам, как это сделал Левитин. Но надо подумать, как это сделать мне, чтобы не говорить полуправду.
Думаю. И ничего, хоть головой о стену бейся, не приходит на ум…
Ну вот, наконец-то, замаячил свет в конце тоннеля.
Есть такая гипотетическая версия, что каждый йог должен сделать в жизни три вещи:
1. Проглотить дерево;
2. Родить наследника;
3. Посадить слона в позу «лотоса».
Исходя из этой версии, таким будет и мой ответ: свои шансы я использовал, поскольку все три вышеизложенных пункта мне удалось выполнить. И выполнить «блестяще».
– «Случайными кажутся события, причины которых мы не знаем»33, – улыбнулась Бела. – Твоя первая редакция журнала «Автомобильный транспорт Казахстана» – событие случайное? Это к вопросу о реперных точках.
– Здесь без вопросов: всё, что произошло в ноябре 1982 года, произошло совершенно «случайно», как и «планировалось», – улыбнулся в ответ я. – Всё в точности по Демокриту.
– Понятно: что и требовалось доказать.
Главный редактор журнала «АТК» Василий Яковлевич Захаров с минуту смотрел на меня, двадцатитрёхлетнего молодого человека, молча.
Позже я узнал, что Захаров был фронтовиком и участником Парада Победы на Красной площади в 1945 году. Также он мог – вполне возможно — быть знаком с Магомедом Танкаевым (почему бы и нет?), с Жуковым – вряд ли.
Главный редактор смотрел на меня и молчал. И было непонятно, что привлекло внимание главного редактора. Вряд ли его заинтересовал мой внешний вид: распахнутое длинное классическое пальто с поднятым воротником, белоснежный офицерский шарф на шее, вызывающе-безукоризненная классическая фетровая шляпа из меха бобра с полями в семь сантиметров.
Эти шестьдесят секунд тянулись – по крайней мере, так показалось мне — угрожающе долго. Этого времени было достаточно, чтобы сообразить, что Захарова решительно не интересовали ни мои дипломы, ни мои рекомендации от редакции «Боевого Знамени» и «Вечерней Алма-Аты», на которые он даже не взглянул.
Я начинал догадываться, что могло бы стать весомым предлогом проявить ко мне интерес, – это имя. Доброго имени, как, впрочем, и недоброго, которое бы было у всех на слуху, я не наработал.
Итак, я, улыбающийся непонятно почему и зачем, застыл у двери, не зная, куда деть мокрую шляпу, которую держал тремя пальцами левой руки, а главный редактор журнала, выходящего в свет стотысячным тиражом, продолжал, ссутулившись, сидеть за необъятных размеров письменным столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня.
– Корреспондентское кресло… – нараспев произнёс наконец-то он, – у нас имеется. Незанятое. Но!..
Под редакторским «Но!..» подразумевалось, что к завтрашнему утру у него на столе должен лежать мой материал о новом алма-атинском автовокзале: всё, разговор закончен, можно проваливать вон и приниматься за дело – а я как хотел?
Позже я выяснил, что этот автовокзал был бельмом в глазу у властей городских, республиканских. По причине долгостроя.
– Будет ли это репортаж, проблемная статья или фельетон – не имеет никакого значения, – сказал мне на посошок Захаров. – Ни-ка-ко-го!
Значит, времени у меня – лишь полдня. Или целых полдня?
Не знаю, случилось ли что-нибудь неладное с моей наглой самоуверенностью, с которой я примчался в журнал, но из кабинета редактора я постарался выйти с достоинством…
Жизнь – та же шахматная партия.
Ровно два часа назад я и предположить не мог, какими событиями взорвётся тот день, когда я, едва проснувшись, принялся за изучение толстой книжки под названием «Телефонный справочник г. Алма-Аты». В разделе Газеты и журналы «Автомобильный транспорт…» стоял первым. Поэтому, не напрягая себя дальнейшим чтением названий периодических изданий в алфавитном порядке, я набрал номер телефона. На другом конце провода мне ответили просто:
– Приходите через минут сорок.
– А почему не через сорок пять? – спросил я после того, как положил трубку телефона на аппарат.
Через сорок минут – оделся я по-военному, как по тревоге, в парадно-выходные одежды («портупея, кобура с пистолетом, сабля на боку»), поймал тут же такси — я стоял в кабинете главного редактора.
Ещё через пять минут я вышел за дверь и тут же напялил на голову мокрую шляпу. Рабочего времени у меня – четыре часа с хвостиком. Не минуты больше и не минуты меньше.
С одной стороны, я был волен поступить так, как заблагорассудится. Например, дать задний ход: шли бы они все лесом со своим автовокзалом! С другой стороны, я был неволен – зашла туча за Солнце! — в своём решении: сказал бы редактор принести готовую статью через два часа – я бы из кожи вон вылез, но принёс бы через два.
На следующее утро мой материал объёмом в сто пятьдесят строк лежал на столе Захарова.
В полдень Василий Яковлевич сухо поздравил меня:
– Вы зачислены в штат.
Таким образом, на выбор отправной точки своей карьеры у меня ушёл ровно день.
Белые начали партию: королевская пешка сделала первый ход: Е2 – Е4…
Предполагал ли я, что всё произойдёт так легко и быстро? Нет, не предполагал.
Если тебе двадцать три года, когда энергии через край и на ладан дышать ещё рано, об этом не думают.
Чего мне стоил материал о новом автовокзале в том, далёком 1982 году?
Приехав в такси на объект – проявил оперативность, я обнаружил, что он в принципе готов к торжественной церемонии открытия, хоть сейчас. Однако, облазив и исходив его вдоль и поперёк и вымокнув под дождём до нитки, я понял: работать здесь ещё и работать. До седьмого пота.
Поскорее добравшись домой, с тем чтобы «сесть» на телефон, я лихорадочно думал: с чего начать? И вспомнил хитрую улыбку Захарова. Старик неспроста сказал: «Пишите, что хотите. Хотите фельетон – пишите фельетон. Хотите репортаж – пусть будет репортаж. Хотите статью – сделайте статью. Ко-ро-че: как посчитаете правильным, так и пишите. Без разницы!»
Что хотел написать я?
Перекрёстные звонки по инстанциям, которые отвечали за досрочную сдачу в эксплуатацию столичного автовокзала, – а в те времена все сдачи были досрочными —привели меня в состояние лёгкого умопомрачения. Одни чиновники валили всё на других чиновников, и никто, значит, не был виноват. Никто! А автовокзал, как проклятый, завис. Почему?
– А потому! – напускал таинственности каждый из моих собеседников. Разве они могли мне, ещё не состоявшемуся сотруднику «АТК», сказать что-то другое?
Я понял: чтобы добраться до истины, понадобится минимум полмесяца, а не полдня. А времечко-то летело вперёд, сокращая с каждой минутой отведённый мне срок.
И всё-таки: что писать?
Я положил перед собой стопку чистой бумаги. В итоге не получилось ни фельетона, ни проблемной статьи, а получилось нечто такое, где было всё, что я видел и слышал, однако не было и тени безнадёжности ситуации.
Захаров, просмотрев мой материал раз-другой, спросил напрямик, глаза в глаза:
– Так вы всё-таки за кого: за волков или за овец?
Мне хватило наглости ответить:
– Больше того, что написано, мне сказать нечего.
Дальше повторились вчерашние шестьдесят секунд паузы.
Про себя я, стараясь сохранять внешнее хладнокровие, размышлял:
1. Согрешил ли я против истины? Нет.
2. Представил ли я чёрное белым? Нет.
3. Недосказал ли то, что логически следовало из фактической стороны дела? Пожалуй, да.
4. Если допустить обратное, когда мной было бы представлено то, что не являлось открытием ни для кого – часть денег разворована, та же судьба постигла стройматериалы, а бездарность организации строительства увеличила продолжительность работ вдвое; причём, изначальной концепции реализации проекта не было вовсе? И что тогда? Отправил бы Захаров в печать мою писанину? Сомнительно.
5. А если – вопреки здравому смыслу – это всё-таки произошло? Наверняка бульдозер партийной идеологии размазал бы своими гусеницами и журнал, и главного редактора.
6. Что касается меня – я отделался бы лёгким испугом, но путь к доброму имени мне был бы заказан.
7. Пришлось бы Максу подождать лет эдак десять, пока народу не объявят о – святая святых! – «свободе слова» по Ельцину, в соответствии с методичками радио «Голос Америки». А до тех пор пришлось бы походить в дворниках.
Василий Яковлевич, ссутулившись над письменным столом, ещё раз пересмотрел рукопись. С начала и до конца. С конца и до начала. В том числе по диагонали.
– У вас оказались все сыты, – проговорил он ровно, без эмоций. И добавил после паузы: – И целы: ну-ну.
Что это «ну-ну» могло означать (похвалу? или разочарование?), я понял, когда на доске объявлений увидел приказ по редакции: «Зачислить в штат “АТК” на должность корреспондента…»
– Если серьёзно, я до сих пор не могу найти ответы на некоторые «пустяковые» вопросы.
– Например? – спросила Бела.
– Первое. Почему я не наведался в редакцию «Боевого Знамени», которая в 1974 году находилась на расстоянии километра от моего дома, чтобы спросить совета у майора Звягинцева: как быть с работой? Второе. Почему я позвонил в журнал «Автомобильный транспорт…», о котором прежде знать не знал? Третье. Почему по телефону мне ответил не секретарь и не рядовой сотрудник, что должно было произойти в 99,99 процентов из ста, а главный редактор?.. С лёгкой руки Захарова и началась – вдруг! – моя карьера.
– «Случайная встреча, по Ницше, – самая неслучайная вещь на свете», – улыбнулась Бела. – Может, на твои вопросы и ответы искать не надо? Есть такая поговорка: «Один дурак может задать столько вопросов, что на них не ответит и сотня мудрецов». Логичен вопрос: кому больше нужны «ответы» – единственному дураку? Или сотне мудрецов?
– «Ответы» не нужны только горбатым кретинам, – улыбнулся я.
– Вот как? Только им? «Меня привлекает ваш склад ума. Мы с вами похоже мыслим, с той только разницей, что вы безумны»34.
После апреля 1985-го «горбатыми кретинами» мы окрестили тех, кто стал вылазить на свет из всех щелей в государстве под названием СССР. Бела не могла этого забыть. Тем не менее она устроила этот шутейный диалог: хотела развеселить меня? Ей это удалось.
Итак, начало партии на чёрно-белой шахматной доске было положено.
В ноябре 1982 года мне был дан шанс – по возможности грамотно и не горячась – разыграть её.
Положительный исход этой партии (то есть карьера и благополучие) дался мне просто. И сложно.
Просто – потому что существовали устоявшиеся чёткие правила игры, определённые советской властью. Первый раз загляделся – потерял фигуру. Второй раз прохлопал ушами – потерял инициативу. Смог обойтись без грубых ошибок, да ещё и провести одну, две, три, десять результативных атак – ты уже близок к королю противника и готов угрожать шахом, а может, и матом.
Сложно – потому что в ходе игры тебе могли бы переломать не только руки и ноги, но и надломить твоё Я. А могли – случись ситуация игровой мясорубки – и вообще превратить в фарш. Слишком уж много существовало разных «но» в те загадочно-парадоксальные времена. Тогда недостаточно было иметь лёгкое перо, холодную голову и ясную цель. Помимо всего этого, следовало ещё не ошибиться со вступлением в серьёзную игровую комбинацию: войдешь в неё рано – плохо, замешкаешься – ещё хуже. Но если уже ввязался в бой – придерживайся простого правила: делаешь – не бойся, боишься – не делай.
Мифы об СССР, где невозможно было сделать карьеру, – мифы и есть. Кто при советской власти мог запретить шагать вверх, ступенька за ступенькой, по служебной лестнице? Партийцы?.. Это бред! Бред сивой кобылы.
Дебют в редакции «АТК», затем переход в газетный еженедельник, следом – работа на ТВ, когда круг моих героев расширился до крайностей невероятных: от последнего пьянчужки до недосягаемых вельмож республиканской партийно-советской элиты – всё пришлось ко времени. Не поздно и не рано.
Особая пикантная «привлекательность» той расчудесной поры состояла в том, что работать и жить выпало на разломе эпох: до 1985 года и после 1985-го. До перестройки и при перестройке. До Горбатого, и при Горбатом: начало конца!
Какое же это было интригующее время, когда во власть пришла демократическая шпана, до той поры тихой сапой обитавшая где-то в потайных своих местечках и вдруг вылезшая – все как один – на свет. Это позже об этой шпане будут говорить как о предателях и подонках.
Тогда же они громче всех и кричали: «Перестройка! Гласность! Горбачёв!..»
А Горбатый лихо куролесил по стране, заливаясь соловьём перед народом. Выступал без бумажки в руке.
Кто в те времена обратил внимание на такие его «гениальности», как выражения «углу́бить», «обóбщить»? Единицы.
Большинство были в восторге, что новый генсек не мямлил, как поздний Брежнев: «какой, однако, головастый – не то, что эти старые коммуняки!»
Когда рядом с ним появился ещё один символический персонаж перестройки – первая леди СССР! – стало ясно: стране скоро придёт полный и окончательный кирдык.
Вот и настало время, когда не надо блистать талантами. Это не обязательно.
Другое дело – если у тебя престижная квартира в престижном районе. Если производитель унитаза в твоём туалете 35 из европейской страны. Если марка твоего автомобиля ни в коем случае не ВАЗ. Если на твоей шее и пальцах крутые цацки. Если одежда на твоём теле из забугорных бутиков, а не из совкового ЦУМа.
Бела тогда согласилась:
– Правильно: чтоб подруги завидовали, потому что у них отстойная бирка на нижнем белье.
Я тогда ответил:
– И да пребудет с ними счастье.
Приход к власти «горбатых кретинов» потребовал равноценных «горбатых кретинов» везде, снизу и до самого верха. В том числе в СМИ.
В 1989 году на журнал «Наука и жизнь» было подписано больше 2 млн. человек, «Технику – молодёжи» – 1,5 млн, «Радио» – 1,5 млн, «Юный техник» – 1,7 млн, «Юный натуралист» – 2,9 млн. Журнал «Моделист-конструктор» имел 1,7-миллионный тираж!
Сегодня знания, которые бы несли в народ подобные издания, никому не нужны.
Массовым СМИ они не нужны, поскольку эти СМИ забиты «горбатыми кретинами».
В те годы мы открыли для себя Александра Зиновьева, читая в его трудах: «Теперь почему Запад аплодирует Горбачёву?.. Что вы думаете, Запад хочет, чтобы советские люди жили роскошно, были сыты? Ничего подобного! Западу нужно, чтобы Советский Союз развалился. Горбачёва похлопывают по плечу… Они говорят: действуй, Миша…»
Говорят, что шанс найти себя – как и потерять – в такие времена увеличивается многократно.
Китайцы на этот счёт иного мнения: не приведи господи жить во времена революций! На то они и китайцы.
Всё и всегда у меня шло гладко? Конечно нет. Были и сердитые звонки наверх, в ЦК, в СовМин, от областных, городских и других начальников, недовольных «этим, бородатым».
«Бородатый» – это я. Так за глаза меня называли в партийно-советской среде, с которой мне приходилось иметь дело. Кроме того, я был на слуху как «молодой да ранний» – это для того, чтобы моё первое «метафорическое» имя звучало с ещё бóльшим пренебрежением.