- -
- 100%
- +
Тихонов считался более универсальным оперативником в этом отношении, он внушал доверие как женщинам, так и мужчинам – скромный, спокойный, обаятельный. Негласное разделение обязанностей по половой принадлежности устраивало обоих. Трофимов любил покрасоваться и совмещал приятное с полезным, встречаясь с агентессами. Тихонов предпочитал интеллектуальное общение, игру позиционную, что с агентами, что с противниками. Жаль, не всегда удавалось вступить в прямое противоборство. Когда дело доходило до встречи лицом к лицу с предателем, на первый план выходили следователи КГБ.
– Да вот, решаю дилемму: успею сегодня смотаться на дачу к своим или нет. – Тихонов затушил сигарету в тяжелой металлической пепельнице.
Он чувствовал себя вымотанным, а все еще только начиналось. Сергей поехал все-таки в московскую квартиру, с унынием представляя, как там пусто и душно. Целый день окна заперты из-за того, что на стеклах датчики охранной сигнализации – полоски фольги, которые трехлетний Лешка повадился сковыривать с окон. Юный Алексей Сергеевич получил от мамы на орехи и отбыл на дачу.
Розовый огонек сигнализации около двери не горел. Тихонов насторожился, но почти сразу учуял запахи Надиных духов и жареной рыбы, которыми тянуло из-под двери. Жена героически готовила ему рыбу, хотя от токсикоза из-за беременности не выносила запах сырой рыбы.
– Надюша! – обрадованный Сергей заглянул на кухню, потирая руки в предвкушении полноценного ужина, а не холостяцкой тушенки или бычков в томате.
– Рано радуешься. Быстренько перекуси и заказывай такси, а то опоздаем.
– Куда? – приуныл он, уже успев представить лежание на диване с книжкой после ужина.
– В гости к Тане. Она достала книги для нас. Я вся в предвкушении. Обещала Ахматову и еще кого-то.
Татьяна, бывшая однокурсница Нади, обладала двумя неоспоримыми достоинствами. Во-первых, у нее был муж повар, который отменно готовил, а во-вторых, она работала в издательстве и доставала книги, которые невозможно купить в книжном.
Тихоновы провели приятный вечер в компании пухленькой суетливой Татьяны – переводчицы с французского и итальянского, на вид женщины легкомысленной, но на деле – начитанной и сведущей в самых неожиданных областях науки и культуры. Она разбиралась даже в устройстве современных кораблей, так как однажды переводила книгу для инженеров-корабелов.
* * *– Родился он действительно в Краснодарском крае, а не на Украине, как мы предполагали. Но это не суть важно. – Трофимов заглянул в блокнот, лежащий перед ним на столе. – Оперативники сходили к нему домой. Старые дома лет десять назад снесли. Выяснили, куда отселили Кондратюков. Короче, нашли его младшую сестру. Больше родственников нет. С ней Анатолий Павлович не общается. Давно утратили связи. Даже когда Кракен вернулся на Родину, родственников искать не пытался.
– Скорее всего, боялся им навредить. – Тихонов прищурился от табачного дыма. Он сидел на краю своего письменного стола и внимательно слушал Николая. – А еще вероятнее, страшно было увидеть, что родственники ему вовсе не обрадуются. Они его считают погибшим. А тут живой труп явится собственной персоной, да еще и с черным шлейфом бегства с немцами и жизни на Западе. Он же не будет родне хвастаться, что работал на советскую разведку. Нет, тут все оправданно и логично.
– Так вот, на Украину Кондратюк попал незадолго до начала войны. Ему исполнилось четырнадцать в сорок первом. Он уехал на каникулы к тетке во Львов.
– Нам было это известно раньше? – наморщил лоб Сергей. – Что-то не припомню про Львов. Он, кажется, упоминал какой-то другой город, из которого сбежал в Германию. Как там?.. – Он подступился к железному Ивану Иванычу, достал из его сейфовых недр листок с автобиографией Кондратюка, шедшей в приложении к служебной записке по поводу Крылова. – Ага. Вот. Перемышль.
– Ну да, Пшемысль. Сейчас он на территории Польши. – Трофимов откинулся на стуле, понимая, к чему клонит напарник. – Думаю, что он и в самом деле уходил через Перемышль. В сорок четвертом немцы бежали из Львова именно по такому маршруту. Кондратюк не врал, просто слегка ретушировал, не всю правду говорил. Лукавил. – Николай снова склонился над присланной из Краснодара справкой. – Сестра его не помнит. Она родилась уже в сорок втором году. Их мать писала письма во Львов одно за другим, но ответа не получала с оккупированной территории. Большинство писем вернулось. Отец Кондратюка погиб. Но это так, к сведению. Главное, есть адрес – город Львов, Галицкая улица, семнадцать, имя тетки – Иванна Петровна Мочер. Теперь надо сделать запрос во Львов. Может, эта тетка еще жива… Чего ты кривишься? – недовольно спросил он. – Что тебя опять не устраивает?
– Смущает, – уточнил Тихонов. – Уже проверяли его биографию несколько лет назад. Почему тогда не выяснили? Где вышел прокол? Расспросить бы оперативников, которые занимались Кракеном в то время.
– Ты же знаешь, нам велели держать рот на замке, не вовлекать никого в расследование, – вздохнул Николай. – Так что, отправляем запрос?
– Давай повременим. Я позвоню Кондратюку, назначу встречу, а после беседы с ним мы сможем сформулировать поручение львовским товарищам более детально.
– Хотелось бы надеяться, – Трофимов излучал тотальный скепсис. – Ну так звони! Надо уже переходить к действиям, в конце-то концов!
– Перейдем, – в успокаивающем жесте поднял ладонь Тихонов, обошел стол и взглянул на календарь. – Так-так, – он набрал номер по телефону спецсвязи, защищенному от прослушиваний. – Дима, здорово! Где наш подопечный сейчас? Дома?.. Угу. Спасибо.
Сергей взялся теперь за городской телефон, набрал номер. Дождался, когда на том конце провода ответили, и бойко заговорил в трубку:
– Анатолий Павлович? Добрый день. Меня зовут Сергей Степанович. Я из Комитета государственной безопасности… Нет, мы с вами не знакомы, но очень хотелось бы… Я о вас много наслышан, и неплохо было бы получить у вас консультацию по некоторым насущным вопросам… Да, вспомнили. И не забывали… Что? Майор… Где? А если я вас приглашу в ресторан?.. В «Арагви», к примеру… Да хоть сегодня вечером, часиков так в семь, устроит? Верно, на улице Горького. У входа в ресторан… Я сам к вам подойду. До встречи.
Повесил трубку и опять потянулся к сигаретам. Закурил. Трофимов ждал. Но Тихонов вместо пересказа слов Кондратюка и его реакции на звонок вдруг сказал сердито:
– Что у тебя за одеколон такой дрянной?
– Ну ты дикий человек, Тихонов! Французский вообще-то.
– Ты меня увидишь диким, если еще раз так надушишься. Такое ощущение, что я напился этого твоего, французского. Прилипло к нёбу.
– Ну не томи! – не выдержал Николай. – Как он отреагировал?
Тихонов подвинул к себе пишущую машинку – гэдээровскую «Эрику», заправил в нее лист бумаги. Поднял глаза на замершего в ожидании Трофимова:
– Вроде обрадовался. Напрягся, но все-таки обрадовался. Словно только и ждал, что про него вспомнят, позвонят. Это хорошо, – задумчиво произнес Тихонов, думая о том, как выстраивать линию поведения с Кондратюком.
Он начал выстукивать на машинке рапорт на выделение денежных средств по девятой статье на оперативные расходы.
– Как думаешь, он сойдет за иностранца?
– Ха! – откликнулся Николай. – Номер не пройдет! Он уже давно наш, советский гражданин.
Тихонов с недовольством начал стучать по клавишам машинки, понимая, что напарник прав, а значит, придется тратить денег вдвое меньше, чем ассигновали бы на организацию встречи с иностранцем. Завтра он приложит к рапорту оплаченный счет.
До выхода на встречу Сергею надо было еще взять в техническом отделе спецсредства, проще говоря, мини-диктофон, чтобы не полагаться на свою, в общем, неплохую память.
Он решил пройтись пешком до ресторана, пытаясь собраться с мыслями. Сергей понимал, что первая встреча пристрелочная. По большому счету, никакой особой информации сразу Кондратюк ему не выложит. Скорее всего, и при второй, и третьей, если до них дойдет дело, откровенничать не станет. Сегодняшняя программа-минимум для Тихонова как раз заключается в том, чтобы дальнейшие встречи состоялись и их было как можно больше, тогда возрастут шансы добыть хоть какие-то козыри против Крылова, да и самого Анатолия Павловича.
Памятуя о работе по Воробьёву, Тихонов понимал, что и маленькая деталь может стать ключом к раскрытию… Мимо по улице Горького проносились автомобили. Народ спешил по домам и на дачи. Проезжали поливальные машины с оранжевыми цистернами. Верная примета – поливалки к дождю. Сергей пожалел, что не захватил зонтик.
Уже издалека он заметил фигуру высокого, статного, слегка полноватого мужчины в темно-сером костюме. Кондратюк был в приподнятом настроении, взволнованно прохаживался вдоль очереди, толпившейся у входа и жаждущей провести вечер в ресторане. Всматривался в подходивших мужчин и снова начинал бродить по тротуару. От ресторана доносились запахи шашлыка и жареного лука.
– Анатолий Павлович! – позвал Сергей, подойдя ближе. – Добрый вечер. Давно ждете?
– Сергей Степаныч? Ну что вы! Я просто раньше пришел. Приятно познакомиться. – Он пожал руку майору с большой пылкостью, заглядывая в глаза, благо они с Тихоновым были почти одного роста. – Думаете, пройдем? – Кондратюк указал на очередь. – Тут вам не Штаты, хотя, знаете ли, и там в популярных ресторанах загодя столик заказывают. Когда это было?! – Он поднял глаза к небу. – Кажется, в прошлой жизни.
– Думаю, у нас есть некоторые преимущества, – Сергей взял Кондратюка под локоток, испытывая неловкость оттого, что Кракен почти вдове старше. Одно дело, видеть дату его рождения на бумаге и совсем другое – осознать это при встрече.
Когда они, миновав очередь, без затруднений попали внутрь ресторана и заняли столик в мраморном зале, Кондратюк заозирался с любопытством:
– Здесь ведь кавказская кухня? Я слыхал, что этот ресторан любил Сталин.
Сергей кивнул и протянул меню Анатолию Павловичу. Оркестранты только начинали свой рабочий вечер. Играли на народных грузинских инструментах – зурне, дудке, на барабане доли. Играли кинтаури, под который так и хотелось танцевать.
– Рекомендую хинкали. Шашлык здесь тоже вкусный, – посоветовал Тихонов. – И соус сацебели к нему можно взять или ткемали со сливами и чесноком.
Кондратюк засмеялся. Положил меню на край стола:
– Я думаю, из этого меню лучше всего мне подойдет только «Боржоми». Впрочем, вы меня ошеломили этими названиями, и я полагаюсь на ваш вкус.
– А что будем пить? – улыбнулся Сергей. – Водка? Коньяк?
– Может, вино? Я по части крепких напитков не очень…
– «Хванчкара», – согласился Тихонов.
Он подумал, что спокойное, довольно раскованное поведение Кондратюка обусловлено его опытом общения с Крыловым в ходе вербовки в Америке и в последующие годы, когда Кракен передавал информацию через того же Крылова, ставшего куратором Анатолия Павловича. Кондратюка нисколько не пугал разговор с офицером госбезопасности. Напротив, если судить по тому, как горели его темно-карие глаза, ситуация его раззадоривала. «Он явно человек авантюрного склада, – определил для себя Сергей. – Нелегалы чаще всего не склонны к авантюризму. Это может быть для них фатально. И в то же время без доли здорового авантюризма нелегалу трудно раздобыть хоть грамм информации для своего Центра».
Тихонов кивнул знакомому официанту и сделал заказ, зная, что последнее время в «Арагви» балуют с пересортицей и могут подавать несвежее, чем страдали все рестораны столицы, но не сомневаясь, что им подадут все самое лучшее. С людьми из его ведомства не рисковали озоровать. Довольно быстро принесли «Боржоми» и вино, лаваш и огромное блюдо с зеленью и овощами.
– Здесь и в самом деле бывал Сталин, – Сергей начал нащупывать нити разговора. – Кстати, ресторан работал и в годы войны. Его тогдашним директором был Лонгиноз Стажадзе, если я не ошибаюсь. Кого тут только не было! Артисты, художники, писатели, космонавты. Видите картины на стенах?
Майор налил вина Анатолию Павловичу и себе, дожидаясь, когда Кондратюк окинет взглядом зал.
– Это произведения Ираклия Тоидзе. Помните плакат времен Великой Отечественной «Родина-мать зовет»? Тоидзе – автор. – Сергей намеренно сводил разговор к событиям сороковых годов, надеясь настроить собеседника на воспоминания. Но тот поморщился и промолчал. – Он писал картины и по произведению Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Видите, вон там, – Тихонов указал рукой. – Тариэл сражается с тигром.
– Вы хорошо знаете литературу и историю, – Кондратюк отпил вина, и оно ему явно понравилось.
– Я историк-архивист по первому образованию.
– А тот плакат, о которым вы упоминали, я увидел уже будучи в Штатах.
«Ну конечно, – подумал Сергей, не пытаясь поймать его на слове – сейчас не время, – он всю войну провел на оккупированной территории. Немцы изолировали горожан от советской пропаганды, первым делом собрали радиотарелки и уничтожили их. Не время на него давить, – повторил Тихонов про себя, – пока только обаять и заинтересовать».
– А я ведь к вам не просто так обратился, – улыбнулся Сергей. – С корыстными целями.
– Почаще бы такая корысть. – Кондратюк провел рукой над столом, где кроме блюда с зеленью стояли уже блюда с шашлыком и хачапури с бараниной. – Жаль такую красоту есть.
– Ну любуются пусть вегетарианцы, а мы – народ простой. – Тихонов подвинул шашлыки поближе к собеседнику.
– Так в чем же состоит ваша корысть?
– Вы ведь работали в ИМЭМО[1]?
– Довелось там поработать, пока меня не прихватили по восемьдесят восьмой. Ну вы, наверное, в курсе дела. – Анатолий Павлович быстро взглянул на Сергея и взялся за шашлык. Очевидно, своими словами он хотел расставить все точки над «i». Продемонстрировать предельную открытость.
Тихонову это показалось немного нарочитым.
– Я думаю, для вас не секрет, что институт находится в зоне нашего повышенного внимания. Кстати, как и та сфера деятельности, которой вы занимались прежде.
– И это правильно, – согласился Кондратюк. – Американцы свои секреты охраняют, по-моему, более тщательно. Нет-нет, – он замахал рукой, – вы не подумайте, что я недооцениваю вашу службу, но, вы же понимаете, я вынужден был работать там, и я находился под наблюдением, если учесть специфику направления, в котором работал. И мне пришлось непросто.
У Сергея на языке вертелась масса ядовитых вопросов, к примеру, хотелось спросить, как хваленые американцы охраняли свои секреты, если у них уводили их из-под носа, и довольно регулярно? Информация, предоставленная Кондратюком, вообще оказалась липой. Может, ему и удалось ее раздобыть не потому, что он такой уж умелый конспиратор, а потому, что спецслужбы оказывали ему содействие? Однако Тихонов сдержал свой порыв.
«Цену набивает», – подумал Сергей, наблюдая, как в стакане с боржоми по стенкам наперегонки бегут пузырьки. Зеленью и мясом пахло очень аппетитно, и на какое-то время собеседники увлеклись едой под песню «Сулико», которую выводили музыканты оркестра. Играли они ее довольно энергично, несмотря на заложенный автором печальный смысл: «Я могилу милой искал, сердце мне томила тоска…»
«Мне тоже томит сердце тоска», – подумал Тихонов, впрочем, испытывая скорее азарт охотника, которому с ветерком принесло запах мирно пасущейся на лужке дичи.
– Сейчас многое изменилось в институте. Вы ведь работали при Иноземцеве? Теперь институт возглавляет Пронин.
– Да! – оживился Кондратюк, сел поудобнее, расстегнул пиджак. – Вы знаете, я был не в Москве, когда Николай Николаевич умер… Хороший специалист, как мне кажется. А вы собираетесь, выражаясь религиозной терминологией, окормлять институт профессионально?
– Наверное, придется… – Тихонов продемонстрировал отсутствие энтузиазма по поводу предстоящей работы в контрразведывательном сопровождении такой разношерстной организации как ИМЭМО. Самая уязвимая для вербовки публика там работает – частые поездки за границу, чеки, шмотки, соблазны, апломб. При этом довольно обширные знания, секретность…
– И чем я могу быть полезен?
– Вы человек наблюдательный. Меня интересуют подводные течения в институте. Атмосфера. Может, вы охарактеризовали бы некоторых сотрудников, с которыми работали и которые до сих пор трудятся в институте?
– Да я с удовольствием. Но уже не так много помню. Я проработал там года четыре-пять. Потом, извините, сел, – он развел руками, и в его голосе прозвучал укор. – Меня выпустили по УДО, а так бы… ведь семь лет присудили.
Говорил Кондратюк практически без акцента, хотя, если судить по отчетам контрразведчиков, работавших с ним сразу по приезду из Америки, тогда он говорил плоховато. Русский не забыл, но английский акцент неистребимо пристал к нему. Зато после отсидки Анатолий Павлович не только почти избавился от акцента, но и обогатил свою лексику русским народным. По делу и без пересыпал речь солеными словечками.
Тихонов промолчал и подлил ему вина.
– В ИМЭМО, в мою бытность там, очень активно начали работать с англичанами. Готовили договора по атомному машиностроению и в химической отрасли. Это, так сказать, были зоны моей ответственности. СССР и Великобритания работали над… – Кондратюк призадумался, – порядка сорока различных тем разрабатывали, и не только с нашим институтом. Довольно часто их делегации к нам приезжали. Меня подключали к переговорам и в качестве специалиста, и в качестве переводчика.
– Это очень любопытно. Вы могли бы нам здорово помочь. Но нам с вами придется встретиться еще не раз.
– Я с радостью. У меня много свободного времени. Я – пенсионер. Хотя звучит смешно. Я еще полон сил и энергии. Мог бы быть вам более полезен.
– Посмотрим, возможно, что и правда мы сделаем наше сотрудничество максимально плодотворным. И для вас, и для нас. – Он подкинул Кракену «приманку»-надежду на оперативное сотрудничество.
Анатолий Павлович явно рвался в бой и хотел тряхнуть стариной, если за этим не стояло нечто большее. Например, желание втереться в доверие к молодому, наверняка неопытному сотруднику госбезопасности, так удачно и неожиданно свалившемуся ему на голову. Можно тянуть из чекиста информацию по крупицам, по оговоркам и, чем черт не шутит, завербовать его – Тихонова.
«Хорошо бы попытался, – размечтался Сергей. – Тогда он себя и выдаст. Но это было бы слишком просто. Опытный нелегал, отсидевший в тюрьме, вряд ли так легко себя выдаст. Станет присматриваться ко мне долго и настойчиво. Будет прощупывать. Я его, он – меня. Если он и проколется, только в силу возраста. Впрочем, он чертовски бодрый, совсем еще не старик. Фору многим даст».
Тихонов недавно вычитал в толстом журнале, что аргентинское танго в начале девятнадцатого века танцевали мужчины в паре. Ему невольно пришло на ум, что с Кондратюком тоже придется танцевать, совершенствуясь в процессе…
Анатолий Павлович подался вперед и сказал тихо:
– Я владею навыками конспирации.
– Не сомневаюсь, – серьезно откликнулся Сергей. – Но нам скорее понадобится ваш безупречный английский язык и манеры иностранца, чем навыки разведчика. – Тихонов намеренно не назвал его шпионом. – Мы не станем вами рисковать.
– Ну пощекотать нервы порой бывает приятно. Бодрит, знаете ли! – Он рассмеялся. Щеки у него раскраснелись от вина и от интригующего разговора.
– Вы ведь давно уже в Союзе? – Сергей решил отойти от темы сотрудничества, чтобы Кракен понадежнее заглотил приманку. – Уже привыкли к нашей жизни?
– Да уж, в полной мере. – Кондратюк скомкал салфетку, и было понятно, что несколько лет заключения для него не прошли даром. Обиду все-таки затаил. – Уже здесь, на Родине, – с нажимом уточнил он, – двадцать лет, даже чуть больше.
– Это я к тому, что акцент у вас все же сохраняется. А вы только английским так хорошо владеете или я могу рассчитывать на большее?
– Разве вы не видели мою анкету? – чуть приподнял брови Анатолий Павлович.
– Вы, наверное, догадываетесь, как у нас коллеги «любят» делиться информацией, – развел руками Сергей.
– Я неплохо знаю немецкий.
– Sie kennen die deutsche Sprache? Stellen sie sich vor, auch ich spreche deutsch![2]
– Haben Sie eine gute Aussprache. Ich unterrichtete die Sprache in der Schule. Designt Sprache bereits in Deutschland.[3]
– Wie kamen sie nach Deutschland[4]? – не удержавшись, спросил Тихонов, хотя это противоречило той линии поведения, которую он выбрал для себя, когда собирался на встречу с Кракеном. Его изумила легкость, с какой говорил по-немецки собеседник. – Nach seinem Willen[5]?
– Ну как вам сказать? Не совсем по своей, – эта тема ему явно не понравилась, и он перешел на русский. – Я просто хотел учиться. Разве это предосудительно? А во время войны я был и вовсе подростком. Прошло почти полвека. Я уже мало что помню. Скитался, голодал…
– К счастью, я родился после войны, – сочувственно кивнул Сергей. – Вы говорите как настоящий немец. Вот только не пойму, какой у вас диалект. Так и не научился их распознавать.
– Да я тоже, – отмахнулся Анатолий Павлович. – Учился в Германии недолго в университете.
– В самом деле? В каком же?
– Да совсем недолго, – отмахнулся Кондратюк, избежав прямого ответа. – Я считаю, что полноценное образование получил только в Штатах. В университете Нэшвилла на химфаке. Образование там, я вам скажу, в большей степени практическое, чем академическое. Огромные лаборатории, оборудование по последнему слову техники, свобода доступа к реактивам.
По-видимому, Анатолий Павлович сел на любимого конька. И до конца ужина, не останавливаясь, расписывал преимущества образования за границей, рассказывал, как едва не подорвал лабораторию в университете своими экспериментами, которые легли в основу его дальнейших разработок в области твердого ракетного топлива. Его чуть не выгнали из университета и тем не менее после химфака пригласили работать в один из научных центров США, занимавшийся ракетно-ядерными исследованиями, имеющий непосредственное отношение к министерству обороны.
Тихонов заказал чай и гозинаки на сладкое, размышляя, каким образом юный беженец из Советского Союза смог поступить в университет в Германии, о котором Анатолий Павлович мельком обмолвился? Как затем перебрался в Штаты, выучился там на химика и с учетом нешуточных проверок, проводимых в подобных заведениях, попал в научный центр оборонного ведомства? Видимо, перед Сергеем сейчас сидел гений. Но тогда почему его исследования привели советских ученых в глухой тупик?..
Собеседником Кондратюк оказался интересным, и Тихонову при всей его начитанности порой не так просто было поддерживать разговор с ним на уровне. Он все же относил себя более к гуманитариям, к лирикам, чем к физикам. Приходилось поднапрячь извилины. Однако оба они остались довольны совместно проведенным вечером. Каждый по своим причинам. Установление первого контакта прошло даже активнее и продуктивнее, чем рассчитывал Сергей.
Они распрощались у метро, договорившись встретиться в скором времени.
Уже полупустые вагоны метро неслись по черным тоннелям с большой скоростью, словно и они спешили по домам – в пропахшие машинным маслом теплые депо. По полу катался пустой бумажный стаканчик из-под фруктово-ягодного мороженого за девять копеек, вгоняя Сергея в задумчивое, почти медитативное состояние.
Тихонов отключил диктофон еще в «Арагви», но разговор и так, фраза за фразой, слово за словом, прокручивался в его голове. Встреча оставила двоякое впечатление. Сергей прислушивался к себе и пытался понять, что перевешивает – симпатия к Кондратюку – человеку умному, дерзкому, не воспринявшему «урок» отсидки и разговаривавшему слишком смело с сотрудником госбезопасности? Или все же неприязнь, возникшая после слов Анатолия Павловича о его добровольном уходе на Запад с немцами?
Дождь прошел, пока Тихонов сидел в ресторане с Кондратюком. Воздух стал пронзительно свежим, и Сергей решил пройтись до дома пешком, выйдя из метро.
Свет фонарей, отраженный в лужах, словно растопленное масло, расплылся по асфальту и дрожал вместе с поверхностью луж от легкого ветерка. Под козырьком подъезда пели под гитару мальчишки ломающимися гнусавыми подростковыми голосами. Ежась, подняв воротник пиджака, Тихонов уже в лифте никак не мог согреться. Прислонился затылком к пластиковой панели лифтовой кабины, пока лифт сонно взбирался на восьмой этаж, и думал, что было бы теперь с Россией, если бы во время войны все молодые парни вот так, как Кондратюк, стремились «учиться»? Наверное, пацаны во дворе пели бы сейчас по-немецки.
– По-немецки, – повторил вслух Сергей и подумал: «Какой же все-таки у Кондратюка диалект? Что-то в этом есть».
* * *Утром, первым делом отчитавшись по вчерашнему мероприятию, Тихонов попросил в техническом управлении, чтобы вчерашний коротенький диалог на немецком перезаписали на отдельную кассету. Он поехал в МГИМО на проспект Вернадского, куда два года назад переехал институт. К ректору Ричарду Овинникову не попал, на месте застал проректора по науке. Тот, вникнув в суть проблемы, вызвал к себе в кабинет одного из старейших преподавателей немецкого.