Смоленский роман

Древние стены «Орла» гудели, словно трибуны легендарного Колизея. Все ждали того, что крепкий и драчливый Ферзь, сможет одержать верх, и набить физиономию «ботанику» Краснову. Ни кто на Валерку не решался ставить и ломаный грош. Но в тот день все произошло, как раз наоборот. Краснов, не имел права на проигрыш. По этой причине он собрал все свои силы и умение в единый кулак, вспоминая то, чему его учил его отец на боксерской груше. Именно это и было его секретным оружием, о котором ни кто не знал. Не мог он тогда уступить Фирсанову — не мог. Не судьба была ему пасть на «ристалище» подобно влюбленному рыцарю, ведь уроки бокса и джиу–джитсу, которые он втайне от друзей брал у одного мастера, когда–то должны были принести свои плоды.

Рассевшись на камнях, как в партере театра, пацаны в ожидании эпического мордобоя, разом закурили, наполняя атмосферу дымом табака. Вот–вот на импровизированном ринге должны были сойтись темные и светлые силы. Кто болел за Краснова, а кто-то хотел, чтобы победа досталась Фирсанову.

В точно назначенное время — ближе к началу поединка, на тропинке в компании своих верных друзей, появился Краснов. Он был одет, как-то не для схватки, словно на праздник Октябрьской революции: синий бостоновый костюм из отцовского военного отреза, сидел на нем, как на дорогом заграничном манекене в городском универмаге «Люкс». Это придавало ему не только уверенность, но и тот шарм, от которого замирали почти все девчонки Офицерской слободы. Его респектабельный вид, настолько поразил ребят, что они единодушно пришли к мнению, что Краснов до первой крови драться не будет и пришел сдаться Ферзю без боя. Зрелище предстоящего мордобоя, еще не начавшись, уже как им казалось, находилось под страхом срыва.

Ферзь, наоборот, на поединок явился с другой стороны крепостной стены буквально одной минутой позже Валерки. Фирсан, вошел на импровизированный ринг–через пролом, который когда–то еще давно был разрушен взрывом французского пороха — в годы похода Наполеона на святую Русь.

Ввиду своего криминально — социального происхождения, похвастать богатством жиганского гардероба Фирсанов не мог. Его штопанный ФЗУшный форменный пиджак, галифе, да залатанная фланелевая рубаха, подпоясанная ремнем, придавала ему вид эдакого, взбунтовавшегося пролетария, угнетенного жирными «котами» капитализма. За голенищем хромового сапога виднелась рукоятка финки. С каким–то рисованным гонором, Сашка поднялся на груду битого кирпича и встал перед Красновым, словно Дантес перед Пушкиным. Во рту как всегда у него торчала папироса, которую он перебрасывал языком из одного уголка в другой, с целью наведения панического ужаса на соперника.

— Ну, что, Красный, ты готов получить по роже? — обратился он к Валерке, стараясь с первой минуты взять инициативу в свои руки, и показать местной шпане кто есть кто. –Или может мы сразу перейдем к процедуре примирения – на моих условиях?

К удивлению ребятни, Краснов был спокоен, словно сытый удав, лежащий под солнцем.

— Мне Шурик, кажется, что ты просто блефуешь? Ты решил, что я сегодня смогу отказаться от удовольствия начистить тебе рожу, — спокойно парировал Краснов.

— Кто ты такой –заморыш? В слободе каждая собака знает — ты –слабак! У тебя нет никаких шансов! Так, что можешь сдаться пока не поздно, и мы разойдемся….

— Шансов Саша, нет только у того, кто лежит в гробу, потому, что он покойник, — ответил спокойно Валерка. Сняв пиджак, он подал его Синице и продолжил. –А кто живой, у того всегда есть шанс….

Не спеша он закатал рукава рубашки и, приняв что-то похожее на подобие боксерской стойки, сказал: –Ну, что — я готов….

— Не рано ли ты меня хоронишь, — ответил Ферзь, стараясь запустить в своей душе механизм лютой ненависти к бывшему однокласснику.

— Валера, будь осторожней, у Фирсана за голенищем финка, — сказал на ухо Синица. — Он же дурак, может и в живот пырнуть….

— Да, я вижу, — спокойно ответил Краснов.– Это же ни для кого не секрет! Об этом уже весь Смоленск знает, что Фирсан, ходит с заточкой из напильника, потому, что боится биться на кулаках, — громко сказал Краснов, чтобы уши соперника и зрители услышали его.

Не дожидаясь сигнала, Ферзь рванулся вперед, желая всей своей мощью и напором задавить Краснова. Ферзь бросился первый и, хотел было со всего размаха ударить Валерку в челюсть, чтобы иметь ошеломляющее преимущество. Валерка, отклонился от удара, и технично парировав выпад, ушел в сторону. Увернувшись, от тяжелого кулака Ферзя, он пригнулся, и хорошо поставленным ударом, нанес ему левой рукой хук в печень. Глаза жулика от неожиданной и нестерпимой боли, чуть не вывалились из орбит. Тот отпрянул назад, схватившись за бок и, скривив физиономию, что-то прошипе. В этот миг все увидали, что Сашка жиган ошеломлен. Он хотел даже присесть, чтобы немного отдышаться, но переборов боль сказал:

— Ах, ты, сука!….

Задержав дыхание, чтобы купировать, болевой шок, он, прижимая локоть к печени, вновь пошел в атаку. Желая довести драку до логического конца, у Фирсана, словно наступило помутнение рассудка. Пересиливая боль, он почти начал терять контроль над своими действиями. Ему нужна была всего одна минута, чтобы перевести дух.

— Что фраерок, приемчики знаешь, — спросил Ферзь, скривив физиономию. –Не помогут тебе приемчики…. Я, сильнее тебя! Против лома брат — нет приема!

Краснов, растянув рот в улыбке, договорил известный афоризм:

— Если Саша, нет другого лома! Не будил бы ты Шурик, лихо — пока оно спит тихо! Еще по сопатке хочешь получить?

Серия ударов, которая должна была достичь лица Краснова, вновь, как и в первый раз пролетела мимо, вызвав среди шпаны одобрительный гул. Краснов вновь пригнулся, и мгновенно повернувшись к Фирсану спиной, с разворота нанес боковой удар в челюсть. Такого жиган не ожидал. Кепка слетела с его головы, и он, схватившись за лицо, провалился в «темный подвал» нокдауна.

Публика, видя преимущество Краснова, понемногу начинала набирать обороты, меняя свой приоритет в сторону Краснова. Никто из ребят, не ожидал от него такой прыти, и удивительной ловкости. В какой–то миг Фирсанов пришел в себя. Он вскочил на ноги, и слегка пошатываясь, словно бык пошел на Краснова, стараясь подавить его напор психической атакой.

— Да, я тебя сейчас размажу….

— Ты никто, и звать тебя никак, — сказал ему Краснов и, ощущая свое преимущество, принял стойку боксера.

— Да, я тебя сейчас порву, как «Тузик» тряпку — завопил Ферзь. Распсиховавшись, он выхватив из–за голенища финку, и решительно двинулся на Краснова, махая впереди себя ножом. –Я же тебя сука, попишу, черт ты бодливый, — вопил он, теряя самообладание.

— Ну, раз на то пошло, то и мы не лыком шиты, — ответил Валерка, отходя назад.

Он брезгливо посмотрел на Ферзя, и, достав из заднего кармана брюк, маленький дамский «Браунинг», передернул затвор.

«Вау!» — завопила толпа, — «Так не по правилам!», «Уговор был до первой крови, а не трупа»….

Ловко сняв «Браунинг» с предохранителя, он направил ствол в сторону Фирсана. Увидев перед собой вороненый и, совсем не игрушечный пистолет, Ферзь на какой-то миг оторопел. Впервые в жизни он струсил. Нет — не струсил. Он просто опешил от такой неожиданности, когда перед ним показался «зрачок» среза ствола. Он даже не успел моргнуть глазом, как два выстрела, сделанные ему под ноги, надолго охладили пыл. Осознав, что Краснов вооружен, Фирсан, инстинктивно отпрянул назад. В ту секунду он понял, что на этот раз Краснов шутить не будет. Убить не убьет, но калекой сможет сделать на всю жизнь. Молодому жигану стало ясно, что сейчас, его визави подошел к той грани, за которой кончались детские шалости, и начинались настоящие мужские разборки. В этот момент, когда в него целился ствол, что–то щелкнуло внутри Фирсанова, и мысли вновь ворвалась в его мозги:

— «Стрельнет же гад!»

Наличие «шпалера» придавало Краснову уверенность в своей правоте и, Фирсан, быстро пересмотрев свои взгляды на жизнь, решил завершить конфликт примирением. Чтобы достойно выйти из сложившейся ситуации, он решил для начала перейти на банальные оскорбления. Возможно, что Ферзь, хотел спровоцировать Краснова, на ответные действия, но тот стоял на своей позиции, и на провокации не поддавался. Соперник был непоколебим.

— Ну, и что, неужели, шмальнешь? Духа хоть хватит?

— Шмальну Саша, — спокойно ответил Валерка. –Я просто прострелю тебе колено и ты на всю жизнь инвалид….

— А ведь ты без «волыны» ничто! Ты дурачок, меня решил своей бабской «масленкой» напугать? Да не боюсь я тебя, даже если ты мне пулю в брюхо загонишь! Я Саша Фирсанов не из трусливых…. Я просто не хочу, чтобы тебя потом легавые на кичу определили. Ты там сдохнешь!

— Дурак ты Саша! Нужен ты мне, как собаке второй хвост! Брось заточку, и мы расходимся — как в море корабли!

— Что зассал? Слабо, тебе шмальнуть в Сашу Фирсанова? Слабо лишить меня жизни?

Валерка видел по наглому и ехидному лицу, Ферзя, что тот уже согласен закончить разборку, но при этом хочет сохранить лицо лидера. Чем больше Ферзь корчил из себя благородного разбойника «Робин Гуда», тем больше была вероятность, что они вновь сойдутся в рукопашной схватке. Скривив рот в нахальной улыбке, Ферзь демонстративно обнажил на клыке фиксу из желтого металла, которую ему пару месяцев назад вставил смоленский жиган Ванька «Шерстяной».

— Ты Ферзь, наверное, контуженный! Нужен ты мне, как зайцу подтяжки, — сказал Краснов. Он поставил «Браунинг» на предохранитель, и сунул его в задний карман брюк. — Дурилка ты Саша, картонная — ты так и не понял, что детские шуточки остались уже в прошлом. Ты вымахал, как лось, а мозгами остался на уровне малолетнего Хмеля…. Неужели ты думаешь, что одержав надо мной победу, ты сможешь овладеть моей девушкой? Да не в жизнь! Она быстрее в Днепр с моста бросится, чем будет с тобой. Подохнешь ты Саша, где — нибудь в лагере на лесоповале! Это теперь твоя судьба….

— Это мое дело, где мне подыхать…. И это не твоя забота, — ответил Фирсан. Он достал из кармана пиджака папиросу, прикурил и, глубоко затянувшись, выпустил облачко дыма.

— Я больше тебя предупреждать не буду…. Запомни на всю жизнь — будешь приставать к Лунёвой, я привалю тебя, как борова! Забудь её, и иди своей дорогой! Нам все равно с тобой не по пути, — сказал Краснов, надевая пиджак.

Фирсан в ту минуту понял, что он проиграл. Сделав несколько затяжек, он неудовлетворенно, поглядел на свою самопальную и неказистую «финку», которую так долго он затачивал на наждаке и, ухмыльнувшись, со всей силы зашвырнул её куда–то далеко в руины.

— Хорошо! Считай, что сегодня была твоя правда! Только не думай Красный, что Саша Фирсанов сдрейфил, и повелся на твой тухлый базар…. Нет! Я тебя не боюсь! Я думаю, что еще придет время, я мы встретимся один на один — без свидетелей! Вот тогда я покажу тебе почем фунт лиха….

— Твои слова Шурик, да богу в уши, — сказал спокойно Валерка. –Всегда буду рад выбить тебе фиксу…. Я потом её повешу себе на память — на шею….

Тут до Краснова дошло — Ферзь, который пять минут назад был грозой всего района отступил. Отступил, не потому, что испугался дальше выяснять отношения. Он просто почувствовал, что сегодня Краснов был прав, и вся слобода поддерживала именно его. Саша знал, что Лунёва всем сердцем любит Валерку, и никогда — никогда не сможет принять его ухаживаний. А это означало только одно — они никогда не будут вместе, даже если небо упадет на землю. Это был изначально провальная выходка, ради которой он не пожелал рисковать своей жизнью, потому, что осознал: Краснов не остановится.

— Подумаешь Ленка! Тоже мне фифа! Да, если мне надо будет, я себе столько Ленок найду– мама моя дорогая. Устанешь считать….

— Найди! Найди, сколько хочешь! Мы с Лунёвой на твоей свадьбе погуляем…. Только отстань от неё, я тебя прошу по хорошему, — ответил решительно Валерка.

С этого дня судьбы Краснова и Саши Фирсанова окончательно разошлись, словно были они не из одного двора, а корабли разных стран на просторах мирового океана, которые плыли в неизвестном направлении, гонимые ветром судьбы.

Шпана, наблюдавшая за поединком, так ничего и не поняла из того, что произошло. Разговор лидеров дворовых группировок, не имел никакого продолжения, и это начинало раздражать любителей поглазеть на рукопашную схватку.

— Фирсан, ну так что, будете сопли жевать, –крикнул кто–то из парней.– Вломи ему по «пилораме», чтобы юшки кровавой наглотался.–«Вломи, вломи, вломи», — закричали пацаны подхватив призыв к активным действиям.

Эти слова, на мгновение зацепили Ферзя. Он, прищурив подобно хищнику глаза, и вдруг неожиданно выдал:

— Видал Краснов, а народ, крови твоей хочет…. Может, продолжим? Я без финки, — ты без «шпалера»…. Один на один!

— Тебе это надо? Нет, у меня желания с тобой тут на публику бодаться!

Пока соперники разбирались между собой в споре, на выстрелы, которые пару минут назад прозвучали в руинах, уже спешал местный участковый. Ему то и было суждено поставить окончательную точку в этом споре.

Местный легавый дядя Жора, как звали пацаны участкового уполномоченного, был из рабоче– крестьянских органов милиции. Услышав выстрелы, он сообразил, что кто-то из пацанов, балуется в развалинах найденным оружием, или стреляет из «поджига», сделанного из трубки насоса. На всякий случай он вытащил «Наган», и хотел было скрытно подойти к месту «ристалища», но зоркий глаз Эдика Хмелевского, заметил через пролом, мелькающую белую фуражку милиционера. В тот же миг пронзительный свист, прозвучал над головой дяди Жоры, и многогранным эхом отразился о крепостной стены.

— Атас! Пацаны, легавые!

Вся компания в мгновение ока вспорхнула со своих мест, словно воробьи с проводов. Тайными «партизанским» тропами, пацаны покинули место драки, и разбежались врассыпную по руинам, словно здесь никого не было. Только Краснов да Фирсанов, остались стоять на месте напротив друг друга, стараясь показать свой твердый внутренний стержень. Они молчали.

Дядя Жора, с револьвером в руках ворвался в башню.

— Что засранцы, попались!? Я вам, бляха медная, сейчас покажу, как из «наганов» палить! — сказал он, и подошел к Фирсанову.– Ну-ка ёжики курчавые, выворачивайте карманы!

— А на балалайке тебе не сыграть, — спросил Ферзь, перекидывая папиросу из одного уголка рта в другой. –А то давай, мы сейчас с Красновым тебе камаринскую сбацаем, а ты станцуешь по этому говнищу…..

— Форточку прикрой уркаган доморощенный, — сказал участковый. –Руки в гору!

Фирсанов поник и, кочевряжась, поднял руки вверх. Дядя Жора уткнув револьвер в живот Фирсану, ощупал его и убедившись, что у того ничего нет, подошел к Краснову.

— Ну, а ты, что стоишь бедолага? Тебя Краснов, это тоже касается! Руки в гору, — приказал он, и Валерка без особого желания поднял руки.

Еще за мгновение до прихода милиционера Валерка сбросил пистолет на землю и ногой накрыл его кирпичом. «Браунинг» был маленький и, поэтому, его легко было спрятать в груде битого кирпича.

— Странно, — сказал участковый. — А кто тогда здесь стрелял?

— Кто стрелял, того уже дядя Жора, тю–тю нет, испарился.– Твой белый мусорской френч шпана за версту увидела и сразу смылась….

— А вы, что тут тогда делаете, — спросил милиционер, пряча «Наган» в кобуру.

— Мы дядя Жора, анекдоты друг другу рассказываем, — ответил Ферзь.– Про зайца, который заболел триппером и поэтому решил лечить глаза….

— Ты Фирсанов, пургу не гони– зайцы триппером не болеют! Ты думаешь, я не знаю, что у тебя с Красновым тут была стрелка забита…. Мне доложили…. И не анекдоты вы здесь друг дружке рассказываете, а решили выяснить отношения, кто из вас будет встречаться с пианисточкой Лунёвой.

— А кто это такая, — спросил Фирсанов, делая удивленную физиономию.

— А это Саша, та красивая девушка, которую ты, каждый вечер подкарауливаешь под музыкальной школой.

— Кто я — переспросил Фирсанов.– Перекрестись легавый! С ней — вон Краснов гуляет, и вся Офицерская слобода знает, что это девушка Краснова.

Дядя Жора снял фуражку, и, вытерев со лба пот, сказал скрипучим голосом:

— Так, засранцы, считайте, что вам сегодня крупно повезло! Дядя Жора сегодня добрый до полного безобразия! В следующий раз Фирсанов, и тебя Краснов, я даже мошонки ваши выверну наизнанку! Вы у меня давно на карандаше! Если я найду у вас хотя бы один патрон, то я обоих посажу за бандитизм, — сказал участковый.

— Не положено! Нам еще восемнадцати нет, — ответил Краснов. –Да и статья дядя Жора, нам эта совсем не подходит.

— Грамотный, что ли Краснов? Пусть тебе будет известно, но по уголовному кодексу Р. С. Ф.С.Р. от 1926 года по статье 182 — изготовление, покупка, сбыт и хранение огнестрельного оружия без разрешения, наказывается судом социальной защиты сроком до шести месяцев. А по указу нашего вождя товарища Сталина, от апреля этого года, я имею право по достижении шестнадцати лет, произвести арест: тебя Фирсанов, и тебя товарищ Краснов! Понятно вам ёжики курчавые?

— Понятно, — сказал Валерка, опустив глаза.

— Я Краснов, не посмотрю, что твой разлюбезный папаша, служит военпредом на нашем авиамоторном…. Это пусть народ его шишкой считает, но мне — плевать! Лет десять на лесоповале, я вам обоим гарантирую! Вот тогда и посмотрим, какие вы песенки запоете….

В эту минуту противостояния, глядя друг другу в глаза, пацаны вдруг поняли, что разборки закончились. Участковый дядя Жора стал именно той силой, которая мгновенно нейтрализовала их бушующую ярость и даже вернула в их головы помутившийся от любви разум.

— А ну-ка ежики курчавые, пожали друг другу руки, — сказал участковый.

Краснов без всякой злобы подошел к Фирсанову и, глядя в глаза сопернику, пожал ему руку. Ферзь оторопел. Только, что заклятый враг Краснов, который десять минут назад хотел в него шмальнуть из «шпалера» пошел на мировую. Это для него был настоящий шок.

— Вот так вот– не хватало мне на участке любовных разборок, — сказал дядя Жора.– А теперь брысь отсюда по домам. И чтобы я вас больше вместе не видел….

Глава четвертая

Мяч от фюрера

Весенний Смоленск, утопал в свежей зелени городских деревьев, которые буйством свежей поросли, украсили улицы, переулки, городские парки и сады. Купола Успенского собора, и других церквей, величественно высились над городом. Благоухание цветущей черемухи наполняло весь воздух неповторимым ароматом, который будоражил внутренние струны, и настраивал девичьи сердца на волну первой и чистой любви.

Пацаны, собравшись, возле крепостной стены, гоняли на пустыре в футбол, поднимая ногами клубы пыли. Тяжелый мяч без камеры, пошитый из плотного брезента и туго набитый тряпками, летал из одной стороны в другую, гулко хлопая от ударов ног юных футболистов.

Каждое утро к кирпичному дому, где жил Краснов, подъезжала казенная «Эмка» и подавала сигнал, возвещая о своем прибытии. Валеркин отец высокий стройный майор в летной форме, служил на авиационном заводе представителем военного управления ВВС РККА. Каждое утро он, спускаясь к машине, останавливался, и махал Валеркиной матери. Та стояла у окна кухни и смотрела на — красавца и летчика. Валерка из любопытства высовывался в окно, и, упершись локтями в подоконник, с смотрел на отца, садившегося в машину. В эти минуты, он, словно в каком-то трансе погружался в наивные юношеские мечты, представляя себя бравым военным летчиком. Картинка будущей жизни рисовалась в его воспаленных фантазиях, и он уже видел красавицу Лунёву, в образе своей будущей жены.

После того, как машина увозила отца на службу, Краснов глубоко вздыхал и уже с новыми силами возвращался к изучению исторических баталий, с головой погружаясь в мир истории развития авиации, стараясь вложить в голову как можно больше знаний. Валерка четко определил для себя свою цель и ради этого был готов заниматься день и ночь, лишь бы поступить в военное училище. Небо манило его с такой силой, что он, закрывая глаза, мысленно отрывался от земли, и возносился туда, где чувствовал себя свободным от всего земного — в том числе и от притяжения.

Раз в неделю, гонимый призывом ЦК — «комсомолец на самолет», Валерка ездил на Южный аэродром в аэроклуб. Там на практике он осваивал и шлифовал науку летать. Допотопный фанерный планер обшитый перкалью стал для него первым самолетом, который покорился его рукам. По прошествии десяти месяцев изучения теории, он, отцепившись от буксировщика, уже самостоятельно воспарил в воздух, каждый раз ликуя от немыслимой радости, которая снисходила в его душу откуда–то извне. Однажды, оторвавшись от земли, и ощутив это волшебное и прекрасное чувство, Валерка настолько влюбился в это высокое бирюзовое небо, что порой ему казалось, что он больше никогда не сможет прожить без крыльев, которые уносили его навстречу юношеской мечте.

Пока он летал, Леночка в эти минуты, словно бы отходила на задний план, но стоило ему приземлиться, любовь вспыхивала в нем с новой силой. Чувства, которые он испытывал к Ленке настолько его окрыляли, что рядом с ней, он словно в небе не чувствовал под собой земли. Все эти невиданные ощущения были сконцентрированы в его душе, и направлены только на овладение искусством управления аппаратом, который по его воле рук плавно скользил по небу, рассекая воздух широкими крыльями. Валерка смотрел на город с высоты птичьего полета и даже не представлял себе, что его мечты шаг за шагом начинают сбываться. Каждый раз, паря невдалеке от города, он среди тысяч домов, глазами выискивал крышу знакомого ему дома, где жила самая красивая и самая желанная девушка его жизни.

— Эй, Красный –ты дома!? — прокричал с улицы Синица, держа в руке рваный брезентовый мяч. Валерка, отодвинув белоснежную штору, выглянул на улицу. Увидев, стоящих под окном пацанов, спросил:

— Что надо!?

— Слушай Валерон, ты сейчас особо не нервничай, но мы опять порвали «пузырь»! Помоги! У тебя же знакомый сапожник…. Попроси его пусть он зашьет его капроновыми нитками, чтобы не рвалось….

— А я, что вам, неотложная помощь!? — отвечал Валерка. — Вы за неделю четвертый раз мяч рвете, а я за свой счет должен вам его ремонтировать?

— Да, но ведь только ты, можешь уговорить дядю Моню…. Он же тебе верит как самому себе! — кричал Синица. — У нас пока денег нет! Но мы обязательно заплатим — это, же копейки!

Валерка, бросив дела, закрыв учебник, и, спустился вниз во двор.

— Ура! — орали друзья, прыгая от радости при виде Краснова, в карманах которого почти всегда звенела монета.

— Ладно, пошли….

Подхватив рваный мяч с торчащими из него тряпками, вся дружная компания молодых футболистов шла на Ленинскую улицу. Там в полуподвальном помещении находилась сапожная мастерская старого еврея Мони Блюма.

Дяде Моне было уже много лет. Седая козлиная бородка была единственным украшением на его лице. По привычке, он постоянно ходил по своей мастерской, держа в зубах три кленовых гвоздя, которыми он подбивал кожаные подошвы дорогих нэпмановских ботинок. Эти деревянные гвоздики разбухали, и как бы срастались с кожей, намертво держа спиртовую подошву. Всем нравилась аккуратная работа Мони, от того у него всегда было достаточно клиентов из респектабельных горожан и чиновников высокого ранга смоленских коммунистов и даже из органов НКВД.

— О, Валерочка, пожаловал, собственной пэрсоной! — говорил дядя Моня, поднимаясь со своего обитого кожаными лентами стула. В его мастерской пахло резиновым клеем и свежей кожей, а его рабочий халат тоже был весь в клею со случайно прилипшими кусочками резины и сапожного крема.

— Ви, уважаемый, снова порвали «пузырик»? Видно, невиданные баталии бушуют на вашем дворовом стадионе, раз вы Валера, так часто рвете мои американские капроновые нитки!?

— Дядя Моня, заштопайте, пожалуйста! А то эти футболисты от меня не отстанут. Только деньги я занесу вам, как только батька зарплату получит. Сегодня, к сожалению, я пуст, как турецкий барабан….

Моня знал Краснова и всю его семью, поэтому верил ему, как своему сыну Давиду. Валерка никогда не подводил сапожника и вовремя возвращал то, что обычно был должен за ремонт мяча или своих потертых ботинок.