- -
- 100%
- +
Он попрощался и ушел, пожав руку Крамеру.
–Господин обер–лейтенант, почему мы не пленили этого "ивана"? Удача сама плыла, нам в руки? –спросил я, удивившись с какой легкостью Крамер отказался от добычи.
–Студент, поймать хорошего русского, это, как поймать хитрую и умную рыбу. Этот сержант только, что прибыл из госпиталя, он ничего не знает о планируемых мероприятиях, и для нас он никакой пользы не представлял.
–Я думал, что мы уже можем возвращаться с "языком". Я тогда не знал я, что нас впереди ждут такие приключения, которые мне запомнятся на всю жизнь.
–Ты, обер–ефрейтор не спеши! Нам нужен, матерый. Ядреный комиссарище. Желательно, чтобы это был офицер штаба, а не сержант пулеметного взвода. С него, как с козла молока.
Я удивился, не поняв славянского юмора. Козлы ведь не дают молока. Лишь после того, как Крамер сказал о значении этой поговорки, я засмеялся.
–Да, с козла молока не надоишь. Хорошее выражение.
–Соображаешь, студент! Ты учи русский, нам же предстоит долгая война. Сам видишь –Гитлер, недооценил противника и это только начало нашего кошмара.
В тот момент я уже видел в глазах обер–лейтенанта странное разочарование и даже сожаление. Но шаг был сделан, а обратного пути у нас не было. В его голосе, в его интонации было видно и слышно, что он сомневается в победе Германии. Нет–это не была потеря боевого духа. Это было абсолютное знание психологии и повадок противника, с которым он прожил вместе долгие годы. И с которым имел возможность дышать одним воздухом. Это дорого стоило. Русские вопреки всем прогнозам фюрера, дрались за каждый дом, за каждую улицу, за каждый метр своей земли. Они умирали сотнями и даже тысячами. И мы чувствовали и знали, что они будут стоять до последнего солдата.
В то время я старался впитать в себя все то, что говорил мне Крамер. Я заворожено смотрел на этого бравого служаку, стараясь постигать нелегкую науку солдатской жизни. Позже эти знания не один раз спасут мне и моим товарищам жизнь. А сейчас, мы лежали в лесу, зарывшись в снег, и ждали своего часа. Пронизывающий до костей ветер нес снежную поземку, которая засыпала нас, скрывая от глаз недремлющего врага. По дороге в сторону линии фронта ехала легковая машина. Свет фар еле освещал дорогу впереди неё.
–Камарады, схема работы прежняя –наш "художник" тяжело ранен и еле передвигает ноги. Ганс, на прикрытие по левому флангу. Уве, идешь с нами. Сценарий банально прост –ты офицер, которого ведет полковая разведка. Я за старшего –работаем тихо!
Мы вышли метров за двести перед русской машиной. Впереди нас еле переставляя ноги шел Уве. Он бесподобно играл пленного офицера, скрывая под шинелью заряженный «Р–38». Следом за ним, изображая советских разведчиков, шли мы с Крамером, держа на мушке "подсадную утку". Я артистично ковылял, опираясь на импровизированный костыль. Это было необходимо, чтобы вызвать в душе "собратьев" сострадание. Наше оружие было наготове и нам было неизвестно, что на уме у того, кто ехал в машине. Когда легковушка подъехала к нам ближе, лейтенант поднял руку. Машина остановилась. Из открытой двери автомобиля показалась голова водителя, который спросил:
–Вы кто?
Обер–лейтенант Крамер, сказал чисто по–русски:
–Капитан Сергачев, полковой разведка 360–й стрелковой дивизии. Мы ведем немецкого языка в штаб. Во время выхода из немецкого тыла, "Фрицы" ранили молодого лейтенанта в ногу и руку. Ему срочно необходима перевязка. Он потерял много крови.
Внутри машины кто–то зашевелился. Водитель спросил разрешения и вышел на улицу. Уве, выстрелил из "Вальтера" шоферу в лицо. Кровь фонтаном вместе с мозгами брызнула на снег. Солдат умер мгновенно и повалился на дорогу, дергая ногами в смертельных конвульсиях. Обер–лейтенант Крамер, направив автомат на майора. Животный ужас охватил офицера штаба, и он беспрекословно подчинился. Вместе с Мартином Лидке я стянул убитого «Ивана» в кювет и присыпал снегом. На это ушло не более двадцати секунд.
–Студент, в машину за руль,–проорал мне Крамер.
Я запрыгнул в машину.
–Слушай внимательно Петерсен. От этого зависит, прорвемся мы или нет. Ты ведешь машину, я отвечаю на все вопросы охранения. Молчи и ничего не говори.
–Мы, что едем к линии фронта в город,–спросил я командира.
–Нет, студент, мы идем пешком и тащим за собой майора. Ты хочешь чтобы "Иваны" шли за нами на лыжах, чтобы отбить эту жирную русскую свинью?
Я знал, что вся местность вокруг города набита русскими. Здесь было сосредоточено, столько войск, что прорваться через линию фронта не представлялось возможным, но я верил командиру.
Тем временем, пока мы обсуждали план прорыва, наши камрады ушли по запасному маршруту, который был в планах отхода. Я тогда впервые испугался.
Крамер в отличии от меня, чувствовал себя, как в своей тарелке. Он был русский и немец в одном лице, и этот факт делал его не уязвимым. Я видел, как он изъял у советского майора все документы. Спрятав их во внутреннем кармане, он приказал мне ехать. Хладнокровие лейтенанта вернуло мне боевой дух и я обратив молитвы к господу, тронулся, полагаясь на командира, как на самого Бога.
–Так студент, за тем лесом через пять километров будет пост охранения. Подъезжаешь к шлагбауму и останавливаешься. Все вопросы решаю я. Твоя задача во время давить на газ и слушать мои команды,–сказал Крамер и тронул меня за плечо.
Майор, опасаясь за свою жизнь, рассказал обер–лейтенанту, все пароли, которые были в то время ему известны.
Подъехав к шлагбауму, я остановился. Сержант, держа автомат наготове, подошел, к машине и посветив через стекло, спросил:
–Ваши документы.
Крамер знал порядок проверки документов. Он дружелюбно улыбнулся, и подал их караульному.
–Тыловое обеспечение,–спросил он, развернув бумаги.
–У вас какие –то сомнения сержант, - спросил Крамер. –Разверните командировочное предписание. Мы в штаб –интендантская служба 108 дивизии.
–Пароль –спросил сержант, освещая машину фонариком.
–Яуза, –сказал спокойно Крамер.
–Угра, –ответил сержант, и вернул документы. –Сидор, открывай –документы в порядке,–крикнул он часовому и тот поднял шлагбаум. Я облегченно вздохнул и почувствовал, как по моей спине промеж лопаток пробежала струйка пота.
Советский майор даже не ожидал, что окажется в плену. До последнего момента он не верил в то, что попал в лапы немецкой разведгруппы. Страх за свою жизнь, который испытывал этот комиссар, заставил его сказать нам пароль. Машина, объезжая дозоры, приблизилась почти к самой линии фронта. До наших позиций оставалось около километра, и они были самыми опасными. Я думал, что Крамер прикажет мне давить на газ, но он молчал. Рывок на легковом автомобиле по минным полям без проходов и через линию обороны мог совершить только безумец.
Сделав инъекцию, сонным препаратом советскому майору, он перевел его в состояние глубокого сна.
Выскочив из машины невдалеке с полевым медсанбатом он, приказал мне молчать. Перебинтовав мне горло, он заставил меня прикинуться раненным в шею, чтобы избежать лишних расспросов.
Крамер был виртуоз разведки. Через двадцать минут, меня и русского майора санитары грузили в грузовую машину, чтобы срочно доставить в полковой лазарет. Я не понимал замысла командира, но всецело доверял ему.
Что было после, я вспоминаю с трудом.
Во время артиллерийской подготовки обер–лейтенант Крамер я и майор, оказались в полосе между двух огней. Минометчики нашего полка закидали территорию врага, дымовыми минами и нам удалось, под прикрытием пулеметов прорваться в первую линию обороны, волоча за собой связанного майора.
Было ли это чудо или нет, но я понял, что Бог любит смелых и отважных людей таких, как обер–лейтенант Крамер.
Трое суток ожидания тянулись, словно целая неделя. Крамер не находил себе места. Ганс и толстяка Уве, из рейда не вернулись. Через двое суток обмороженные и изнеможенные Мартин Лидке и Вильгельм перешли линию фронта в десяти километрах восточнее города в полосе действия 900 штрафного батальона, занявшего высоты возле деревни Саксоны. От них мы и узнали, как нелепо погибли наши камрады, подорвавшись на русской мине
–Кристиан, у тебя красивый подчерк оформи на наших парней карточки пропавших без вести. Нашим ребятам просто не хватило чуть–чуть везения. Они прикрывали нас, как могли до последнего, когда мы с Крамером прорывались на передовую.
Я тогда был молод и возможно совсем не представлял, в какую опасную смертельную игру был втянут весь народ Германии в какую опасную игру мы играли каждый день под обстрелом русских.
Несколько дней обер–лейтенант Крамер терзал себя. Каждый вечер, он перед тем, как пить шнапс, рассматривал именные жетоны и что–то бормотал себе под нос. Мне казалось он сходит с ума. Я наблюдал за Крамером и боялся, что он окончательно тронется, а вслед за ним начнем сходить с ума и мы. Через неделю, после рейда необходимо было вновь идти к «иванам». Крамер напился, как свинья шнапса. Вот тогда, он сказал мне:
–Студент –на кой черт сдалась нам эта война? Что мы делаем в этой стране? Мы каждый день теряем наших камрадов и конца этому не видно. Можешь отнеси каптенармусу жетоны. У меня больше нет сил, ждать парней. Приказ есть приказ. Я направляюсь в штаб. У нас новый командир дивизии, некий генерал Зицингер. Он сегодня принимает дивизию.
Нос к носу Я столкнулся с начальником штаба, подполковником Шванике. Я вытянулся перед ним по стойке смирно.
–Солдат,–обратился он ко мне.
–Я вас слушаю, господин, полковник.
–Я видел вас вместе обер–лейтенантом Крамером.
–Так точно, я подчиненный обер–лейтенанта Крамера,–ответил я, стараясь не дышать.
–Что вы делаете в помещении штаба,–спросил подполковник, стараясь приладить монокль.
–Я господин подполковник исполняю приказ обер–лейтенанта Крамера. Мне приказано передать каптенармусу списки погибших и пропавших без вести. Вот их документы и личные вещи.
–Солдат, а ваш командир сам не мог доложить, как это предусмотрено боевым формуляром!? Передайте ему, чтобы он…..
Разговор прервал телефонный звонок. Подполковник Шванике, указав мне на выход, подошел к телефону, который подал ему связист–ефрейтор. Уже на выходе, я услышал, как начальник штаба, вытянувшись по стойке смирно, стал с кем–то разговаривать.
–"Есть, есть! Так точно! Хайль Гитлер"!
Немного притормозив, я краем уха услышал ошеломляющую новость. Спустившись в подвал церкви, где была вотчина Крамера, я подошел к лейтенанту и без всякой субординации прошептал ему на ухо:
–Господин обер–лейтенант, на нашем участке фронта грядут перемены. Я только, что слышал, десятая бригада идет к нам на помощь. Возможно, что блокада будет прорвана, и мы сможем свободно вздохнуть. А может, нас отведут в тыл на ротацию. Новый генерал Зицингер, сегодня собирает весь офицерский состав для представления. Подполковник Шванике просил передать, вы лично должны были ему доложить о потерях.
–Старик Зицингер, меня возможно поймет! Он ведь боевой командир, а не берлинский служака из ставки. Приготовь мне горячей воды! Необходимо помыться, побриться и идти на аудиенцию к подполковнику Шванике.
Я поставил на печь кастрюлю со снегом и уже через двадцать минут из неё пошел пар. Постепенно подкладывая снег, уже примерно за час натопился довольно большой объем горячей воды. Крамер скинул с себя верхнюю одежду, обнажив спортивный торс. Все его тело украшали боевые шрамы, полученные за время всей войны.
–Что стоишь -поливай! –сказал он, держа в руке кусок французского мыла из старых запасов.
Я, зачерпнув ковшом воду, стал обливать лейтенанта горячей водой. Тот мылился, фырчал от удовольствия, смывая с себя пот и грязь фронтового быта. Я понял Крамер вышел из эмоционального штопора. Теперь на моих глазах он обретал второе дыхание. Минут через тридцать обер–лейтенант уже был готов. Лицо его светилось и от него слегка благоухало свежестью чистого тела и дорогого французского одеколона. Тоска в глазах сменилась искрой, которая горела, как после удачного рейда.
–Крис, как я выгляжу!? –спросил меня Крамер.–Я мог бы стать героем твоих картинок?
–О, господин обер–лейтенант, вы хороши, как новая рейхсмарка. С вас можно икону писать!
–Русские студент, тоже так говорят –хорош, как новый пятак!
–Так точно господин обер–лейтенант, –сказал я.
–Смотри –скоро тебе пригодится солдатский разговорник. Грядет время великих перемен. Впереди нас ждет лето. А где лето там тепло, там пляж, женщины и много шнапса. Ты, Кристиан, любишь женщин!? –спросил он, расчесывая волосы, глядя в осколок зеркала.
–Я девственник! У меня еще никого не было!
–О, да –вспомнил. Ты девственник,–сказал Крамер. иронично улыбаясь.
–Так точно, господин обер–лейтенант! Я еще не успел стать мужчиной.
–Дай бог дожить нам до теплых дней. Русские не смогут постоянно сдерживать напор нашей армии и уже скоро они далеко отойдут на Восток. Вот тогда мы решим твою проблему! В окрестных селах еще должны остаться хорошенькие фроляйн.
–А как, господин обер–лейтенант, приказ фюрера!? –спросил я, стараясь предугадать его ответ.
–Фюрер не следит по ночам –это привилегия Господа! Я же не буду об этом ему докладывать.
–Так точно, господин обер–лейтенант! –сказал я выпятив грудь, вытянулся в струнку.
–Вот и хорошо…
Крамер ушел в штаб, а я завалился на нары, мечтая о скором наступлении долгожданного тепла. Постепенно глаза закрылись. Я уснул, провалившись в мир сновидений и грез.
ГАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ЧЕРНАЯ ДЫРА
Крамер В полном молчании подошел к печи и присел на свой командирский «трон». Он закурил, и, глядя на огонь, бьющий из-под дверки, сказал:
–Камрады! От Суража до Усвят, русские пробили проход в нашей обороне и сдерживают его своими силами. По данным авиаразведки через этот «коридор», утекают войска большевиков, попавшие в наше окружение в районе Витебска. Из наших тылов через эту "черную дыру" выходят окруженные части и разрозненные боевые подразделения. Приказом нового командира дивизии генерала Зицингера нам приказано ночью выйти в направлении «коридора» и провести разведку с целью блокировать этот участок силами идущего к нам резерва. Нам предстоит встретить десятую бригаду 83 дивизии, которая должна развернуться с марша и прикрыть эту "калитку". На рубеже деревень Секачи Миловиды, Нивы - русские сдерживают проход по Витебскому тракту. Выходим ночью, силами двух стрелковых отделений. Движение осуществляется согласно боевого порядка. Приказываю: –в огневой контакт не вступать. Петерсен –от меня ни на шаг. Не хочу, чтобы твоя мать фрау Кристина, проклинала меня за то, что тебе русские оторвут голову. Ты еще нужен Германии.
–Есть...
–Я не хочу, чтобы ты, сдох на этой войне, – сказал обер –лейтенант. –Ты пока еще не воин! Ты творец, и, должен помнить об этом каждую секунду. Сегодня, нам предстоит пройтись по русским тылам. Ты если хочешь, можешь, остаться в гарнизоне, –сказал обер–лейтенант.
–Спасибо, но я пойду с группой. Если господу будет угодно, он не даст меня в обиду.
–Идиот! Ты молод и многого не понимаешь! Рано или поздно война закончится без твоего участия. А сегодня – я твой бог, и я хочу, чтобы ты, сохранил, свою жизнь ради твоего таланта. Я малыш, верю в твой разум!
По молодости я был немного наивен. Я не подозревал, что обер–лейтенант Крамер, уже был разочарован идеей фюрера захватить Россию. Он знал, что эта война, развязанная Гитлером, будет закончена полнейшей капитуляцией и крахом всей Великой Германии. Я чувствовал тогда, что он хотел, рассказать мне, о его мыслях, но я был молод и многого тогда не понимал. Я полагался на свой юношеский максимализм. Раз от разу в словах Крамера проскакивали нотки дикого, славянского бунтарства, но в открытую, высказывать эти вольные идеи он опасался. В каждой роте был свой информатор, носивший значок националистической партии фюрера на внутренней стороне солдатского френча.
В один из вечеров разведывательный отряд в количестве двух отделений, направились в очередной рейд по тылам русских. Командование решило перепроверить данные авиаразведки, чтобы на месте «по –живому» установить места сосредоточения большевиков. На лыжах сквозь февральскую метель мы скрытно вышли на окраину города, и слившись с окружающим фоном спустились к реке. Здесь под прикрытием берега, можно было незаметно двигаться вдоль реки.
В то время, линия обороны проходила по самому центру Дюны. С одной стороны располагалась наша линия обороны, с другой стороны окапались "иваны". Большевики стояли узкой полосой от деревни Разуваевка до деревни Секачи. Именно в этом месте они блокировали подходы к городу и простреливали всю дорогу, которая шла из Витебска. Рельеф был сложным: с западной стороны города большевики не старались наступать. Им еле–еле хватало сил, чтобы сдерживать натиск десятой стрелковой бригады, которая подпирала со стороны Суража.
Короткими перебежками по заснеженному льду реки мы вышли на рубеж Нижних Секачей. Именно здесь было самое узкое место в обороне русских, где мы могли перейти линию фронта и скрыться в пресловутом большевистском коридоре. От пребывания в глубоком снегу маскировочные халаты покрылась льдом. Они затрудняли движение, и этот факт перед природой и стихией был неоспорим. Впереди было тридцать километров марша по таким чащобам, по которым могли перемещаться только русские медведи. Это был самый стык двух армий армии «Центр» под командованием генерала –фельдмаршала фон Клюге и армии «Север», под командованием генерала –фельдмаршала Георга фон Кюхлера. Именно на этом куске в сорок километров на рубеже группы армии «Центр» по лесам и болотам, русские устроили этот коридор, и спокойно перемещали выходящие из окружения войска,обозы с оружием и провиантом для партизанских отрядов.
Нам была поставлена задача пройти лесами почти до самых Усвят и нанести на карты оборону русских. Тогда вся правая сторона реки была занята врагом. Приходилось пробираться в тыл к «иванам», минуя передовые и авангардные сторожевые кордоны. Во время перехода через реку в районе деревни Верховье, мы совершенно случайно повстречались с русской снайперской группой. Русские шли в белых маскхалатах на лыжах в нашу сторону. Их было пятеро. Три снайпера и боевое прикрытие с автоматами. Обер–лейтенант Крамер, заметил их в свете Луны, когда они были в двухстах метрах от нас. У нас было время окопаться в снегу, чтобы в нужное время неожиданно предстать перед врагом. Командир поднял вверх правую руку, что означало готовность к рукопашной схватке. Мы достали ножи. Сжавшись, словно устрица, я с головой нырнул в снег, чтобы по сигналу командира бросится в рукопашную схватку. Все предрассудки остались в прошлом. Я почувствовал тот азарт, который чувствует настоящий мужчина перед тем, как броситься на врага.
–Вперед, – закричал Крамер.
Он первым же ударом вскрыл горло идущему в авангарде "Ивану". Его ноги подкосились. Кровь хлынула их артерий, фонтаном обагряя снег.
Что было дальше, я помню плохо. Помню - суровые лица поросшие щетиной. В их глазах не было страха. В их глазах была ненависть и презрение к нам и к смерти. Русские бились отчаянно. Несмотря на усталость, они нашли силы, чтобы впятером противостоять двум отделениям наших парней. Изначально исход рукопашной схватки был предрешен. Дрались молча. Ни единого выстрела. Ножами прикладами карабинов и кулаками мы свалились в свару. Русская группа старалась сдержать наш натиск. Встав спинами друг к другу они завертели свою кровавую карусель.
Схватка была скоротечной. Я до сих пор с ужасом вспоминаю, до какой нечеловеческой злобы может война довести обычного человека. Бросившись в кучу, я мгновенно получил прикладом русского автомата в лицо. Черный провал небытия, в который мне довелось свалиться, сохранил мне жизнь. Я не видел боя. Очнулся я лишь тогда, когда обер –лейтенант Крамер бил меня ладонями по щекам, приводя в чувства.
–Очнись студент! Очнись,–говорил он, растирая снегом разбитое в кровь лицо. После порции нашатыря, который мне подсунули под нос, я вернулся к жизни. Размытое изображение стало набирать резкость, и наконец–то я вернулся в реальный мир.
Голова ужасно болела. Придя в чувство, я осмотрел на место боя. Ничего необычного не было –война есть война. Но то, что я увидел, надолго врежется в мою память и будет напоминать мне все годы моей жизни.
Среди окровавленного снега в неестественных позах лежали тела семи убитых человек. Было видно - русские дрались до последнего. И до последнего умирали на этом холодном ледяном поле брани, как настоящие солдаты. Больше всего мое сознание поразила картина, которая застынет в моей памяти образом истинной воинской доблести. Пробитый кинжалом русский солдат, в самый последний момент жизни, успел вцепиться зубами в глотку обер–ефрейтора Мартина Лидке. Из последних сил, он словно дикий зверь, перегрыз ему горло. Все лицо большевика было в крови. Так и лежали они, обнявшись, словно братья. Побратимы войной – они в тот миг перестали быть врагами, разделив на льду Двины, славой и подвигом нелегкую солдатскую судьбу. Был ли Бог в их сердцах, и с какой верой они приняли смерть, было мне тогда неизвестно.
Обер–лейтенант Крамер, качаясь от усталости, присел рядом. Он приказал собрать жетоны, оружие и личные вещи наших парней. Меня бил жуткий озноб. Руки и все тело тряслось не от холода, а от нервного напряжения. Голова кружилась, а лицо заплыло огромной гематомой, которая скрыла мой глаз. Крамер спросил меня:
–Ты малыш, наделал в штаны? С дебютом тебя, ты убил своего первого русского. Ты видел это...
Сквозь гул в ушах, не понимая его голоса, я одним глазом смотрел на командира, но почему-то снова и снова видел, как русский вгрызается в горло Лидке.
–Лидке! Мартин Лидке! Он умер страшной смертью. Я видел своими глазами. Русский, схватил его зубами за глотку. Он вырвал ему кадык, но я ничего не смог сделать! Я не мог ему помочь...
Постепенно слух начал возвращаться, и я отчетливо услышал, как совсем рядом плачет Шнайдер. Он ползал по снегу и красными от крови руками что–то искал.
–Мы никогда не сможем победить этих русских, –верещал он.
–Что ты ищешь,–спросил обер–лейтенант Крамер, наблюдая за бойцом, потерявший разум.
–Часы! Часы! Отец подарил мне дорогие швейцарские часы. Что я кажу ему, когда вернусь домой.
–Петерсен, смотри на идиота. Он думает, вернуться домой с часами. Он думает, что он выживет в этой мясорубке. Иваны умирая, рвут нам глотки! Это какое–то безумие! Мой разум не в состоянии переварить,–сказал Крамер.
Я обтер от крови снегом лицо и слегка пришел в себя. Я мог видеть только один глазом. Мне приходилось прикладывать снег к лицу, чтобы хоть как-то приостановит рост опухоли.
–Что свинопасы, наложили в штаны? Пятнадцать гаденышей не смогли справиться с семью русскими – позор! Пять минут даю вам, чтобы привести себя в порядок,–сказал обер–лейтенант. –Убитых похоронить...
–И, русских тоже,–спросил ехидно пулеметчик Альфред Винер.
–И, русских тоже,–ответил Крамер, сплевывая сгустки крови. –Они более достойны того, чтобы со всеми почестями быть преданными земле. Это настоящие воины, а вы – стадо жирных свиней.
–Господин обер–лейтенант, я русских хоронить не буду. Пусть их хоронят большевики,–сказал снова Винер и закурил.–Земля господин обер–лейтенант, промерзла на два метра. Мы будем рыть её до самой весны.
Камрады молчали. Ни кто не проронил, ни слова. Каждый понимал, что война с русскими это не прогулки по Елисейским полям в Париже. Мы должны были это принять эту реальность и жить теперь с ней дальше, ощущая спинным мозгом, что и наша солдатская судьба может в любой миг быть не менее трагичной, чем у Мартина.
У меня до тошноты болела голова. При виде изобилия крови на льду, я не выдержал, и меня вырвало. Организм отверг утренний завтрак, подсказывая мне, что сотрясение мозга это уже боевое ранение. Несколько минут меня рвало, как проклятого. Я не мог подняться даже с колен. Тело настолько ослабло, что я упал и потерял сознание. Что было дальше –я не помнил.
Очнулся я тогда, когда Крамер с камрадами уже стучали в дверь ближайшей русской хаты, распугивая всех жителей деревни.