- -
- 100%
- +
Вот-вот, именно Борькины слова «про ликбез» я чуть было не упустил.
Я вроде бы сделал полный отчёт нашего телефонного разговора, как по стенограмме. Однако эта частичка его едва не подзатерялась. Чуть было не подзатёрлась.
– Ты, надеюсь, понимаешь, – голосом Левитана вострубил Левитин, – что, прибыв на историческую родину, было бы опрометчиво не встать на путь ликвидации своей иудейской безграмотности?.. Днями, значит, читаю я Йосефа Телушкина – есть такой равви с истинно еврейской фамилией в Нью-Йорке! – что-то типа такого: «где бы ни жили евреи, они совершают меньше преступлений, чем их нееврейские соседи. Похоже, что кашрут цивилизовал их душу». Конец цитаты. Применительно к библейской Персии – вспомнилась библейская Эсфирь. Применительно к Руси – 1113 год. Применительно к США – уничтожение ста миллионов индейцев, работорговля неграми. Применительно к России – 1917 год, Розалия Залкинд (Землячка), Брауде, Е. Бош, Р. Мейзель, Дора Явлинская, Ремовер… Я думаю: а применительно к Израилю что должно было вспомниться?.. На автомате включаю телик, слушаю местные израильские новости. Мне сообщают, что в какой-то там кафешке, где сидела компания молодых людей, еврея, прибывшего на историческую Родину из СССР, убили за то, что он в разговоре не перешёл с руского12 на иврит, когда от него этого потребовали… Опять беру Телушкина (ведь у меня – ликбез!) читаю: двое евреев идут по пустыне, жара и т. д., и только у одного из них есть вода, чтобы не погибнуть и добраться до ближайшего поселения. Как поступить: поделиться и, вероятно, погибнуть вдвоём? Или не делиться и выжить одному?.. Внимание, правильный ответ: не делиться!.. Комментарии нужны?
Сегодня весь мiр заточен на второй вариант: меньше народу – больше кислороду. Для позолоченного миллиарда. В одеждах избранных.
Любопытно и, возможно, не совсем приятно глазу: а как «позолоченные» будут выглядеть без своих одежд?
Да что там книжки? Первые лица первой обоймы суперцивилизованных стран на весь мiр трубят о нехватке «кислорода». А что церемониться? Прошли времена, когда об этом громко – чтобы слышно было всем – не трубили.
В СССР вопили об этом – как истошные! – преимущественно на кухнях.
Сейчас можно всё. Мiр стал другим.
По Мэджору, «задача России в современном мире – обеспечение ресурсами Запада, а для этого ей достаточно 50 миллионов» руских аборигенов. Больше не надо.
По Тэтчер, той, что Железная Леди, «России за глаза хватит и 15 миллионов, чтобы обслуживать скважины и рудники…» Она лучше всех знает, что надо северным туземцам, а что – «позолоченным избранным». И чтобы всё было в шоколаде.
Думаешь, меня с перепоя занесло на повороте, в порыве супергуманистических откровений?.. – Левитин сделал паузу.
Да уж, подумал я, самое время включить диктофон, чтобы зафиксировать Борькин предновогодний спич.
Я не перебивал Левитина.
– А что Горбатый? – спросил он. – За что он отхватил Нобелевскую премию? Не за кровь, пот и слёзы, которые случились благодаря его созидательной деятельности и приближению всего мiра к демократии и свободе? За это.
– …
– И последнее. Из аннотации к труду Телушкина: «эта книга… может служить великолепным пособием для педагогов». Конец цитаты.
Я не перебивал Левитина.
– У матросов есть вопросы? – произнёс он. – Макс, ты ещё не созрел, чтобы стать «матросом» и передавать свои знания молодой поросли?..
Эх, Левитин-Левитин! Да, мне только и остаётся, как стать и матросом, и педагогом в одном лице.
А тему первой моей «матросской» лекции можно обозначить так: «М. С. Горбачёв, апрель 1985 г.» И начать её с эпиграфа из «крылатых» речей генсека ЦК КПСС: «Говорю то, что думаю. Точно так же, когда обо мне говорят, что думают, а даже не думая, говорят. Почему же я, думая, не могу сказать?..» Увертюра в тональность. «Сильная» мысль.
В Алма-Ате – в той, в другой жизни – я уже состоялся как наблюдатель. Нейтральный такой созерцатель – ни за красных, ни за белых! – вечного столкновения двух сил: энтропии и регенерации. Не состоялся бы – то и денег мне не платили за мои наблюдения в политике, в экономике.
Другой вопрос: каким я был наблюдателем – слепым или зрячим?
– Наблюдатель! Ау! Где ты? – это я обращаюсь к самому себе. – Сегодня ты перестал наблюдать, что происходит вокруг.
Три тысячи (плюс-минус) человеческих особей – из категории особенных! – в капиталистической Российской федерации живут кучеряво. И кучерявее не придумать: дворцы, яхты, самолёты…
Сегодня ты перестал наблюдать, что этих трёх тысяч обслуживают пятнадцать миллионов, которые живут не так кучеряво, но более-менее сносно.
Сегодня ты перестал наблюдать, что остальные шестьдесят миллионов (плюс-минус) – в бедности, а семьдесят (плюс-минус) – в нищете.
Сегодня ты перестал наблюдать, что всё нынче по понятиям, по демократическим: богатые – богатеют, бедные – беднеют, а нищие, вообще, избыточное население, они – лишние.
(Страсть как забавно беседовать с самим собой!)
На это я должен ответить:
– Зачем наблюдателю быть зрячим или слепым, если сегодня он глухонемой?
Это в Алма-Ате мы что-то из себя представляли, когда была «цензура» и «несвобода».
Сегодня мы – ноль без палочки, когда нет никакой цензуры и есть полная свобода слова.
Выходит, что я созрел.
Боря прав: мне только и остаётся, как стать педагогом, срочно!
Телефонный аппарат, благодаря которому мы только что общались с Левитиным, стоял на полу, среди вороха разной макулатуры: газеты, журналы.
Я взял первое, что попалось на глаза. Это была «Советская Россия», номер от 15.09.1994 г., и прочитал: «Я предпочту в России хаос и гражданскую войну тенденции воссоединения её народов в единое, крепкое, централизованное государство…»
Кто же автор этих светлых мыслей? Вот, нашёл: Генри Киссинджер.
Политика. Ваньсуй13 политика!
Без политики никуда. Политика – на работе. Политика – дома. Политика – везде!
Я и существовал всегда где-то рядом с ней. Потому что наблюдал за всем происходящим в жизни будто бы со стороны, и в то же время не мог отделаться от ощущения, что и сам я внутри всех этих процессов. А как иначе? Вся пресса, ТВ, обслуживающие власть, были под бдительным партийным оком. Чиновники-коммунисты определяли нам и зарплаты, и размеры гонораров. И никуда от этого было не деться.
Выходит, политика меня и кормила.
– И вскормила! – зло добавлял отец. – А что ж теперь-то она не кормит? Времена не те? Значит, лучше плохая КПСС, чем хорошая демократия?
Логика у отца была железной.
Политика перестала меня кормить.
Мне теперь не надо напрягаться, чтобы быть наблюдателем, как раньше. Хотел взлететь и взирать на всё с высоты, не замарав крылышек, – получил то, что получил.
– За что боролись, на то и напоролись! – продолжал отец.
Я как-то не сдержался и сказал:
– По логике Цицерона, если нам в Алма-Ате, и до, и после разлома эпох, было хорошо, там и Отечество. С одной стороны, это можно воспринимать как утверждение. С другой стороны – со знаком вопроса. Как правильнее поступить?.. Подсказка к правильному ответу: у Ключевского есть такой «спорный» постулат: «Когда умный спорит с дураком, то получается спор двух дураков».
Я намеренно хотел запутать отца. И я добился своего.
Он задохнулся от переполнявших его противоречивых эмоций.
– Дурак! – ответил он разочарованно. – Извини, конечно, за прямоту.
Он мог бы не извиняться.
Я смотрел на него и завидовал ему. Как здорово, когда всё укладывается в простую схему: здесь – чёрное, а здесь – белое.
Во время одной из пикировок в качестве лирического отступления я предложил отцу покумекать над анекдотом о двух скелетах.
– О чём – о чём? – с вызовом переспросил отец, сделав вид, что не расслышал.
– О двух скелетах, – повторил я.
– Мели, Емеля, – твоя неделя, – скептически разрешил он.
– Встречаются два скелета, разговорились. Один спрашивает: «Ты в какое время жил?» Второй: «Да во времена Брежнева!» Первый: «А умер когда?» Второй: «Да в его же время. А ты в какое время жил?» Первый: «Во время перестройки!» Второй: «А когда умер?» Первый: «Да, я ещё живой!»
Реакции никакой – ни улыбки, ни реплики. После красноречивой паузы отец спросил:
– Сам придумал?
Я не успел и слова сказать.
– Понятно, – добавил он сухо.
А есть ещё другая аксиома, нецицероновская: там хорошо, где нас нет!
…что такое перестройка?
– А хрен её знает, – заковыристо отвечал Борька во времена «грандиозных» горбачёвских реформ. – Это вам надо газетки внимательнее почитать.
Газетки – самые продвинутые – по отработанной методичке просвещали народ: если твои мысли не согласуются с идеями перестройки и демократии – значит, у тебя совковое мышление, и в этом корень всех проблем. Если ты не вписался в новую жизнь – значит, ты совок!
Слово «совок» превратилось в нечто такое, от чего шарахались, как от чумы. Кроме, разумеется, Левитина. Он предлагал:
– Хотите, я выйду на улицу и крикну: «Да, я – совок!» Хотите?
Никто и никак, помнится, не отреагировал на Борькин вызов. Это было опасно – во-первых. Это никак не согласовывалось с духом времени – во-вторых. Все почему-то из кожи вон лезли, чтобы их поступки и мысли согласовывались с духом времени.
Повезло или не повезло тогда Борьке? Левитин, предположим, – исключение. Он – не в счёт.
А сколько так называемых не-совков купались в иллюзиях о закордонных молочных реках и кисельных берегах, заглотив наживку мифа о капиталистическом изобилии в виде модной импортной тряпки, в виде потрёпанной (или непотрёпанной) иномарки, в виде сказочного быта, увиденного из окна туристического автобуса, в виде сытой и беззаботной жизни в условиях частной собственности (святое!), свободы предпринимательства (святое в квадрате) и свободы слова (святое в кубе)? Таких было не счесть.
Мы – карта не так легла? – никогда не питали иллюзий, что есть на земном шарике некие заповедные, райские уголки, где у людей не жизнь, а сплошной праздник, где всё находится в космической гармонии. Ни раньше, ни теперь. Нам не повезло?
Борька по этому поводу выражался образно:
– Что там, что здесь – один хрен. Только вид сбоку!
Относительно того, кто правит мiром, у нас сомнений тоже не было. Ни раньше, ни теперь.
Как это было объяснить отцу?
Как объяснить, что политика – это такая игра. Игра опасная и игра азартная, где главные действующие лица пребывают в самодовольной уверенности, что от них может что-то зависеть: выход из тупика или преодоление краха.
Это почти как в руской сказке: Змею Горынычу рубят голову, а на её месте вырастают новые зубастые пасти. Однако оптимизма в призывах политического бомонда не становится меньше: пропасть не за горами, она почти рядом, так давайте же дружными рядами – шагам марш на встречу «со счастьем»!
Советско-коммунистический тупик был предопределён. И крах – предопределён.
И никакие самые изощрённые инъекции не спасли бы инфицированный синдромом саморазрушения организм.
А ещё по телефону Борька – натуральный прозелит14 – пожаловался:
– Ты представить себе не можешь, как я, здесь и сейчас, завидую тем, у кого с манией величия всё в порядке: ну, ты понял, о чём я. Предложили бы мне заразиться этой сладкой заразой – я бы отдал любые деньги. И зажили бы мы с Люськой, богоизбранные из позолоченного миллиарда, на Святой Земле, как в раю! – рассмеялся он в трубку.
И смех этот был какой-то фальшивый. Лживый насквозь. Это был смех не человека.
Я представил Борьку в роскошном супермаркете, где продают такие вот суперактуальные продукты, как те, о которых он сказал, в ярких таких, соблазнительных упаковочках. И он выбирает среди изобилия видов и подвидов этих полезностей для здоровья и счастья, какой сейчас ему более жизненно необходим.
И Бела, и я – как заворожённые! – смотрели на телефонный аппарат с лежащей на нём сверху трубкой.
Мы находились под впечатлением Борькиного звонка.
Если бы лет эдак десять назад, в 1987 году, матершиннику Левитину нашептали, куда его может занести судьба-злодейка, он бы точно не удержался – съездил бы тому предсказателю в ухо.
Значит, вопрос остаётся открытым: где хорошо, там и Отечество?
Или ТАМ ХОРОШО, ГДЕ НАС НЕТ?
Жене, чтобы она абстрагировалась от вечных проблем и вечных, не имеющих ответов вопросов, я сказал о другом:
– В папирусе Присса, датируемом примерно 3 тыс. лет до н. э., я прочитал: «К несчастью, мiр сейчас не таков, каким был раньше… каждый хочет написать книгу. Конец света уже близок…»
– Ты хочешь написать книгу? – спросила Бела с тревогой в голосе.
– Ни в коем случае, – ответил я. – Время Книг (с большой буквы) уходит в прошлое. Писать книги надо было лет двадцать назад – 20! – в Алма-Ате, когда я мог опубликовать всё что угодно.
– Хоть чёрта лысого? – рассмеялась она.
– Хоть чёрта лысого… Про то, что никто ничего не читает, но каждый хочет написать книгу, у меня есть причудливая байка. Как снег на голову. Рассказать?
– «Снег на голову» – это всегда «приятно», – сказала Бела.
– Первое время на телевидении, если мне были нужны первоисточники, я отправлял Любу, мою ассистентку, в Пушкинскую библиотеку, откуда она приносила позарез необходимые для работы десяток книжек. Потом она сказала: «Нафига ходить в Пушкинку, когда у нас есть своя библиотека?» – «Где?» – удивился я. – «В левом крыле, на первом этаже, там, где находятся киномонтажные», – ответила она.
Отлично, думаю я, и отправляюсь посмотреть, что это за библиотека такая «у нас» на ТВ.
И на самом деле, в левом крыле аппаратно-студийного комплекса (АСК-1) на первом этаже нахожу дверь со скромной вывеской: «Библиотека. Работает с 9:00 до 18:00». Раньше я её – по каким-таким мистическим причинам? – не замечал.
Дёргаю за ручку двери – она или на замке, или я недостаточно приложил сил, чтобы открыть её. Дёргаю вторично – и вырываю с корнем ручку, не без шума и пыли. Тут же из соседней комнаты выбегает девушка-киномонтажёр, которая хорошо меня знает, и которую отлично знаю я, и, оценив ситуацию, улыбается:
– Библиотекарша бывает в 9:00, когда снимает верхнюю одежду. И в 18:00, когда одевается, чтобы идти домой.
– Здравствуйте, я – ваша тётя, – говорю я. – Интересное кино!
– Никакого «кино» нет. Тебе надо в библиотеку? Дуй в буфет. Там найдёшь рыженькую такую, с веснушками, бальзаковского возраста, очень даже ничего себе. Можешь флиртануть по пути. Особые приметы: сегодня она в платье с таким декольте, которое мужикам нравится и которое не скрывает кружевные обрамления чёрного бюстгальтера. Короче, ты её увидишь. Её рабочий день – это точить лясы в буфете: мне бы так впахивать в поте лица!
В буфете я легко нахожу рыженькую, по кружевам, которые мужикам нравятся.
– Какой мне смысл торчать с утра до ночи в библиотеке, когда никто за книгами не приходит? – спрашивает она. – Газеты я подшиваю. Картотека в порядке. Изредка – могу поклясться на Библии! – берут материалы партсъездов и пленумов. Но очень-очень редко.
Мы вместе отправляемся в её книжные владения. На мой взгляд, там томов тысяч пятнадцать, не меньше.
– Девятнадцать тысяч, – поправляет она меня.
Я роюсь в картотеке. Обнаруживаю там немало достойного внимания. Например, труды Вандама15 (Алексея Ефимовича Едрихина, 1867-1933, генерал-майора, разведчика, автора работ в области геополитики, геостратегии) или вот – «Катехизис еврея в СССР», изданный для служебного пользования.
Через какое-то время мы с рыженькой стали друзьями не разлей вода, без служебных романов.
Так я стал единственным читателем библиотеки нашего ТВ.
– Единственным и неповторимым?– сказала Бела, не без сарказма. – Роскошно! Нет слов. Это какой был год? 1985-ый? Раньше? Или позже?.. Как соль на рану. Про «без служебных романов» напоминает липовые бредни.
Алма-Ата и всё связанное с ней представлялось теперь, в 1997 году, не иначе, как из другой жизни.
И дымящиеся почти на каждом углу мангалы, и аппетитные запахи жареной баранины на тлеющих саксаульных углях. И сам шашлык на алюминиевых шампурках стоимостью в 25 копеек за штуку, к мясу обязательно подавались хлеб и лук, нарезанный большими кольцами, уксус, соль, перец. И заснеженные вершины Тянь-Шаня, которые можно было наблюдать из окна и зимой, и летом. И моя сумасшедшая работа, от которой не было покоя ни днём, ни ночью. И наша с Белой квартира, превращённая, по словам жены, «в проходной двор», и неизменное место для ночных посиделок, когда вино лилось рекой и разговорам не было конца. И мой вечный дефицит времени.
Всё это было из другой жизни. Из другой и далёкой.
– У тебя на всё хватает времени, – возмущалась тогда жена, – на всё, кроме семьи. Ты даже нашёл время, чтобы испоганить нашу входную дверь. Не без помощи, конечно, твоих «калек» – собутыльников.
В той, другой жизни Бела всегда старательно выговаривала вместо слова «коллега» слово «калека». Для неё два эти разных слова стали иметь одну смысловую нагрузку.
Да, эпопея с входной дверью – это что-то!
Идея «реставрации» входной двери нашей квартиры стала результатом коллективного творчества Борьки Левитина, Кости Куратова, Генки Морева и других наших «калек».
Сначала кто-то – не припомню кто именно – принёс холст с копией картины Шишкина «У калитки»: на первом плане – разумеется, калитка, а за калиткой – дремучий лес, как символ опасности и тревоги. Сюжет, короче говоря, известный.
Копию картины мы укрепили в середине нашей входной двери, со стороны квартиры. Боря, приняв в тот день, насколько я помню, лишний стакан портвейна, сформулировал концептуальную особенность такого решения следующим образом:
– Если город считать лесом, то за дверью нас, то есть нашу «искалеченную» женой Макса компанию, подстерегают непредвиденные страшные страшилки, называемые жизнью.
Зачин получился интригующим.
Левитин продолжал:
– Так вот, там, значит, за дверью – «лес», здесь – мы. И мы не можем обойтись без вылазок туда, за дверь: это – охота! это – добыча! это – пища! это – азарт! это, в конце концов, одно из условий нашего существования. Но только лишь возвращаясь из «леса» назад, за «калитку», мы можем чувствовать себя в безопасности!
Даже Аякс, наш буль, флегматичный участник наших посиделок, застыл, внимая левитинскому откровению: массивную морду с горбинкой на носу поднял вверх, уши – торчком.
– Вот-вот! – заметила Бела. – Собака и та – в состоянии аффекта.
– В состоянии эйфории, – поправил её Борька. – А что? Аякс в наших рядах!
– А Макс? – уже откровенно издевалась жена, имея в виду нашего кота.
– И Макс в наших рядах! – подтвердил Левитин. – А что?
– А ничего, – ответила холодно она.
Прошёл день, прошла неделя, прошёл месяц, и копия картины Шишкина словно вросла в дверь. Будто была там всегда.
Однако этим дело не закончилось.
Вокруг картины стал образовываться коллаж из цветных фото гламурных фотомоделей, вырезанных из дорогих глянцевых журналов; наклеек-вкладышей из жевательных резинок; в общем, из всего, что попадалось нам под руку. Таким образом, каждый из «калек» стремился внести в рождающийся на глазах метафорический коллаж свою лепту, чтобы наиболее точно, с его субъективной точки зрения, обозначить признаки мiра той системы ценностей, находящихся по ту сторону двери-калитки.
Через самое короткое время на двери, снизу доверху, не осталось ни одного свободного сантиметра. От такого информационно-насыщенного обрамления копия «У калитки» только выигрывала. Она – вдруг! – наполнилась таким глубинным смыслом, что сам Шишкин пришёл бы в растерянность.
– Ну вот, я же говорил: там – «лес», здесь – мы! – подвел итог Левитин.
– Ну да, – согласилась Бела, – с дверью-калиткой не какой-нибудь, а именно нашей.
Борька парировал:
– Двери дверям рознь!
Нашей двери, значит, повезло больше, чем другим?
Жена не стала спорить.
Когда мы оставались одни, она жаловалась:
– Палкой их, «калек» твоих, не выгонишь из дома. Что? У нас мёдом намазано? Или квартира резиновая? Или холодильник из коммунистического завтра?
Её не столько злило, сколько приводило в бешенство, когда в полночь – ладно, я – сова, ночной человек, жена – совсем не ночной! – раздавался телефонный звонок и голос из трубки вещал:
– Гостей принимаете? Минут через десять будем на месте.
Конечно, собирались не всегда обязательно у нас. Ни Куратов, ни Левитин и никто другой не прочь были принять гостей у себя. И они их принимали. Однако чаще собирались почему-то у нас.
Жена никогда открыто и вида не подавала, что не в восторге от постоянных ночных визитёров. Но, как правило, в самый разгар наших посиделок уходила спать. Уходила по-английски.
Бывало, мы засиживались чуть ли не до утра. Оставляли для сна часа три-четыре – хватало ведь! Засиживались, хотя следующий день у всех был расписан по минутам.
Ночь давала возможность временно отключиться от всего, что было в дневной жизни, и приносила с собой особенное ощущение комфорта. Поэтому, может быть, у ночного времени был иной, более неспешный и глубокий отсчёт времени.
Бывало, приходилось кого-нибудь размещать на отдых до утра. И не обходилось без курьёзов.
Как-то пришлось оставить на кухонном диванчике Женю Лубышева. И вот в тишине ночи – с какой это радости? – он запел. Запел громко, зычно, с чувством: «Ох, мороз, мороз! Не морозь меня…»
Утром, за завтраком, спросили:
– Пел? Сознавайся!
– Я? – растерялся он, не последний из партчиновников в ЦК республики. – Да быть такого не может: не надо на меня наговаривать!
Не сознался. Хотя в свидетели можно было призвать жильцов соседних квартир. Те бы охотно рассказали о концерте в ночи. Значит, заспал. Или вообще голосил во сне, не помня того сам. Больше Евгения Евгеньевича и насильно нельзя было оставить до утра, в каком бы он «уставшем» состоянии ни находился: такси к подъезду и домой, только домой.
Казусов в те достопамятные времена хватало. Казусов милых, безобидных, трогательных. Взять хотя бы нашу столовую посуду: пару чашек из кофейного сервиза, того, что подарили нам на свадьбу, разбил Петюня Главацкий, а вот добрую половину хрусталя ручной работы, из любимого Белой набора бокалов, приговорил Алхазур Татаев, а вот необычной формы супница из столового сервиза, который нам обошёлся в кругленькую сумму, на счету Сергея Богомолова, которого мы, глупо шуткуя, называли Богомольцевым.
После очередного «раз-боя» жена «смиренно» замечала:
– Ну всё! С завтрашнего дня у нас на столе будут алюминиевые ложки, тарелки и кружки: как в тюряге!
И она была права. Частые гости, кроме всех прочих приятностей, давали нам бесконечные поводы для визитов в магазины.
Нынче это зовётся шопингом!
«Смешной» случай с Женей Лубышевым.
Сижу я у себя в редакции. Вместо того, чтобы заниматься делом, через «не могу» строчу ответы (по существу) на письма трудящихся, пришедшие после моих эфиров. На полу, рядом с моим стулом, стоит полмешка таких посланий в конвертах, с канцелярскими пометками: входящий номер – такой-то, дата поступления – такая-то.
Мешок этот стандартный, почтовый, из особой прочной бумаги, полметра в высоту. Была ведь такая «страсть» у советского человека – письма писать в газеты, журналы, на ТВ, в исполкомы, в обкомы, в ЦК.
Не отвечать на эти послания моих зрителей было нельзя – должностные инструкции обязывали. Максимальный срок для ответа – месяц, не больше. Если больше, то выговор на планёрке от высокого начальства, для начала, получишь обязательно. Если и дальше будешь игнорировать письма трудящихся, то можно и работы лишиться за профнепригодность.
Значит, когда я был с головой занят этим архиважным делом, звонит Лубышев. Говорит, чтобы я срочно забежал к нему на десять минут: завтра будет поздно. Есть материал — застрелиться веником!
Я отнекиваюсь: не сейчас, не до сенсаций, сыт ими по горло. Он настаивает. Ладно, от ТВ до ЦК пёхом идти пару минут, заодно и проветрюсь.
У Лубышева на столе лежит карта: и ради этого мне надо было «срочно» бросить все дела?
– «Ради этого»! – настаивает он.
Рассматриваю карту. Все надписи иероглифами. По-китайски. И что?
– Смотри внимательнее! – выходит он из себя.
Я начинаю «въезжать в тему». На карте красным цветом обозначена территория Поднебесной: сам Китай, Монголия, наш Дальний Восток, Сибирь, но не вся, а до Уральских гор, Казахстан.
Выясняется, что эта карта – не липа. Из надёжных источников, под грифом понятно каким.
Китайцы планируют вдолгую, на столетия вперёд. Действительно, застрелиться веником!