- -
- 100%
- +
В сером в полоску костюме-тройке профессор Станислав Михайлович выглядел импозантно. Он слегка приподнял седую косматую бровь, узнав, из какого ведомства гость.
– И чем же могу помочь, молодой человек? – он жестом предложил сесть.
Проректор деликатно удалился, оставив их в своем кабинете.
– Вот послушайте. – Тихонов положил на полированную поверхность стола диктофон и нажал клавишу.
Станислав Михайлович склонил набок лысоватую голову, увенчанную пучками седых волос на затылке и над ушами. Запись быстро закончилась.
– Я так понимаю, вам не перевод нужен этого незатейливого диалога? А что тогда? Один из них, – он ткнул пальцем в сторону диктофона, – русский, второй, похоже, немец из Саксонии.
Тихонов чувствовал себя восторженным зрителем в цирке, перед которым бескровно распиливают живую женщину.
– Который из них русский? – все же уточнил Сергей.
– Кто первым заговорил, тот русский, – после паузы ответил профессор.
– Почему вы считаете, что второй – немец? По каким признакам вы так решили?
Улыбнувшись снисходительно, Станислав Михайлович положил руки на стол, переплел пальцы, собираясь с мыслями.
– Вы знаете, что такое кокни?
– Ну это в Англии, жители Лондона, не слишком богатые и не слишком интеллектуальные. Они разговаривают на своем диалекте – кокни.
– Да, – оживился профессор, понимая, что перед ним не полный профан. – Это не совсем правомерное сравнение. Но все же… Саксонский в Германии высмеивают так же, как кокни в Великобритании, где его иногда называют мокни, пародируя в юмористических передачах. Верхнесаксонский принадлежит к средневерхненемецкому. Ошибиться невозможно. Они смягчают твердые согласные, говорят слегка нараспев – тянут гласные. Мягким «э» стараются заменить все гласные. Звонко произносят «к», «т» и «п». Включите еще раз, пожалуйста.
Станислав Михайлович смешно оттопырил край уха двумя пальцами, вслушиваясь.
– У меня ощущение, что этот человек первоначально говорил на Hochdeutsch – классическом немецком, литературном. Возможно, родился в одном городе, а в подростковом возрасте переехал в Саксонию.
– А как вы определили, что он раньше говорил иначе?
– У саксонцев манера недоговаривать половину предложения, дополняя остальное мимикой. А этот человек строит предложения правильно, академически. Впрочем, может быть все по-другому. Он родился в Саксонии, но получил образование в других районах Германии и стал говорить более классически, однако скрыть языковое происхождение ему сложно.
– А конкретнее вы могли бы сказать? Саксония – это ведь не один город. Если человек утверждает, что он учился в университете, какой вы могли бы назвать с учетом его лингвистических особенностей?
– Ну это сложнее. Если принять во внимание, что он учился в Саксонии и упоминал именно университет, то, скорее всего, Лейпцигский.
Тихонов покачал головой. Вряд ли речь шла о Лейпциге, ведь в 1949 году этот город оказался в ГДР. А оттуда попасть в США у Кондратюка уже не получилось бы. Правда, он мог уехать из Германии до разделения, что соответствует его анкете. Анатолий Павлович писал, что перебрался в Штаты в 1947 году.
– Кстати, – вывел его из задумчивости профессор, – Вальтер Ульбрихт[6] так и не избавился от саксонского диалекта.
– Станислав Михайлович, вы мне здорово помогли. Но я ведь формалист по долгу службы. Вы не могли бы перенести на бумагу этот диалог, добавив ваши комментарии и компетентное заключение? Но только по второму говорящему. Первого не надо комментировать. Боюсь, что в данном случае ваши комментарии будут нелестными для меня.
– Ах, это вы! То-то голос показался мне знакомым, – пряча улыбку, опустил голову профессор.
– Что, мой немецкий так плох?
– Вовсе нет, – довольно искренне ответил преподаватель. – Вас, насколько я знаю, хорошо учат. Позвольте, – он указал на стопку чистых листов, лежащих рядом с Тихоновым на углу стола, – я напишу вам справочку. А для наглядности дам некоторые слова, произнесенные вашим собеседником, в транскрипции.
– И подпишитесь, пожалуйста, с вашими учеными степенями, регалиями, – смущенно попросил Тихонов.
– Можно печать у секретаря шлепнуть, – подсказал профессор сочувственно, не иронизируя, а догадываясь, что каждая бумажка для чекистов должна иметь серьезный фундамент, чтобы делать на ее основе выводы, которые порой приводят некоторых индивидуумов к расстрельной статье.
С подписанной профессором бумагой в папке Тихонов чувствовал себя увереннее. Уже что-то! Можно обосновать руководству свое стремление поехать в командировку во Львов. Сергей предвидел отказ и собирался отстаивать свою позицию.
По дороге на Лубянку он купил пломбир за сорок восемь копеек и два больших бублика. Сегодня солнце припекало после вчерашнего дождя, и хотелось перекусить чем-нибудь полегче.
Трофимов достал из шкафа две тарелки, по-братски разделил брусок мороженого и с удовольствием принялся есть свою половину и румяный бублик с темно-коричневой коркой, присыпанный маком.
– Чай поставь, – с набитым ртом попросил он. – Что ты выходил? Смотрю, принес что-то в клювике.
– Читай, – Сергей положил перед ним справку от профессора и предостерег: – Не заляпай!
Николай скосил глаза на бумагу и прочел. Закинул руки за голову, дожевывая бублик:
– А что встреча в целом?
Тихонов дал ему почитать свой отчет, напечатанный еще утром на шумной «Эрике». Ему было интересно услышать комментарии напарника. Николай порой отличался резкостью суждений и нетривиальным взглядом на вещи.
– Мне кажется, он у тебя вызвал симпатию, как и ты у него, – Трофимов пожал плечами. – И несмотря на это, ты уперся рогом, что он нелегал, раз побежал с утра пораньше в МГИМО. Что доказывает его знание немецкого? Он и по-английски шпарит так, как нам и не снилось. Сам посуди, он прожил в Германии как минимум года два, а то и три. В школе учил немецкий. Способный парень. Тем более если поучился в университете…
– Вот! – воскликнул Тихонов и засмеялся, потому что от его неожиданного возгласа Николай испуганно вздрогнул. – Ты себе можешь представить советского мальчишку в то время в нацистской Германии? Если он ушел добровольно, то от этого не стал бы героем для фашистов – не той расы и без документов, – Сергей покачал головой. – Потом он с поразительной легкостью перебрался в США. Там поступил в университет, уже владея английским языком, судя по всему.
– Думаешь, его завербовали еще тогда, в Германии? – задумавшись, спросил Николай. – Неужели еще BND?
– Нет, брат, тогда это могла быть только Организация Гелена. BND создали позже, в начале пятидесятых. В то время Кондратюк уже был в Штатах. ГеленОрг[7] финансировали американцы – это так. Вот тут и может быть связь. Но по времени все-таки нестыковка… – Сергей потер шею и поморщился. – Тут собака и зарыта. А у тебя какие новости?
– А, – отмахнулся Николай, – все то же! Уехал наш объект в Питер. Все там на ногах, как сообщает Окунев. А что толку? Крылов все чует, как волк, нигде ни слова лишнего. Матерится только безбожно. Наши всё стенографируют. Мат-перемат. С любовницей забавляется. Была охота за его игрищами наблюдать…
– А что жена Кондратюка? Японка эта… Кстати, ты обратил внимание, что детей у них нет?
– Намекаешь, что нелегалам детей заводить не положено? Ну это не подтверждение… А с его женой забавная история. У нее тьма-тьмущая родственников во Франции, и она в огромных количествах шлет им письма. Ты же понимаешь, – Николай подмигнул. – Наши с ума сходят, ищут микроточку. Да и письма – тарабарщина сплошная, смесь французского с японскими иероглифами. По моим сведениям, она рассылала письма и в то время, когда они прилетели в Москву. Коллеги Московского управления были завалены работой только из-за одних ее писем. Лампами просвечивали, пытались выявить тайнопись, а уж про эзопов язык и лингвистический анализ я молчу.
– Что если эзопов язык присутствует, просто мы его не расшифровали? Хороший вид связи, через Францию – это для отвода глаз. А в Париже или сидит человек, который переправляет письма в США, или передает их в американское посольство.
– И что, по-твоему, Кракен может им сейчас передавать? Что он может знать? Размер пенсии советских граждан? Как записаться в поликлинику? – ерничал Трофимов.
– Брось! Да, утратил он прежние позиции. В ИМЭМО был в гораздо более выгодном положении. И все же ты прекрасно понимаешь, разведчик из любой ситуации выжмет информацию. Хотя бы по наводке своего Центра познакомится с соседом по дому, а тот, к примеру, ветеран-ядерщик. Улавливаешь?
– Угу, я улавливаю, что дело Кракена, отправленное в архив и покрытое паутиной, доставит нам массу хлопот. Оно разрастается, как на дрожжах. Теперь придется отрабатывать все случайные связи Кондратюка. Может, и этот его переезд на новую квартиру обусловлен не желанием улучшить жилплощадь, а интересными соседями в новом доме? И кстати, желанием избавиться от прослушки, которой та квартира была нашпигована.
Тихонов прошелся по кабинету и, закурив, смотрел, как закипает вода для чая на подоконнике. Он обернулся к Николаю, наморщив высокий лоб:
– Одного я не пойму, неужели всеми этими вопросами в свое время не задавались контрразведчики, принявшие Кондратюка, прибывшего из-за бугра? Невнимательно отработали?
– Кто знает, – пожал плечами Трофимов. – Может, их по рукам били, зная, кто его вербовал. Крылов тогда уже звездочки внеочередные хватал на лету. За Кракена ему дали орден «Знак Почета». Вообще, как я понял из тех отчетов коллег, к каким нам дали допуск, они рассматривали Кракена под другим углом зрения, если можно так выразиться. Персону Крылова не ставили под сомнение, а исходили из того, что Кондратюк взаимодействовал с церэушниками и якобы фальшивку с разработками твердого ракетного топлива он нашим втюхал именно с подачи ЦРУ.
– Да, версия, мягко говоря, усеченная. В контексте того расследования Крылов – жертва. А мы будем исходить из другого. Крылов – полноценный участник действа. Он попался к церэушникам на крючок, будучи в первой командировке под видом стажера Колумбийского университета.
– Это по программе Фулбрайта[8]? – уточнил Трофимов, усевшись поудобнее, приготовившись к мозговому штурму, который вознамерился устроить Тихонов. – Допустим. Ну и к чему эти гадания на кофейной гуще? Фактиков-то нет!
– «Фактики» будут. Но их надо искать, исходя из какой-то версии. Как развивались события с пятьдесят девятого года? А еще лучше с сороковых годов.
– Эк тебя кинуло! – присвистнул Николай. – Ты, как я погляжу, мечтатель. Каким образом ты собираешься узнавать? Даже если бы мы имели доступ к личному делу Крылова, там нет его чистосердечного признания, когда и при каких обстоятельствах его завербовали.
– Мы вынуждены строить догадки, чтобы определить, на каком этапе, исходя из нашей версии, мы сможем вычленить слабое звено, проколы Кондратюка или Крылова, благодаря которым удастся найти материальные доказательства их вины. Кондратюка как нелегала, а Крылова как предателя.
– Слишком мудрено. А если приблизить все это к нашим реалиям, переложить твои теоретические выкладки на банальный язык рапортов, справок, отчетов? Ведь с нас потребуют. От нас ждут результата. Не хотелось бы опростоволоситься. – Николай пригладил светлые волосы на макушке, словно ему надавали подзатыльников за плохую работу.
– Тщеславный ты тип, Николай! – укорил Сергей. Он испытывал волнение, как тогда, когда они с Трофимовым очень близко подобрались к кульминации разоблачения Воробьёва. Хотя в нынешнем деле до кульминации далеко.
– Так все-таки, что насчет конкретики? Давай направим хотя бы запрос во Львов.
– Я планирую поехать туда лично. Не хочется получить формальную отписку.
– Схлопочешь выговор за проволочки, и мне прилетит за компанию, – пожал плечами Николай. – Думаешь, руководство даст тебе добро на командировку?
* * *У трапа самолета стояла черная «Волга», блестевшая на солнце. Тихонов заметил ее еще из иллюминатора. С усмешкой подумал, что телеграмма за подписью председателя КГБ СССР наделала переполох в местном УКГБ. Старшему оперуполномоченному майору КГБ Сергею Степановичу Тихонову львовские коллеги теперь должны оказывать всестороннюю помощь.
Какая-то женщина на выходе из салона самолета рассыпала авоську с яблоками, и в проходе вышел затор. Пока яблоки собирали, Тихонов облокотился о спинку одного из кресел и бросил взгляд в иллюминатор. Увидел, как ожидавший его оперативник торопливо надевает пиджак, лежавший на заднем сиденье, поправляет галстук и приглаживает волосы, склонившись к боковому зеркалу машины.
Встречающий русоволосый, невысокий, крепкий молодой контрразведчик с распахнутыми синими глазами оказался в одном звании с Тихоновым. Но для УКГБ майор из главка – это почти что полковник.
В разных городах Союза, ожидая чекистов из Москвы, местные коллеги до конца не могли быть уверены, не проверяют ли их приезжие столичные гости. Одно дело, как они обозначили цель командировки, и совсем другое – истинные задачи. Эта настороженность порой здорово мешала работе.
– Сергей Степанович!
Когда Тихонов с небольшим, но пузатым портфелем приблизился к «Волге», крепыш с радостной улыбкой протянул руку.
– Товарищ майор, с приездом. Разрешите представиться? Майор Плигин. Меня прикрепили к вам на время вашей командировки.
– Как вас по имени-отчеству? – смущенно пожал ему руку Сергей. Он испытывал легкую неловкость, понимая вынужденность поведения коллеги.
Несмотря на свое могучее телосложение, смущался Плигин, как барышня, даже покраснел.
– Меня зовут Егор Дмитрич. Садитесь! – Плигин распахнул перед ним заднюю дверцу. Салатовая шторка на стекле дверцы затрепетала от ветерка. Прилетевшие вместе с Тихоновым пассажиры с любопытством оглядывались на черную «Волгу». – Сначала в гостиницу? Заселитесь, пообедаем… Или на квартиру, обсудить наши дела?
– В гостиницу позже. Я довольно ограничен во времени и чем быстрее порешаю дела, тем лучше.
Они проехали мимо здания аэровокзала с утонченной башенкой и колоннами фасада, построенными на античный манер. Сергей чуть опустил оконное стекло, и горячий упругий ветер пульсирующими волнами врывался в салон.
Львов напомнил Тихонову и Прагу, и Прибалтику. Рыжие черепичные и металлические крыши, архитектура с европейским влиянием Австро-Венгрии и Польши. Трамвайные рельсы на мощенных камнем улицах, казалось, держали город, как ванты держат мост.
– Прагу напоминает, – пробормотал Тихонов.
– Вы там бывали? – с любопытством повернул голову Плигин, сидевший рядом с шофером.
– Жарковато. – Сергей ослабил узел галстука. – Остановите-ка, – попросил он, указав на ряд серых автоматов с газировкой на углу улицы.
Вышел из машины и, бросив трехкопеечную монетку в щель автомата, с наслаждением напился из граненого стакана.
Почему-то пришли на ум слова гитлеровского генерала Рейнхарда Гелена из его книги воспоминаний, которую Тихонов читал в оригинале: «Наших солдат повсюду – в северных и южных районах, на Украине и в Белоруссии, да и в других местах – население встречало как освободителей».
Вскоре немцы начали зверствовать, не считаясь с лояльностью белорусов и украинцев, что вызвало активное партизанское движение. Гелен считал, что необходимо использовать лояльность населения, таящего обиды на советскую власть, активнее взращивать власовцев, но Гитлер имел другое мнение по поводу русских коллаборационистов. К счастью, для Советского Союза. Да и надежды Гелена относительно русских казались Тихонову слишком умозрительными, даже эфемерными.
Он с трудом стряхнул с себя наваждение, словно войной дохнуло в лицо, той страшной битвой с серым фашистским воплощением смерти, нахлынувшим на страну и оказавшимся не слабее библейского всемирного потопа.
Плигин вылез из машины вслед за московским гостем. Тоже бросил монетку в автомат и опрокинул в себя стакан газировки. Покосился на Тихонова.
Затем они уже без остановок доехали до конспиративной квартиры в старом львовском районе. По дороге Плигин только один раз заговорил, когда они проезжали мимо мрачного забора, увитого поверху огромными витками колючей проволоки, напоминающими причудливые вороньи гнезда.
– Здесь был Яновский концлагерь. Сейчас тут исправительная колония.
Сергей кивнул. Он знал, какие зверства в концлагере устраивали фашисты. Скольких они уничтожили неподалеку от лагеря под песчаной горкой… Вид этих серых зданий, источавших даже на расстоянии страх и боль, не исчезнувших за годы, прошедшие после войны, настроения не улучшил.
Тихонов вдруг засомневался, правильно ли он сорвался сюда из Москвы. Что он узнает такого? С чем идти на доклад к зампреду? Послали бы запрос, как предлагал Трофимов. Какой-нибудь местный опер, вот хотя бы Плигин, добросовестно все разузнал бы.
В конспиративной квартире в пятиэтажке с железной красной крышей в окна заглядывали ветви деревьев. Район зеленый, тихий. Старушки в панамках сидели у подъездов неизменными часовыми.
Двухкомнатая небольшая квартирка с цветочками в ящике на маленьком балконе. Плигин снял с охраны, позвонив на пульт. Прошли в гостиную.
– Сергей Степанович, есть хотите? На кухне все приготовлено, – предложил Плигин.
– Давайте чуть позже. А сейчас к делу.
– Меня попросили установить к вашему приезду, кто проживает по адресу Галицкая, семнадцать. Вот список жильцов. – Егор достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок и протянул Тихонову.
Фамилии Мочер Сергей в списке не нашел. «А чего я ожидал? – Он отер лоб носовым платком. – Что тетка до сих пор жива и ждет меня с распростертыми объятиями, чтобы поведать, как ее любимый племянник ушел с немцами в поисках знаний?» Тихонов вздохнул.
– Егор Дмитрич, надо, чтобы как можно меньше людей знало, кого я здесь ищу. Это ясно?
– Так точно, – с готовностью ответил Плигин, но, наткнувшись на снисходительный взгляд Тихонова, попытался расслабиться, как по команде «Вольно». – Сергей Степаныч, я вижу, вас список не устраивает. Там нет нужного человека?
Если предположить, что Крылов тот, за кого его принимают – предатель, то он мог, обладая связями, периодически обзванивать своих знакомых в УКГБ Краснодара или Львова, чтобы узнать, не интересуется ли кто его бывшим агентом Кракеном. Или давать такое поручение своим верным подчиненным, чтобы не светиться самому.
Не встречаясь с Кондратюком и вроде бы никак не контактируя, он тем не менее по просьбе ЦРУ мог до сих пор оберегать Анатолия Павловича от подозрений со стороны контрразведки, чтобы коллеги не нашли подтверждений работы Кракена в качестве нелегального разведчика.
Тихонов не исключал, что Крылов знает подлинную биографию Кондратюка, знает о тетке во Львове, из дома которой Кракен ушел с немцами. Чтобы гасить «пожар» в самом зачатке, Крылов мог контролировать ключевые адреса. Наверняка не сам, а через мелких посредников, работающих втемную и сообщающих о повышенном интересе. Генералу необходимо прикрывать Кондратюка, чтобы не погореть самому.
Сергей подумал, реально или нет выявить этих людей и связь их с Крыловом, но понял, что это практически невозможно. Слишком трудно, затратно, без уверенности в успехе, если Крылов чист. Все время приходится держать в уме вероятность его невиновности.
– На Галицкой, семнадцать во время войны жила Иванна Петровна Мочер. Мне надо ее найти. Если жива. Или ее родственников – детей, мужа, братьев, сестер, проживающих в городе. В этом доме, если Мочер не переезжала, могут быть ее близкие, под другими фамилиями. Интересуют меня и те люди, кто оставался на Галицкой во время фашистской оккупации. – Тихонов снова промокнул лоб платком. – Сколько сейчас градусов?
– Двадцать четыре – двадцать пять. У нас тут влажность высокая, поэтому душно, – Плигин сделал для себя пометки в блокноте. – Сергей Степаныч, как мне действовать, если я выявлю этих людей? Вызвать их в Управление?
– Ни в коем случае! Никакой суеты и шума. Сначала вы мне просто доложите по результатам. Если поиски будут успешными, то… Ну тогда и решим.
Кирпичное светлое здание гостиницы «Интурист» с высокой мансардой и с видом на площадь с памятником Мицкевичу производило впечатление дорогого заведения. Старинная архитектура девятнадцатого века. В холле все сверкало от чистоты и мраморной облицовки. Колонны и чугунное литье на перилах создавали ощущение монументальности.
Тихонова заселили на третий этаж под мансардой, в просторный номер с ковром на полу, с высоченным потолком, с письменным столом у окна, из которого открывался вид на старый Львiв. Сергей опять подумал об отпуске и о том, что неплохо бы оказаться в этом номере с Надей и Лешкой. Походили бы по старым улицам древнего города…
Отмахнувшись от мечтаний, Сергей вспомнил о здании концлагеря, мимо которого сегодня проезжали. А ведь в этой гостинице наверняка обитало высшее командование немцев во время оккупации. Ходили по коридорам, выкрикивали «Хайль!», приветствуя друг друга…
К вечеру Егор позвонил в номер и сообщил, что всю информацию уже собрал.
– Завтра утром часиков в девять встретимся в вестибюле гостиницы, – назначил Тихонов.
– А я думал, вы приедете туда, где мы сегодня были, – намекнул на конспиративную квартиру Плигин. – Вы же запомнили адрес?
– Адрес я помню, – Тихонов потер лоб и решил: – Не стоит. Приезжайте сюда. Надо посмотреть, что вы там добыли. Оперативно сработали.
– Хотите сказать, тяп-ляп? – обиделся Егор. – Зря так думаете!
– До завтра, – улыбнулся Тихонов.
Плигин ждал его утром внизу – бодрый, в отглаженном костюме (видно, супруга расстаралась), но немного напряженный, готовый доказывать свою расторопность. Они сели на диванчик у окна. Особого оживления в холле не наблюдалось. Группа туристов из Франции только что уехала на автобусе на экскурсию. Французов, конечно, сопровождал сотрудник УКГБ, а Егор, предупрежденный о повышенной конспирации, ерзал, опасаясь быть замеченным и узнанным коллегами. Потом придется отвечать на вопросы.
– Значит так, Иванна Мочер умерла в восемьдесят пятом. Замужем не была, детей нет. Но я подошел к вопросу творчески.
– То есть? – заволновался Тихонов.
– Узнал, где она работала во время войны. Я так понял, что вас именно этот период интересует. Мочер была официанткой в одном из ресторанов города. Я проявил небольшую инициативу и подъехал в ресторан, в отдел кадров. Представился журналистом газеты, сказал, что собираю материалы о старейших работниках общепита. В общем, навел туману. И представьте себе, удача. Заговорил я про Мочер, дескать, она начала с официантки, а на пенсию вышла завпроизводством – одна из почетных работниц ресторана, и я хочу про нее узнать поподробнее. Кто бы мог рассказать, кто ее помнит? И вдруг выяснилось, что бывший шеф-повар ресторана, девяностолетний старик, ее сожитель. Они не регистрировались, чтобы не попасть под статью двадцатую КЗоТа. Она жила у него последние годы. Вот адрес Николая Васильевича Федоренко. Мне сказали, что он не страдает склерозом, адекватный старик и с удовольствием пообщается. – Плигин смущенно улыбнулся. – Только предупредили, что разговорчивее он будет, если ему бутылку водки купить.
– Купим, – без тени улыбки ответил Сергей. – Вы договорились о встрече?
– Со стариком? Нет еще. Есть его домашний телефон. Можно отсюда позвонить.
– А что насчет соседей?
Егор понял, о чем спрашивает Тихонов.
– Только одна женщина осталась на данный момент в доме на Галицкой из тех, кто пережил войну под немцами. Мария Ильинична Глазова.
Сергей подумал, что Плигин расторопный и толковый парень. Такому бы в Москве работать…
Старый паркет в квартире скрипел неимоверно, подчеркивая, что дом старый и хозяин старый – и они просто доживают свой век. Грустное впечатление производило жилище Федоренко с попыткой на опрятность, когда уже нет физических сил, но остается чувство собственного достоинства. Стойкий запах корвалола и нафталина довершали картину упадка. Облезлый ковер на стене спускался на тахту, стоящую под ним. Над ковром два выцветших портрета мужчины и женщины, наверное, родители хозяина, фотографии поверху украшены искусственными бумажными цветами. На столике под телефонным аппаратом лежит ворох рецептов. Посуда в горке запылилась – давно тут не принимали гостей.
Николай Васильевич, тощий старик, прошаркал по коридору, постукивая тростью по рассохшемуся паркету, обрадованный нежданным гостям.
– Проходите в зал, – пригласил он и указал на два потертых кресла, когда они вошли.
– Николай Васильевич! – громко сказал Плигин, опасаясь, что хозяин глуховат. – Мы к вам не с пустыми руками. – Он протянул ему пакет, в котором по настоянию Тихонова кроме бутылки водки лежали еще фрукты и овощи. – Директор вашего ресторана настоятельно советовал нам побеседовать с вами.
Федоренко заглянул в пакет, потер руки и, удалившись ненадолго на кухню, вернулся с подносом, который ловко нес на одной руке. На подносе лежали на блюде бутерброды и стояли водочные стопки. Бутерброды выглядели аппетитно, свои поварские навыки старик явно не утратил.