- -
- 100%
- +
И поначалу Вирджиния плакала, сопротивлялась, говорила, что она нечаянно разбила тарелку, которая выскользнула у неё из рук, или что ненамеренно оставила крошечное пятно от кофе на столе. За любой такого рода прокол, с точки зрения, естественно, Эдмонда Кёртиса, он обращался с ней совершенно изуверским способом, с особым гедонистическим наслаждением нанося ей многочисленные побои и называя её так, как не назвал бы ни один добропорядочный муж.
Потом Джина постепенно привыкла к такому обращению с собой, позволяя этому, извините за выражение, ублюдку делать всё, что тому заблагорассудится. Ещё в первые два года их совместной жизни после свадьбы Вирджиния мечтала об их общем ребёнке – она очень хотела родить сына, такого же, как и она, светловолосого мальчика с прекрасными серыми глазами, обладающими невероятной мягкостью взгляда. Но потом ей пришлось отказаться от этой идеи, поскольку она не собиралась рожать от самого настоящего тирана и затем подвергать ребёнка опасности, обрекая того на несчастную, беспросветную жизнь. Впрочем, и сам Эдмонд особо не настаивал на этом. Он хотел издеваться над ней вдоволь, и лишние свидетели ему были не нужны. Издевательство над практически беспомощной женщиной будоражило его воспалённое сознание и доставляло ему максимальное удовольствие, а может, и удовлетворение, получаемое столь изощрённым способом.
Вирджиния в течение семи лет продолжающихся побоев и истязаний перестала всерьёз воспринимать себя – как человека, как личность. Жертва стала искать палача, что называется. Она превратилась в вечную жертву своего садиста-мужа. У тех, кто знал об этом (а знал много кто, поскольку постоянные синяки на лице красноречиво об этом говорили), создавалось впечатление, что Джина не хочет ничего менять в своей жизни и что ей было бы очень некомфортно расставаться со статусом жертвы, поскольку в противном случае ей пришлось бы предпринимать какие-то экстраординарные действия. На самом же деле она оказалась в страшной ловушке и была вынуждена терпеть эти издевательства.
Однако, в конце концов, её почти что бесконечному терпению пришёл конец. Случилось это весьма неожиданно, как для неё, так и для ошеломлённого муженька, который просто поверить не мог, что он лишился своего поистине любимого дела – а именно нанесения побоев. В Рождество 1978-ого года они сидели за праздничным столом друг напротив друга и молча трапезничали, наслаждаясь ароматом старательно приготовленной целой индейки.
Стол был накрыт ею настолько шикарно, что она насмотреться не могла на великолепие праздничной сервировки. Ослепительно белоснежная скатерть с изумительным рельефным рисунком, сверкающие бокалы, украшенная люстра… И всё было более-менее нормально.
Но стоило ей случайно сказать что-то невпопад, как тут же она получила от мужа оглушительную оплеуху и от сильного удара свалилась вместе со стулом вниз. При падении Вирджиния выронила наполненный почти до краёв бокал красного терпкого вина, которое разлилось на чистой скатерти, задрызгав всё вокруг, и частично вылилось на пол. Бокал же, купленный ею за двадцать долларов, разлетелся вдребезги. Осколки валялись всюду, и большим удивлением было то, что они никак не зацепили Джину, лежавшую неподалёку.
От охватившего её безудержного отчаяния она громко, отрывисто разревелась и прикрыла лицо руками, продолжая беспомощно лежать на полу и пытаясь прийти в себя после удара по щеке, с которой вытекла небольшая капелька крови, плюхнувшаяся на кафельный пол. В ушах у неё стоял пронзительный звон, как от нервного срыва, так и от очень хлёсткой пощёчины.
Эдмонд сидел молча и как ни в чём не бывало продолжал есть, безмятежно запихивая себе в рот куски мягкого и тающего во рту индеечьего мяса. Он, издевательски ухмыляясь, смотрел на её растрёпанные по полу волосы и растерзанное, измученное лицо, покрасневшее то ли от стыда, то ли от смятения, то ли от гнева… Эдмонд находил показавшееся ему зрелище весьма забавным и интересным, вызывающим определённый восторг и стоящим тщательного изучения психологами и терапевтами в научных целях.
Он считал, что и это ему сойдёт с рук, а потому особо и не беспокоился, чувствуя себя абсолютно безнаказанным и где-то бесстрашным. Ну, порыдает, поизображает из себя чёрт знает что, а потом успокоится и вернётся на место. Ничего другого ей не остаётся. Стерпит и в этот раз. Готов поспорить на сотню баксов.
Внезапно Вирджиния стихла, усевшись на полу, однако ещё продолжала всхлипывать от хлынувших слёз и соплей. Эдмонду это показалось достаточно странным, но тем не менее он оставался на месте, жадно расправляясь с праздничным блюдом. Вирджиния быстро обтёрла мокрое лицо рукавом своего светло-красного свитера и принялась стремительно подниматься с пола. Она, встав на ноги, немедленно бросила в его сторону свой явно недовольный (это ещё было мягко сказано!) взгляд, который буквально вонзился в глаза Эдмонду Кёртису. Тому очень это не понравилось, и он стал отговаривать её от того, чтобы она так пронзительно и враждебно смотрела на него.
– Тебе, что, не понравилось, как я тебя воспитываю, делая тебя лучше и превращая в человека? – вполне буднично спросил он, пребывая в некотором нескрываемом раздражении.
Сейчас он перестал есть, дожевав последний лежавший на тарелке аппетитный кусок восхитительного мяса, и принялся внимательно глядеть на жену, которая неспешно двинулась в его сторону. И Эдмонд понятия не имел, что же это всё-таки означает.
А означало это то, что Вирджиния истратила последние капли своего долгого терпения. Она вспомнила, как старательно приготавливала стол и как всё в миг было испорчено придурочным муженьком, которого она ненавидела от всей души. То, что сделал он сейчас с ней, было непросто отвратительным и недопустимым, а максимально вызывающим и возмутительным до глубины души. Эдмонд своим ударом и тем более дальнейшим поведением всколыхнул какую-то внутреннюю её часть. Это он сделал совершенно зря.
Настолько ошеломительный поступок мужа вызвал в глубинах её подсознания настоящий ад. Условные черти принялись бегать туда-сюда, разогревая чугунный котёл. Она погрузилась в непреодолимую ярость. Её лицо стало багроветь и наливаться кровью. Вирджиния ускорила шаг, всё ближе и ближе подходя к нему.
– Узнаешь сейчас, насколько мне понравилось! – ответила она Эдмонду с разгневанным лицом.
Ничего не понимая, тот попытался выяснить, что она такое задумала. Только открыв рот, он тут же получил бутылкой вина по голове и распластался на столе.
– Ах ты, тварь! – завопил он, брызгая слюной, и схватил её за руку, дёргая на себя. – Да что ты себе позволяешь! Я так тебя отделаю, запомнишь на всю жизнь!
Но уже её было не остановить. Его крики и обхват жилистой крепкой рукой нисколько не испугали Джину. Наоборот, она стала ещё более уверенной в себе. И потому стала быстро отбиваться от его мерзких рук, колотя со всей злости Эдмонда по спине. Она осознавала, что если сейчас не нейтрализует его, то тогда он жестоко начнёт её избивать до обморочного состояния, а потом её жизнь просто закончится, поскольку, вероятно, Эдмонд сделает всё, чтобы она никогда не сбежала от него.
Да! Она собиралась сбежать от него наконец уже! Куда угодно, только лишь не быть рядом с ним! Вирджиния устала терпеть его выходки и издевательства. Всё, её терпению пришёл бесповоротный КОНЕЦ! И в данный момент было необходимо хорошенько отделать этого придурка, пока он не успел набрать силу, чтобы остановить её.
Эдмонд до сих пор продолжал удерживать её одной рукой и при этом высвободил вторую руку, чтобы зажать Вирджинию в крепкие, удушающие объятия. Она, брыкаясь с истеричным воплем, немедленно схватила нож и, особо не прицеливаясь, воткнула его остриё прямо ему в ладонь. Нож вонзился как в масло, пройдя через мягкую плоть. Лезвие ножа проткнуло его правую ладонь насквозь. Из отверстия, проделанного ножом из нержавеющей стали, заструилась тёплая кровь, которая стала заливать скатерть и одежду Эдмонда. Тот, оторопевши посмотрев на руку, неистово заорал от пронзающей режущей боли, проходящей от самого запястья до плеча. Рука ужасно онемела и ослабла. Но из последних сил он продолжал удерживать Вирджинию левой рукой.
– Вот же дрянь! Ты мне проткнула ладонь, стерва! Ничего… ты поплатишься. Серьёзно поплатишься, будь уверена! – стал ещё сильнее осыпать её угрозами Эдмонд.
– Я больше не дам тебе ударить себя, слышишь?! Чёртов подонок! Больше ни одного избиения! Всё, с меня довольно… я соберу вещи и уйду от тебя. Раз и навсегда!
– Нет, никуда ты не уйдёшь! Я тебе не позволю! – злобно причитал Эдмонд, сжимая ей руку в попытке сломать. – Ты всегда будешь принадлежать лишь мне!
Вирджиния поняла, что ей не вырваться просто так из его руки, и тогда свободной рукой занесла свой кулак ему прямо в челюсть. Та с хрустом искривилась пополам, и Эдмонд от сковывающей боли невольно ослабил хват. Тогда Джина резко дёрнулась от него и сумела таким образом вырваться. Эдмонд по инерции свалился на пол вслед за её отстраняющейся рукой.
– Не уйдёшь никуда! Ты не можешь! – отчаянно взревел он, пытаясь подняться с пола.
– Я решила, что ноги моей здесь больше не будет. И раз я решила, значит, так оно и будет… – уже более сдержанно говорила Вирджиния, хотя и с тревогой в голосе, поскольку видела, насколько стремительно её муж вскакивает на ноги. Муж, у которого на лице читалось непреодолимое желание убить её особо жестоким способом. Его жуткий взгляд пугал едва ли не больше, чем его стремительный подъём с пола.
Она быстро попятилась назад, отходя от надвигающегося на неё Эдмонда, лицо которого исказила мерзкая гримаса, с которой он походил на монстра из фильмов ужасов. Он и был монстром, но до сего момента лишь внутренне, а теперь ещё и внешне – моральное уродство окончательно вылезло наружу.
Шёл он не так резво, как это было обычно, поскольку сказывалась невыносимая боль в руке, которая изнывала от нанесённой раны, и сказывалась сломанная челюсть, кость которой неестественно выпирала под кожей, сквозь которую просматривалась бледная оконечность кости.
Эдмонд решил напрыгнуть на неё с целью свалить с ног. И он, слегка раскачавшись, всё же прыгнул. Она закричала в этот момент от ужаса, стараясь отбежать ещё дальше. Он набросился на неё, схватившись руками за её чёрную юбку. Вирджиния с большим трудом удержалась на ногах, отчаянно уцепившись двумя не очень сильными руками за косяк дверей.
– Нееет! – торжествующим голосом прохрипел Эдмонд, пытаясь притянуть её к себе, дёргая за край юбки. – Я всё же остановлю тебя!
Джина при помощи каких-то невероятных трюков сумела выскочить из юбки, которая осталась в сжатой накрепко руке мужа. Он отчаянно закричал и бросился опять следом за Вирджинией. Но та не растерялась и, схватившись за ручку двери, захлопнула её, а потом тут же закрыла дверь на замок. Дверь захлопнулась прямо перед носом у Эдмонда, ударив его по подбородку.
– Ах ты, шалава! Доберусь я до тебя! – он принялся биться плечом в дверь, стараясь пробить в ней широкую брешь.
Но дверь эта была выполнена из плотного бука, пробить который было довольно сложной задачей, отнимающей много времени. Достаточно много, чтобы Вирджиния успела взять с собой всё необходимое, включая паспорт, водительское удостоверение, кошелёк с двумя кредитками, а также, конечно, купюрами по десять, двадцать пять и даже пятьдесят долларов; сбежать из дома; пройти к гаражу и завести машину.
Пока Джина судорожно, с трясущимися от убийственного ужаса руками всё это проделывала, Эдмонд пробил отверстие в двери и просунул руку, чтобы открыть её. Когда она сидела в машине, крутя ключом зажигания в стартере и буквально молясь, чтобы та только завелась как можно скорее, он пробрёл по коридору к прихожей и вышел на крыльцо… с ножом в руках.
Услышав до боли знакомый рык двигателя новенького Ягуара, Эдмонд пробежал по четырём ступеням вниз и поскакал рысью в направлении гаража. На его искажённой физиономии появились проблески зловещей садистской улыбки. Ну, сучка, сейчас ты огребёшь по полной программе! Подумал он, бросаясь чуть ли не под колёса всё ещё заводящемуся Ягуару.
– Господи, ну давай уже, пожалуйста! – жалобно простонала она, тихо рыдая от охватившего её психоза и чудовищной, беспросветной безнадёги. – Господи, умоляю тебя, ПОМОГИ МНЕ! – обратилась она уже от отчаяния к Богу, пока в машине вхолостую пытался завестись двигатель.
И спустя от силы секунд пять произошло какое-то невероятное чудо… Резвый мотор у машины так громко взревел, что Эдмонду пришлось заткнуть свои уши, не вынося этого шума. Он слегка посторонился. Когда он увидел через прозрачное окно Джину на водительском месте, то немедленно подбежал и принялся разбивать окно с целью запихать свою руку внутрь салона, чтобы уже окончательно решить вопрос с Джиной. Эдмонд представлял, как он будет её душить и как она будет задыхаться, выпучивая глаза от страха.
Вирджиния, продолжая истерично кричать, вдавила со всей силы правой ногой на газ, и машина вырвалась с рёвом и треском на дорогу, награждая Эдмонда клубами пыли и удушающего запаха дизеля. Тот ошарашенно отстранился, кашляя от диоксида углекислого газа. Однако, несмотря ни на что, Эдмонд быстро пробежал, стараясь нагнать удирающий в предрассветные сумерки автомобиль.
Он споткнулся обо что-то твёрдое и упал прямо перед капотом поворачивающей задом машины. Эдмонд, словно волк, долго и протяжно выл, распластавшись на выездной дороге. А Ягуара к тому времени, как он поднял голову, уже и след простыл. Теперь он лежал на асфальте, пытаясь признаться себе в том, что, по сути, проиграл, позволив жене сбежать. Полчаса ещё он, перевернувшись спиной на прохладный бетон, глядел на звёздное, частично озарившееся светом небо. Затем неохотно поднялся и побрёл к дому, размышляя, что делать дальше.
Джина тем временем мчала по трассе на север, отдаляясь от городка Колорадо-Спрингс, в направлении Денвера. Она рьяно давила на газ, проезжая на максимальной скорости. На ней не было лица. Слёзы рекой стекали из её глаз, сквозь которые всё выглядело как в тумане. Но Джине это никак не мешало вести машину на скорости в сто двадцать миль в час. Видимо, она это всё проделывала машинально, поскольку в этом была необходимость. В здравом уме и твёрдой памяти она никогда бы не стала так делать. Ещё не было за ней замечено любви к рискованной скоростной езде, как в гонках Формулы-1.
Лицо её было осунувшимся и побледневшим. Ей при этом было невыносимо тоскливо. Она не знала, куда ей сейчас лучше всего направляться. Редко она выезжала дальше своего штата, а потому думала сначала остановиться в Денвере. Он меня там точно найдёт, я уверена, что Эдмонд будет разыскивать меня, чтобы отомстить. Ха-ха, его ещё, похоже, никто так не унижал. Я рада, что именно я это сделала, а не кто-то другой. Горжусь собой, что смогла вырваться наконец из этого гнусного бесконечного кошмара… Нет, в Денвере нельзя останавливаться. Иначе завтра же он догонит меня и убьёт. Связей-то у него как грязи. Много есть тех, кто готов будет ему помочь в поисках меня… Я двинусь на север, пересеку границу с Вайомингом, а там дальше видно будет.
Она вновь тихонько зарыдала, делая горестное лицо. Но к тому моменту она уже фактически взяла себя в руки, даже несмотря на тяжёлое психоэмоциональное состояние. Не дай бог какой-либо женщине пережить такое. Однако, Вирджиния понимала, что будет по-прежнему жить в страхе из-за преследования со стороны безумного мужа. Она, конечно, хотела официально оформить развод, но такой возможности, увы, у неё просто не было. Поэтому приходилось скрываться, чтобы не быть зверски убитой. Поэтому всё самое страшное могло быть ещё впереди. Вирджиния прекрасно осознавала, что опасность ещё не миновала, и оставалось только бороться за физическое выживание. В прямом смысле.
Она через Денвер проехала сто пятьдесят семь миль, прежде чем подъехала к шоссейной развязке возле Шайенна, города у границы со штатом Вайоминг. Вирджиния перед развязкой притормозила, думая, куда ехать дальше. Если она поедет на север, то муж с лёгкостью догадается, где её искать, а если… она свернёт на восток, то тогда ей придётся ехать по неизвестной ранее дороге. К сожалению, карту она с собой не взяла, приходилось ориентироваться по памяти.
Ей выбор дался тяжело, но когда она сделала его, то ей стало гораздо легче. Она всё-таки выбрала поворот направо и поехала в направлении Небраски. Как ей думалось, эта дорога должна была привести её к Омахе. Там, слава богу, её никто не знал, а потому Джина посчитала Омаху вполне неплохим вариантом, по крайней мере, на некоторое время. Главной проблемой, естественно, было, где ей, собственно, остановиться, но, в конце концов, она сняла номер в местной гостинице, чем быстро разрешила эту проблему.
Машину ей пришлось продать какому-то местному жителю, чтобы особо не светиться из-за неё. Хотя у продажи была и вторая сторона медали – её могли вычислить из-за этой сделки (однако покупатель заверил её в том, что это всё останется в тайне). Но лучше избавиться от машины, затаившись неподалёку, чем не избавиться от неё вовсе и в итоге всё равно нарваться на проблемы.
Несколько месяцев Вирджиния Кёртис прожила в Омахе, пока её не обнаружили агенты богатого мужа, нанятые с целью найти её и любой ценой выкрасть, а после вернуть Эдмонду как какой-нибудь затерявшийся товар. Ей чудом удалось покинуть Омаху и уехать подальше на север. А вернее, на северо-восток, где временно осела в Миннеаполисе. Было это жарким августом 1979-ого года.
И там вскоре, через полгода, настигли её люди мужа. И оттуда ей пришлось бежать. Так она и скиталась по центральной и северо-западной Америке ещё один год с лишним. С февраля 1980-ого по апрель 1981-ого года она продолжала переезжать с места на место, всячески избегая встречи с этими агентами.
Эта упорная борьба так и продолжалась бы, если бы Вирджиния не оказалась по воле судьбы в Вест-Хэмпшире, о котором ничего и никогда не слышала до того дня, когда, проезжая в западном направлении от Биллингса, натолкнулась на надпись на указателе, извещавшую о том, что если свернуть направо на съезд, не доезжая трёх миль до Бозмена, то можно очутиться в некоем Вест-Хэмпшире.
Её этот город очень заинтересовал, причём она сама не могла внятно объяснить, по какой, собственно, причине она решила остановиться в этой Богом забытой глухомани с населением в несколько тысяч человек. Вирджиния оказалась весьма прозорлива, когда решила, что здесь её искать не будут. Вряд ли эта идея придёт в скудоумную голову наглухо отъявленного мужа-садиста. Мозгов ему не хватит на это.
В общем, как бы там ни было, ею был сделан весьма мудрый выбор. Последние пять лет очень красноречиво об этом свидетельствовали. Здесь, в Вест-Хэмпшире, она обрела какой-никакой покой, которого ей так не хватало на протяжении двух с половиной лет постоянных переездов.
Впрочем, именно история с её невменяемым мужем, постепенно превратившимся в самого что ни на есть кровожадного зверя, оказалась для Вирджинии весьма показательной. Этим-то и объясняется тот факт, что она не заводила никаких новых отношений с другими мужчинами, пока жила в Вест-Хэмпшире. Поэтому к каждому из мужчин, которых она встречала здесь, она относилась с некоторым недоверием, не позволяя им даже делать какие-то реверансы в сторону серьёзных отношений.
Но грубо она обошлась с Джеком Уоллесом не потому, что тот намекал на что-то эдакое, а потому что она пребывала вчера в не очень хорошем расположении духа, поскольку работы в понедельник было слишком уж много. А когда Джек заявился в пекарню, наведя шороху своим внезапным появлением в городе, то она уже вышла окончательно из себя, причём настолько, что у неё повалил самый настоящий пар из ушей. Именно поэтому Вирджиния чувствовала себя очень виноватой перед ним. Она-то знала, что известный писатель, наведавшийся сюда, просто попался ей под горячую руку. Вот и всё. А потому она считала, что поступила очень нехорошо. Тем более по отношению к мужчине, которого она видела впервые и который не сделал ей ничего дурного.
5
– О, неплохой товар, кстати! Прямо отменный! – радостно пробормотал Альфред Флетчер, сидя в своём рабочем офисе, что был на углу Даллас-авеню и Форест-Хилл-стрит. Он был просто на седьмом небе от счастья, когда посмотрел на стол.
Напротив него стоял торговец Лив О'Брайен, положивший перед мистером Флетчером четыре небольших свёртка с одним узнаваемым белым порошком. Альфред с любопытством подался вперёд, принявшись скрупулёзно рассматривать привезённый товар, чтобы убедиться в качестве.
Началось его тёмное увлечение около десяти лет назад. Тогда в компании своих вечно гуляющих по злачным местам друзей он впервые попробовал на вкус белое вещество. Ему в первый раз кокаин не зашёл, а даже и оставил очень неприятное впечатление. Но потом… он внезапно почувствовал, что не может отказаться от наркотика. Флетчеру хотелось пробовать его раз за разом и всё больше и больше. В течение первых двух недель он плотно подсел на кокаин и стал от него серьёзно зависеть.
Так господин Флетчер познакомился с О'Брайеном, который уже давно специализировался на клиентах из северо-западных штатов.
О'Брайен договаривался по тайному каналу на чёрном рынке о доставке белого рассыпчатого вещества из Боготы в Солт-Лейк-Сити. Оттуда уже по заказу Альфреда Флетчера на грузовике, замаскированном под фургон для развозки стирального порошка, доставлялась наркота в Бозмен, откуда её заказчик забирал уже самостоятельно.
Этот канал наркоторговли никак не перекрывался, поскольку у окружного шерифа Джерарда Купера был здесь, разумеется, свой коммерческий интерес (куда же без этого). Он неплохо наваривался на этом тёмном бизнесе, беря деньги за хранение молчания. А то ведь можно и в тюрьму попасть, если вовремя не дать на лапу. Кому же понравится, когда его сажают? Таким образом дополнительно к своему доходу ушлый окружной шериф зарабатывал до трёх тысяч долларов в месяц, что само по себе было уже неплохо.
Впрочем, этим же самым занимался предыдущий шериф, однако тот не брал грабительских процентов с тех, кто желал оставаться в тени. Но основная фишка была в том, что постоянными, если можно выразиться, клиентами у Купера были лишь три человека. А остальные попали в немилость и вскоре распрощались со свободой. Таким образом, шериф отсеял ненужных и совершенно лишних свидетелей. Да и это позволило ему стать в определённом смысле монополистом, взяв на себя функции единого покровителя.
Одним из таких клиентов был и Альфред Флетчер, который исправно платил ему проценты за молчание. Они неплохо так сдружились за последние четыре года. Схема продолжала работать без сбоев… Разве что этот чёртов коп-неудачник Лэнгли мог помешать всем его планам. Ведь же не отстанет от него, нет, никак не отстанет этот констебль. Будет рыскать вокруг да около, чтобы только выяснить, где, как и когда поступают наркотики в город, а главное, для кого именно они были предназначены.
В июне 1985-ого года, то есть за год до описываемых событий, помощнику констебля Флемингу подвернулась на глаза удивительнейшая и совершенно необъяснимая сцена, от созерцания которой у него широко распахнулись глаза и чуть ли не буквально отвалилась челюсть.
В тот чуть дождливый день Макс находился на дневном дежурстве и патрулировал улицы на своей покорёженной жизнью служебной машине, объезжая довольно-таки криминогенную Ланкастер-стрит. Аномально криминогенную. И этому было логическое объяснение. Ведь столько развлекательных и увеселительных заведений располагалось на этой улице, что уму было непостижимо! Так вот, он заметил у поворота с Даллас-авеню подозрительно незнакомую машину. Это здорово насторожило Флеминга. Он ведь хорошо запоминал встречающиеся в городе машины и никогда ещё не видел столь древнего кадиллака.
Явно эта машина используется в каких-то грязных целях. По-моему, это довольно очевидно. Да ещё и эти заляпанные песком номера! Надо бы пробить эту машину по базе данных… Стоп! А это что ещё за ерунда? Вон там, на заднем сиденье слева? Макс Флеминг своим зорким взглядом сразу заметил лежащую в салоне машины подозрительного вида коробку, напоминающую те самые коробки, в которых хранится взрывчатка.
О, чёрт… Это всё очень дурно пахнет. Нужно, похоже, проверять прямо сейчас эту машину. Пожалуй, сам это сделаю. Помощник констебля вышел из машины и прошёл к кадиллаку 1970-ого года выпуска, что стоял у тротуара. Внимательно изучив странную коробку, Макс Флеминг связался по рации со своим боссом и доложил о подозрении на наличие взрывчатки в старом, напоминающем консервную банку автомобиле, припаркованном на обочине у Ланкастер-стрит.