- -
- 100%
- +
Раскаленная докрасна печь заполнила теплым воздухом все пространство церковного подвала. В этой обстановке жутко хочется спать. Усталость подобно болезни подкрадывается к каждому из нас и валит с ног, несмотря на яростные атаки противника. Правда, прибытие транспорта, который на малой высоте сбрасывал нам боеприпасы, оружие и хлеб все же принуждало к бодрствованию и ожиданию чуда. Наши «Юнкерсы» почти каждый погожий день и ночь доставляли по воздуху грузы, чтобы хоть как–то спасти гарнизон от полного истребления и голодного вымирания. Любой промах асов Люфтваффе приводил к тому, что наши письма, продукты и посылки доставались озлобленным «иванам». Каждый такой неудачный сброс создавал настоящий праздник в стане врага, и было слышно, как они пьют наш шнапс, едят наш хлеб и консервы, и даже читают письма от наших жен и матерей. Да, тогда это была привилегия более удачного, вот поэтому многие, несмотря на жуткую усталость и голод, не спали. Камрады ждали наших ангелов –спасителей, прислушиваясь к любому звуку извне.
После двух суток без сна меня мгновенно сморило. В тепле подвала я уснул, оставив за собой все тяготы прожитого на фронте дня. Мне снились улицы моего города, цветущие каштаны и веселый взгляд матери, которая так не хотела, чтобы я уходил на фронт. Мысленно я писал ей письма, а уже потом в минуты отдыха эти мысли переносил на бумагу.
Крамер был опытным и мудрым офицером. Он любил Германию, но ненавидел нацистов, которые развязали эту войну. Он точно знал, какую цену мы заплатим, когда русские сломают нам хребет и войдут в Германию, чтобы уничтожить, родившийся там нацизм. Из разговоров с обер – лейтенантом, я находил для себя все новые и новые открытия и немного стал соображать, что наше присутствие в России обернется для нас огромными неприятностями.
Наш гарнизон уже месяц был в окружении. Нам верилось в то, что состоится чудо, и русские нас выпустят из кольца, расстелив перед нами ковровые дорожки. А возможно, обер –лейтенанту Крамеру хотелось знать, насколько я обстрелян, и что собой представляю, не как художник, а как солдат. На фронте я был всего три месяца и у меня был достаточный опыт выживания в экстремальных условиях. Мне было уже не так страшно, как впервые дни службы, когда я умирал по двенадцать раз за день. Многие из моих боевых камрадов сложили головы, но этот рок обходил меня стороной, словно я был заговоренный самой матушкой Холли. К моему удивлению, я был жив, бодр и здоров.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ПЕРВАЯ ВЫЛАЗКА
Огонь в районе Кройцерштрассе не стихал. За пулеметным треском, воздух изредка разрывался артиллерийскими выстрелами, которые на расстоянии километра прошивали русские танки в боковую проекцию. От нашего подвала, где располагалась разведка, до места боевого столкновения было не более километра. Обер – лейтенант Крамер короткими перебежками вел меня за собой, пока мы не оказались на небольшой высотке, которая поросла мелким кустарником. Это была первая линия обороны. Она имела извилистую форму и проходила поперек города, разделив его на две зоны. Отсюда в бинокль было хорошо видно окопы большевиков. Сожженные и разрушенные войной дома, определялись по русским печам вдоль улицы. Город горел, заволакивая всю местность дымом.
–Ну что скажешь Крис, –спросил меня Крамер,–тебе уже страшно солдат?
–Уже нет господин обер–лейтенант! Я давно перестал бояться. Привычка.
Крамер ухмыльнулся и, посмотрев на меня, сказал:
–Не боятся малыш, только идиоты, которые погибают в первом же бою. Страх потерять свою жизнь, должен сделать из тебя Петерсен, настоящего разведчика. Настоящую боевую машину смерти!
Не прошло и дести минут, как на наших глазах стали разворачиваться трагические события. В бинокль отчетливо было видно поле боя, благо наша артиллерия сожгла все дома русских на рубеже прикосновения с «Иванами». Какой–то одинокий танк, ворвавшись в город, на какое–то мгновение застыл, как бы определяясь с целью. Замаскированное за кирпичной стеной противотанковое орудие не заставило ждать. Камрады из моего артдивизиона, где я служил еще вчера, ударили в бортовую броню русского монстра подкалберным снарядом. Острая легированная сталь звонко отозвалась эхом. Снаряд пронзил его до самой боевой укладки – танк вспыхнул. Через секунду люк открылся, из него вырвалось красное пламя. Раненый механик –водитель, надеясь на спасение, успел вылезти только до половины. Его комбинезон и танковый шлем были объяты пламенем. Взрыв боевого запаса сорвал башню с погона и она, пролетев метров десять, упала в снег.
В бинокль было отчетливо видно, как наши артиллеристы после удачного выстрела пожимают друг другу руки, что напомнило мне учебный центр, где после удачного поражения мишени мы радовались, словно дети.
Мы знали, что нас в России нас не будут встречать хлебом и солью, как это принято у русских. Мы благословленные идеей фюрера о расовом превосходстве верили в правоту и безнаказанность наших деяний. Мы верили в успех дела национал–социалистической партии, поэтому стояли насмерть во имя грядущих поколений.
–Я вижу, твои камрады сделали «ивана», как на учебном центре в Целле.
–Видел,– сказал я, –хорошо горит. Ярко!
–Черт, как сейчас жарко большевикам. Оказаться в таком аду я бы не никому пожелал,– сказал Крамер. –Теперь Петерсен, слушай боевую задачу.
Приказываю: осмотреть место боевого столкновения и нанеси на карту огневые точки противника. От точности исполнения зависит наши дальнейшие действия.
Мы сидели в отрытом окопе среди замерзших трупов большевиков которых припорошил снег. Хоронить тела было некому. Похоронные команды остались далеко в тылах, а пробиться к городу без резервов было невозможно. Мы были окружены. Бруствер окопа был не очень высок, но надежно защищал нас от осколков и русских пуль, которые частенько пролетали над головами, когда «иваны» били по нам из всех видов оружия.
–Господин обер –лейтенант, это вы ради раскрашивания карт вы искали настоящего художника?
–Ну и для этого тоже. Разведка студент, это особый мир. Для выполнения задачи нам приходится делать много того, что не свойственно человеку. Вот, к примеру, каркать, как ворона, или крякать уткой, чтобы привлекать внимание камрадов по оружию.
–Не велика работа каркать, как ворона или издавать другие звуки. Я считаю, что настоящий разведчик должен быть, прежде всего, охотником.
Крамер удивленно взглянул на меня. Выдержав паузу – он ответил:
–Ты, малыш, сообразительный!
За разговором мы на какое–то время упустили из вида поле боя. Сквозь сумерки и дым я заметил, как штурмовая группа русских короткими перебежками перемещается в нашем направлении. До них было чуть меньше километра. Обстановка стремительно менялась.
– Ну что пора, уходить студент! Нас могу ждать большие неприятности –сказал Крамер. -Эй, парни хватит отсиживаться! На левом фланге седьмой роты прорываются «иваны», – обратился он к минометчикам, которые сидели на дне окопа и играли в карты. –Ну–ка камрады, задайте большевикам жару!
Командир минометного отделения обер –фельдфебель взглянул в бинокль и прокричал:
–Расчетам, занять позицию!
Минометчики зашевелились. Похватав мины, они заняли места возле минометов, согласно боевого расписания.
–Внимание! Прицел тридцать два пятьдесят четыре! Три мины – беглый огонь!
С северной стороны под прикрытием танков, короткими перебежками шли русские. Они стреляли на ходу из винтовок, прикрываясь танковой броней. Атака изначально была вялой. Русские шли, словно их гнали на убой. Это был какой–то тактический ход лишенный всякой логики.
Заработавший «Эрликон», моментально вверг наступающих красных в смятение и хаос. Это было единственное оружие, которое было способно противостоять натиску пехоты русских. «Иваны» старались вытянуть подбитый танк. От попаданий в броню, снаряды разрывались и тысячи осколков рикошетом били по красноармейцам, лежащих недалеко от передовой. Через пару секунд кромешного ада и все было закончено. Танкисты, ошеломленные таким обстрелом, отступили назад. Попытки танкистов прорваться были тщетны. Очередной раз мы отбили атаку. Наступление большевиков вновь было сорвано. В тот момент нами скорее руководило не боевая выкладка, а настоящий животный страх. Мы знали и чувствовали, что если вдруг нам придется сдать город большевикам, то ни одного немецкого солдата не минует чаша безжалостной расправы. В своей мести большевики были жестоки. Они не прощали пленным их былые «заслуги», а нам не хотелось становиться жертвами на этом кровавом пиршестве Сталина.
–Ну что, студент, хочешь вернуться в свою батарею,– спросил Крамер.
–Я служу там, где мне прикажет мое командование. Я принимал присягу и не отступлю от неё..
–Это похвально! Ты Крис, нравишься мне. Теперь тебя можно считать настоящим разведчиком! А теперь слушай меня Петерсен, внимательно – я не могу терпеть нацистов. Если ты, носил коричневую рубашку и стучал в полковой барабан, тебе в моем подразделении не место. Мы разведчики работаем тихо и аккуратно. У нас своя война и ведем мы её по своим правилам. Если акция проходит без единого выстрела, значит это хорошо.
–Я художник, господин обер –лейтенант, а не нацист.
–Тогда сдружимся,– сказал Крамер. –Я научу тебя, как выжить на этой войне. В рейд пойдем, посмотрим, на, что ты способен. А теперь студент, давай шевели окороками. Наши парни, наверное, заждались нас. Тем более, что ждет нас шнапс и отварная телятина с хреном.
Уже вскоре после вылазки мы вернулись на базу в блиндаж. Крамер, помыл лицо и руки и торс обтерев тело полотенцем . Он по своей натуре был чрезвычайно чистоплотен и постоянно следил за личной гигиеной, что спасало его от кишечных инфекций, которых на фронте было несметное количество.
Разведка в такие морозы валялась на нарах и до распоряжения начальства не высовывала носа, за исключением случаев, когда наши асы сбрасывали почту. Несмотря на всеобщий разгром и руины, в подвале церкви поддерживалась чистота. Штаб генерала Зюлова находился прямо над нами – внутри самой церкви. Высокая колокольня была цела, и с неё открывался удивительный вид на местные просторы. С этой точки КП корректировщики корректировали огонь по укреплениям красной армии сосредоточенной вокруг города.
Вокруг церкви находились разрушенные дома. В некоторых засели солдаты нашего полка, присмотрев себе прочные кирпичные подвалы. Я не знал тогда, чем для меня окончится эта война. Мне, как и всем хотелось жить. Невидимые руки тянули за ниточки, а мы подобно марионеткам делали то, что хотели наши правители. У русских было примерно также. На фронте каждый солдат чувствовал, что он малюсенький винтик в этой огромной машине смерти. Огромные жернова этой гигантской мельницы, перемалывались судьбы людей и целых народов. Страдали все, а мы, словно бойцовые петухи, бились на полях сражений в угоду амбиций наших фюреров.
Описать весь кошмар и ужас блокады я вряд ли смогу. Ни в одном языке нет таких слов, чтобы выразить страх и те страдания, которые выпали на долю тех поколений. В течение двух лет беспрерывной войны, я вопреки пропаганде научился уважать противника.
Каждый день на протяжении последних месяцев на город обрушивались сотни тонн бомб, снарядов и свинца. В подобной обстановке выжить было невозможно. Ценой огромных потерь большевики старались вернуть город. А мы также, ценой жизней старались удержать этот город, ставший для многих нас братским захоронением. Нам было страшно. Страшно было остаться без этих глубоких купеческих подвалов и толстых кирпичных стен, которые спасали нас не только от ураганного огня советов, но и знаменитых русских морозов. Страшно было в такой холод оказаться вне стен, да еще и на открытом поле. Это было полное самоубийство и замороженные трупы, торчащие из снега, были подтверждением суровости русской зимы.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
РЕЙД В РУССКИЙ ТЫЛ
Вечером 6 февраля 1942 года полковник Шорт вызвал Крамера к себе на КП. Он в течение часа проводил совещание офицеров нашего полка, на котором довел приказ командующего группы армий «Центр». Он поручил разведке достать языка из числа офицеров противника.
–Господин обер -лейтенант, согласно данных севернее города русские сосредоточивают крупные силы четвертой армии генерала Курасова. Нам важно знать, будут ли большевики наступать с Севера. Приказываю вашему разведывательному подразделению выйти на рубеж соприкосновения с противником и перейти линию фронта для пленения "языка". Желательно из офицерского состава.
–Есть, господин полковник, разрешите идти исполнять... Хайль Гитлер! – отрапортовал Крамер. Он хотел было щелкнуть каблуками, но русские валенки на ногах командира разведывательной роты лишь гулко хлопнули. Полковник взглянул на ноги Крамера и, улыбнувшись, сказал:
-Вас следовало бы наказать за нарушение формы –одежды, но господин обер-лейтенант, я пожалуй закрою на это глаза. Ваша задача сопряжена с тылом противника, поэтому я прощаю вам ваши вольности.
Крамер, поднимая клубы пара, ввалился в подвал. Он, словно гауптфельдфебель просвистел в свисток, объявляя общий сбор.
–Так, всем строиться...
Рота выстроилась в помещении подвала, который заменял казарму.
-Так парни на сегодня – есть работа! Ночью, выходим за линию фронта. Полковник Шорт поставил задачу добыть русского «языка». У нас есть сорок восемь часов. Да, приказываю отметить в ваших ржавых мозгах - это приказ фельдмаршала фон Бока. Генерал Зюлов сомневается, о времени и месте деблокирования гарнизона. На сборы три часа форма одежды трофейная. В районе Верфштрассе, у нас будет возможность выйти в тыл противника, используя скрытые саперные галереи. Унтер –офицер Рудольф Уве, вам поручается главная роль. Будешь русским пленным майором. Остальным напоминаю, мне не нужны сюрпризы, как в прошлый раз. Помните парни, нам поставлена задача высшим руководством. Всем готовиться! На сборы десять часов. Выступаем за три часа до рассвета.
Сборы в тыл противника имели определенный ритуал. Никто никогда, не нарушал его. От четкого соблюдения правил, зависела удача нашей вылазки. Крамер, как русский фольксдойч сам проверял тех, кто уходил за линию фронта. Многие не только знали русский язык, но и могли достоверно сыграть роль любого «ивана». Я на их фоне выглядел белой вороной, каркающей по- немецки.
После объявленных сборов, в подвале церкви собралась вся полковая разведка. Камрады стояли в шеренге и совсем не отличались от большевиков. Те же изможденные лица, та же униформа, стеганные ватные куртки валенки белые маскхалаты. Весь этот камуфляж, должен был «растворить» наш отряд в тылу «иванов», как растворяется сахар в кипятке. Крамер не хотел брать меня, опасаясь того, что я не достаточно подготовлен. Я убедил его, что справлюсь с любой поставленной задачей. Форма русского лейтенанта мне была к лицу. Русские знали толк в зимнем обмундировании, поэтому всё, что я на себя натянул должно было защитить меня от мороза.
-Ты студент, между прочим, похож на русского лейтенанта,- сказал Крамер.
Парни смотрели на меня и задорно смеялись.
-Так парни, пришло время проверить ваши карманы,- сказал Крамер.- Курительные принадлежности на стол.
Я был в недоумении. Я тогда не понимал, что хочет обер-лейтенант, заставляя нас достать табак.
-Эрик, это что,- спросил я одного из моих новых камрадов.
-Обер-лейтенант каждый рейд заставляет оставлять наши сигареты и менять их на русский вонючий табак. А по возвращении мы опять забираем свои и возвращаем эти мешочки, которые Краузе собирает с поля боя.
-Зачем,- спросил, я ничего не понимая. -Это что за мешочки такие?
-Это русские портсигары. Это табак! Русская махорка совсем не так пахнет, как наш табак – она воняет заячьим дерьмом!
-Зачем все это?
-Зимой Крис, вонь этой махорки, очень далеко чувствуется. Русские караульные собаки натасканы на запах табака и кофе. Они нашего брата, чуют за километр. Поэтому у нашего обер -лейтенанта еще не было ни одного провала. Он счастливчик. Он знает свое дело туго.
–Крис, а ты хорошо смотришься в новом наряде. Если бы ты знал еще русский язык, тебе бы цены не было,–сказал вздыхая Уве.
–Если бы я знал русский! Я бы сидел в ставке, в Берлине, или работал бы на радио под крылом рейхсминистра по пропаганде. Я сегодня пил бы черный кофе на Вильгельм штрассе, а не ползал бы с вами по тылам большевиков в поисках приключений на свой зад.
–Да, старик, ты прав! Знание языка врага делает нас неуязвимее и сильнее в несколько раз если смотреть на нашего командира, то в нем чувствуется, что–то такое русское. А про русских женщин я даже не смею говорить. Они фантастически хороши –сказал Уве, раскуривая трубку.
–А как же приказ?
–Какой приказ, ничего не знаю ни о каком приказе,- ответил пулеметчик.
–Приказ, чтобы не связываться с русскими бабами, –спросил я, намекая на последствия.
Толстяк засмеялся. Он улыбнулся и театрально ответил, чтобы дошло до всех.
–За каждый куст, где наш Ганс дерёт молодую русскую фрау, Гитлера не поставишь...
В подвале грянул гром смеха. Вот тут я впервые почувствовал, что мы одна семья. Там где каждый из парней готов оказать помощь другу, не смотря на смертельную опасность.
-Не боишься, -спросил я толстяка.
-Нет, не боюсь,- ответил Уве и растянул свой рот в улыбке.
Время подходило к вылазке, но так не хотелось покидать теплый подвал. Радовало одно, что мороз немного начал отпускать, да и большевики в утренние часы бдительность не проявляли –это была их национальная черта. Можно было, переодевшись в форму красноармейца, беспрепятственно пройти к ним в тыл и точно так же легко вернуться назад, если конечно не подорвешься на собственной мине. По нашим данным утром когда встанет солнце, русские снова предпримут штурм. В это время мы должны быть уже в нескольких километрах от линии фронта.
Вся наша группа во главе с Крамером на лыжах выдвинулась на боевые позиции. Утром там должна была начаться разведка боем. Эти ежедневные выпады большевиков были лишь прелюдией большой "войны", которая должна была наступить нежданно еще до подхода десятой бригады под командованием генерал–майора Клауса Мюллера – Бюлова.
В районе городской больницы в воздух взвилась зеленая ракета. «Иваны», несмотря на потери, снова заорали "Ура" и пошли в атаку. Во время вспышек разрывов снарядов и мин были видны силуэты наступавших, которые короткими перебежками приближались все ближе и ближе к позициям третьей и седьмой роты, где командовал лейтенант Яшке. Огня пока никто не открывал, давая большевикам подойти до расстояния одного броска.
Каждый солдат своей промерзшей на русских морозах кожей ощущал, наступление врага, и уже был готов встретить его во всеоружии, примкнув штыки к карабинам. Как только шеренга наступающих «иванов», приблизилась к первой линии обороны, прозвучал одиночный выстрел из карабина. Это был условный сигнал. Стрелял лейтенант Яшке. Он подал знак камрадам и в одно мгновение огонь из стрелкового оружия превратился в сплошной гул. В этот момент, сразу из нескольких мест заработали наши пулеметы и минометы, не которые, не давал, ни одного шанса на прорыв нашей обороны. Русские, моментально не поднимая голов, зарылись в снег. Вполне достаточно было продержать их на морозе около часа, как они начинали примерзать к земле, чтобы стать жертвами этого смертельного колеса крушащего человеческие жизни и судьбы.
Верфштрассе и Нордштрассе превратились в ад, огонь клубком катался между русскими и нашими позициями, а пули со свистом проносились мимо. В тот миг казалось, что земля просто кипит от огня. Разрывы минометных мин перемешивались с взрывами артиллерии, которая била по «иванам» прямой наводкой. Шрапнель с такого расстояния разрывала их тела на части, а живым она не давала поднять голову. В одно мгновение атака русских захлебнулась. Через час исход боя был окончательно предрешен. Очередное наступление большевиков было отбито силой стрелкового оружия и силой немецкого духа.
Крамер, сделал знак рукой. Он держал наготове оружие, мы переползли нейтральную полосу, минуя по саперным галереям передовую русских. Пройдя в тыл к большевикам, мы надели лыжи и прикинулись разведгруппой, выходящей из рейда. Впервые мне довелось оказался за спиной врага. Признаться честно – было немного не по себе. Используя складки местности и лесной массив скрывавший дозорные разъезды советов, мы через два часа оказались в двенадцати километрах от линии фронта.
Вторая линия обороны просто кишела русскими и любая оплошность могла поставить жирную точку на нашей группе. В то время ничего не оставалось, как доверить свою судьбу командиру. Крамер один из тех, кто на этом фронте был не новичком. За все время войны с русскими он не просто изучил национальные повадки. Он был самим русским. Удача всегда была его спутником. Обер –лейтенант в свободное время читал русские газеты, книги и слушал русские пластинки, восхищаясь величием культуры славян и всегда был в курсе последних событий на фронте и стране. Не было того дня, когда бы он, не присутствовал на допросах пленных, которые сдавались десятками и даже сотнями. Вот эти знания не один раз спасали жизнь нашей группе. Крамеру достаточно было выругаться русским матом, как у "большевиков" сразу же пропадал интерес. Эти слова подобно универсальному паролю имели магическое действие, и почти всегда это беспрепятственно срабатывало.
Так и сегодня, переодевшись в русскую униформу и маскировочные халаты, мы тащили связанного немецкого майора, инсценируя армейскую разведгруппу, выходящую из тыла противника. На отклики охранения с требованием пароля, Крамер, словно "Везувий", изрыгал такое количество бранных русских слов, что охрана смеялась. Видя наши уставшие и заросшие щетиной рожи и "подсадного майора" со связанными руками нас пропускали в тыл, обеспечивая новым паролем.
Порой мне казалось, что помогает нам Бог. Он прикрывает своей незримой защитой, чтобы вновь и вновь мы возвращались "домой" с огромной удачей.
Пробраться в тыл русских было не самым опасным. Опаснее всего было спрятаться, и выждать нужный момент, чтобы подкравшись, как пантера, броситься на врага и в мгновение ока нейтрализовать его. Нам везло –русские подойдя к городу не успели укрепить свои позиции. Только два дня назад в составе трех стрелковых полков и 48 стрелковой бригады они подошли по ротации перед наступлением. Измотанные переходом, а после боями местного значения, «Иваны» продолжали какое–то время еще штурмовать город. Наша авиация работала круглосуточно и имела такое преимущество, что "сталинских соколов" было почти не видать. «Юнкерсы» и «Фокевульфы» висели в воздухе постоянно, сбрасывая на головы большевиков не только бомбы, но и всевозможные бочки и даже куски железных труб. Дьявольским свистом они заставляли русских прятаться в укрытия. Вот в такой обстановке приходилось делать рейды по вражеским тылам, рискуя попасть в руки подходившего подкрепления, или же нос к носу столкнуться с боевым охранением, которое на лошадях перемещалось вдоль линии фронта.
–Крис, ты хочешь получить «Железный крест»,–спросил меня обер–лейтенант, что–то высматривая в бинокль.–Давай студент, пришел твой звездный час. Вон гляди идет какой–то русский по всему видно, что военный. Направляется на передовую!
Крамер, взял меня с собой, и двинулся по дороге навстречу, разговаривая со мной по –русски. Я вообще не понимал ни слова, но я играл свою роль, повторяя раз от разу одно слово «Да», которое я заучил почти без акцента. В наших действиях был определенный риск, но тогда мы уповали только на Бога, но и наудачу. В любой момент на дороге мог показаться разъездной дозор или проехать машина. Наша вылазка в тыл врага могла закончиться пленением или даже смертью. Хотя я знал, что за спиной были мои товарищи по –оружию и они в любой момент могли броситься на помощь и ввязаться в кровавую драку. Нервная дрожь трясла меня, словно травинку на ветру.
Крамер поравнялся с русским и просто попросил у него прикурить. Я стоял по правую руку, и постанывая, делал вид, что ранен.
«Иван» улыбался, старался шутить с Крамером. Он не подозревал, что мы совсем не те за кого выдаем себя. Русский достал мешочек с табаком и скрутив мне самокрутку. Он даже прикурил её для меня, сопереживая за "ранение" руки, которое было искусно замотано бинтами. Продолжая разговор, он расстегнув ширинку, и стал мочиться на обочину дороги. По выражению лица лейтенанта я понял, что этот русский не представляет для нас никакого интереса – он ничего не знает. Он только, что прибыл из госпиталя и направляется в расположение стрелковой роты 334 стрелковой дивизии, которая сосредоточилась севернее города.